Текст книги "После развода. Не надо слов, не надо паники (СИ)"
Автор книги: Элен Блио
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)
Лёшка был готов ждать, но я знала, что ему тоже хочется.
Он так же обнял меня тогда. Подошел сзади. Прижал к себе.
Я была уверена, что он думает также, как я.
О семье.
О собственном доме.
О том, что после ужина мы займёмся любовью.
Так и произошло тогда.
Но семьей мы не стали.
Увы?
– Аня…
– Давай чаю попьём.
– Скажи, что ты хочешь жить, а?
– Что?
Его вопрос бьёт больно.
– Скажи, что ты хочешь жить. Хочешь, чтобы операция прошла успешно, чтобы всё это осталось в прошлом, хочешь двигаться вперед, любить, мир посмотреть, родить еще ребёнка.
– Нет. Родить точно нет.
– Хорошо, можно найти суррогатную.
– Что? – перебиваю, – Нет Лёш, нет! Детей я точно не готова рожать и воспитывать.
Мне хватило.
– То есть, от меня детей не хочешь?
Он поворачивает меня к себе, улыбается как-то криво, в глазах такая тоска.
От него.
Детей.
Больно сейчас.
Тогда хотела. Тогда казалось, мир раскололся. Тогда умирала.
Сейчас…
Чуть отстраняюсь, выставляя между нами ладони.
– Я хочу жить, Леш. Но я хочу по своим правилам, понимаешь?
– Нет.
– Так пойми. Хочу сама решать, куда мне ехать, в Эмираты или на Камчатку. Хочу побыть с собой. Понять, кто я такая. Знаешь, когда-то я знала кто я. Была уверена, что знаю это твёрдо. А сейчас….
Я говорю это искренне.
Это было.
Я была целеустремленной девушкой. Я хотела учиться. Потом работать. Семью хотела. Детей. Хотела быть женой и матерью. Стала. Позиционировала себя именно так. Я – человек семьи. Я мать. Я жена. Я живу для того, чтобы моей семье было хорошо.
Почему-то постепенно всё изменилось. Очень болезненно изменилось.
Из личности я превратилась в функцию.
Сейчас я пытаюсь понять, проанализировать. Что я сделала не так?
Сама виновата?
Или виноваты мои близкие, которые стали принимать мою любовь к ним, мои старания, мою поддержку как должное?
Или никто не виноват, а просто жизнь такова?
– Анют, я не собираюсь давить. Я хочу поддержать, помочь…
– Леш, помнишь, был такой старый фильм, кажется, мы его даже с тобой смотрели... «В моей смерти прошу винить Клаву К»?
Он чуть хмурится.
– Не важно. Там герой очень любил героиню, они еще школьники были, и вот он постоянно был рядом, постоянно был с ней... Как сказать…
– Давил? – усмехается Лёша.
– Там была одна фраза, которую героиня сказала ему, когда стала общаться с другим мальчиком. «Ты все время дарил мне себя, а он подарил мне меня».
Буянов снова сводит брови.
Значит, я должен подарить тебе тебя?
– Нет. Ты ничего не должен. Просто... не дави на меня. Я хочу сама найти себя, понимаешь? Мне сорок два, а ощущение, что опять девятнадцать и я стою перед выбором.
– Перед выбором?
– Что делать. Как жить.
– Тогда ты... ты в твои девятнадцать, что выбрала?
– Я выбрала жить. Жить дальше. Мне было очень больно, но я выстояла. Сейчас мне тоже очень больно. И я опять хочу выстоять, понимаешь?
– Ты сможешь без помощи?
– Я не знаю.
Пожимаю плечами.
Любимый жест.
Снова включаю чайник. Заливаю кипятком заварку. Пахнет вкусно. Цейлонский чай.
Лучший.
Разливаю кипяток по чашкам.
Внезапно меня осеняет.
– Ты голодный?
– Честно?
– Поняла тебя.
Лезу в холодильник. У меня там есть небольшая заначка закусок – красная рыба, чёрная икра – да, да, решила шикануть напоследок. То есть…
Просто шикануть.
Деньги у меня есть.
Оливки, балык, пармская ветчина, сыр мягкий, блины, хлеб.
– Как ты смотришь на то, чтобы поесть блинов с рыбой и с икрой?
– Из твоих рук – всё, что угодно.
– Ох, Буянов, смотри! Привыкну к подхалимажу!
– Это искренне.
– К искреннему подхалимажу тоже можно привыкнуть.
Садись за стол, не маячь, мешаешь.
– А мне нравится тебе мешать.
– Тогда останешься голодный.
– Я своё возьму.
Снова меня притягивает. И его «возьму», конечно, не про еду…
– Лёш…
– Я никуда сегодня не уеду.
– Я тебя и не гоню. Сядь, покормлю тебя, давай.
Ухмыляется так нахально и довольно. А я…
А мне всегда нравилось это – кормить мужчину.
Наверное, эта функция у всех женщин предустановлена.
Быстро грею блинчики – чуть-чуть. Смазываю творожным кремом, раскладываю рыбку, чуть укропчика, сворачиваю, ставлю на стол.
– Налетай!
Беру багет, масло, икру, прикидываю, что и сама не прочь съесть бутербродик. И вес мой меня уже не так парит – ночью потренируюсь и сброшу. Сколько там калорий сжигает секс?
Мы ужинаем. Расспрашиваю Алексея про Эмираты. Я там, кстати, была, но давно, еще до того, как это стало мейнстримом, как говорится. Еще до этой огромной башни, только-только Пальма Джумейра появилась. Тогда мне в голову не пришло пробовать верблюжье молоко, а шоколад появился вообще два года назад.
– Стой! Ты опять не загадала?
– Загадала.
Я не лгу.
Очень простое желание.
Что бы он был счастлив.
(Прим. автора
Еще до того, как это стало мейнстримом – фраза из культового мультфильма
«Футурама»)
34.
Капельница медленно отсчитывает время.
Кап-кап-кап…
Белый потолок, белые стены... Почему в больницах всё белое? Никогда не задумывалась.
Дешевая краска? Чистота?
Или на белом легко заметить грязь и плесень? Читала, что какую-то больницу почти достроили, а потом увидели, что бетонные стены уже жрёт чёрная плесень. А вывести её никак. Здание забросили.
Может и не правда, кто знает.
Но плесень штука опасная…
Мне кажется, что моя душа покрыта плесенью и я только-только начинаю её отмывать, очищать. Очищаться.
Операция прошла успешно.
Эти слова должны меня обрадовать, но я как-то странно безразлична.
Успешно.
Господи, а я ведь надеялась, что…
Это очень плохо. Это ужасно по отношению к самой себе прежде всего.
Но я рассчитывала на то, что операция пройдёт не так хорошо.
Да. Я искренне думала, что хорошо бы мне не отойти от наркоза. Или чтобы сердце остановилось там, на столе. Бывает же? Не выдержало. Никто не мог этого предугадать.
И все.
И всё так красиво…
Меня бы оплакивал Лёшка Буянов. Носил бы на кладбище алые и белые розы.
Памятник бы поставил. Мужу бы не позволил даже близко к этому делу подойти. Я уверена – смог бы! Несмотря на то, что мой супруг и сам крутой. Не пальцем деланный. Но за Буянова говорили бы его чувства ко мне. И ненависть к моему мужу, который бросил меня в такой момент.
Хотя он же не бросил, да? Я сама ушла…
Кап-кап-кап... Медленно капает, спокойно так.
А ведь Славина не обманула. Буянов реально предложил ей трахнуть моего мужа.
Я его спросила.
После пахлавы с золотом и второго желания, которое загадала.
– Я примерно представлял, что она тебе скажет.
– Ты натравил её на моего Доронина?
Вспоминаю разговор, снова погружаясь в тот вечер.
Буянов смотрел прищурившись. Лгать не будет, я знала. Не его метод.
– Да. Показал ей его и сказал – вот, шикарный кандидат для тебя.
– Ты знал, что это мой муж.
– Знал.
– И зачем?
– Может, хотел, чтобы ты свободна была?
– А серьёзно?
– Серьёзно? Я был уверен, что он её пошлёт. Зубы обломает. – Лёшка криво ухмыльнулся, – кто ж знал…
– Мне собирался признаться? – я спросила именно так, собирался ли он, Алексей Буянов, рассказать мне о том, что сломал мою семейную жизнь.
– Собирался.
– Неужели?
– Да.
– Ясно.
Я топа тоже усмехнулась.
Вот так и живём.
Но я понимала, что не Буянов виноват в том, что Оксана Славина стала Славина.
Что мой муж сделал её своей любовницей. Что собирается с ней серьёзно...Не будет мариновать в ранге любовницы, как Буянов и компания.
Виноват мой Доронин.
Он нарушил клятву.
Он предал меня.
Нашу любовь.
Интересно, плакал бы он на моей могиле?
Плакал бы, конечно.
Это же такой контент.
Жена умирает. Он страдает, рыдает, делает всё, чтобы достойно проводить, а потом, через слёзы и боль, через тернии, женится на другой.
Чёрный юмор.
Я такой люблю.
Да, я планировала умереть.
Но что-то пошло не так.
Слишком хороший доктор.
Слишком ответственный Ангел Хранитель.
Своенравный, зараза. Ой, простите, про них так, наверное, нельзя?
Я жива.
Я живу.
Дышу.
Думаю.
Думаю, что мне очень хочется на море... лежать на белоснежном песочке, чтобы водичка омывала пяточки, пальчиками перебирать, любуясь на свой маникюр.
Красный. Огненный.
В палату заходит доктор. Смотрит на капельницу, меняет пакет с препаратом.
Задаёт вопросы.
Деловой, собранный такой, профи.
Он мне нравится.
И бесит.
Зачем вы такой крутой, доктор, а?
– Анна Андреевна, давайте-ка, прекращайте.
– Что? – удивляюсь и не удивляюсь. Недовольство у меня явно на лице написано.
– Костлявой я вас пока точно не отдам. Рановато. И вообще, не портите мне статистику.
– Значит, смерть для вас статистика?
– Нет. Статистика – жизнь, а смерть – неприятность. Досадная. Так что... будем жить?
Киваю – что нам остается?
Он выходит.
Закрываю глаза.
С Буяновым я общалась вчера. Он привёз меня в клинику. Ходил к руководству —это я знаю.
Настя тоже приезжала, до Алексея. Не плакала, держалась. Не сказала никому.
Лиза писала, звонила. Не в курсе, но волнуется.
– Мам, когда ты вернёшься?
Я не сказала – никогда. Просто... отморозилась, как мы говорили раньше. Сказала, что хочу в отпуск. На каникулы. На отдых.
Вернусь как-нибудь.
Потом.
Доронин заблокирован. Пытался связаться с разных номеров.
– Слав, ты вынуждаешь меня поменять телефон? Что тебе надо?
– Поговорить.
– О разводе?
– Нет.
– До свидания, Доронин.
Кстати, дочь Буянова, Анютка, тёзка моя, передала привет. Видео записали. С мыльными пузырями и солнечными зайчиками, которых они вместе ловили.
Пообещала ей, что мы увидимся.
Я тогда была уверена, что нет.
Что ж…
Капельница пуста. Нажимаю вызов сестры.
Она приходит, ловко вытаскивает трубочку из бабочки, увозит стойку, спрашивает, не хочу ли я чего-нибудь.
Я бы смузи выпила, у меня стоит в холодильнике. Не знаю, можно-ли?
Холодную точно нет. Обещаю, что подожду, пока согреется.
В дверь стучат.
Сначала заходит большой букет роз. Нежно розовых. Пионовидных.
А потом.
– Здравствуйте, Анна, как вы?
– Здравствуйте, Ян Романович.
35.
Мы встретились случайно.
Хотя, кто больше всего любит фразу – случайности не случайны? Ах-ах, именно я.
Я прогуливалась по больничному парку ожидая приёма. Ян Романович Измайлов —это он потом представился полностью – вёз пожилую даму в инвалидном кресле.
Это была его мама.
Оказалось, что она много лет сама проработала в этой больнице, и вот, проходила тут курс реабилитации в своём же родном отделении. Еще выяснилось, что мой лечащий врач – доктор Малинин – её ученик.
– Способный был парень всегда. Такой хваткий, наглый.
– Мама!
– А что? Я люблю наглых. Врач должен быть наглым, иначе Костлявую не победить.
Усмехаюсь.
– Что, детка? Я права?
– Он её тоже так называет.
– Кого?
– Смерть. Костлявая.
– Правильно делает. Только так. Смерти нет, а эта – Костлявая, не стоит уважения.
Интересная позиция. Но я не спорю.
– Анна, удивительная у нас с вами встреча.
Ян Романович передал маму медбрату, а сам вернулся ко мне. Я не то, чтобы слишком хотела пообщаться, но отказываться было как-то глупо что ли.
Что я, боюсь, в самом деле? Нет.
И даже любопытно.
– Значит, вы тут не в качестве посетителя, а как пациентка?
Киваю.
Его мама как-то очень легко вытянула из меня мою историю. Есть люди, которые буквально имеют дар развязывать другим язык.
– Только я попросила бы вас... Не знаю, какие у вас отношения с моим бывшим мужем.
– Бывшим? Вы разве успели развестись?
– Нет. Но он именно бывший.
Я смело смотрела Яну Романовичу в глаза.
– Я вас понял. Могила.
– Что? – вот тут я не поняла.
– Я – могила! То есть – молчу!
Вспоминаю наше детское выражение. Да, кажется, из какого-то фильма старого, то ли «Кортик», то ли «Неуловимые»... А может я ошибаюсь.
Да разве это важно?
– Мне уже пора. Не хочу, чтобы меня искали. Хочется уже закончить с формальностями, и…
– Когда операция?
– Завтра.
– Я могу вас навестить потом?
Я пожала плечами.
Я же не думала, что будет это «потом»?
Измайлов тогда усмехнулся. Видимо понял это.
То, что я не думаю о «потом».
И вот он явился с букетом.
– Не знал, можно ли вам сладости, пока ограничусь цветами.
– Пока?
Мужчина пропускает реплику мимо ушей.
– От мамы вам сердечный привет, сетует, что сама не может навестить.
АХ, да, конечно, он тут только по велению мамы!
«Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя жены...» – усмехаюсь, вспоминая фразу из Ильфа и Петрова.
– Что?
– Аиде Яновне сердечный привет. Может, я сама смогу навестить её, или встретимся на прогулке.
– Было бы прекрасно. Правда, она тут же примется за сватовство.
– Что? – мой черед вопросы задавать, опешивши.
А Ян чуть наклоняется, пародируя голос и манеру матери.
– Янчик, дорогой, эта Аннушка прекрасная женщина, такая воспитанная, стильная, умная. Не теряй времени даром.
– Ясно, – улыбаюсь. – И Янчик не теряет?
– Янчик вообще не привык терять время.
Смотрит на меня с улыбкой.
А я думаю, что я лежу на больничной койке, бледная, с кругами под глазами, с катетером в руке. С мыслями о том, что хотела совсем другого исхода.
Дура.
Кому бы было от этого легче?
Детям, которых бы оставила?
Мужу, которому бы дала свободу?
ЕГО любовнице, которая получила бы всё и сразу?
Моему любовнику, который... который не знаю, что, не поняла еще. Но точно не гештальт закрывал. Не гештальт.
– Анна, чего бы вам хотелось?
– В смысле? Из еды?
– Нет, вообще. Глобально. Ну, и из еды тоже можно. – его губы улыбаются, глаза тоже пытаются, но им сложнее.
Чего бы мне хотелось?
Задумываюсь.
Философский вопрос.
И как ответить на него…
Океан!
Вот чего бы мне хотелось.
Океан, белый песок, звездное небо.
Но озвучить Яну Романовичу Измайлову океан я, конечно, не могу.
Да и зачем?
В принципе, океан я себе могу позволить.
– Молчите? Стесняетесь признаться?
– Нет, не стесняюсь. Просто не считаю нужным говорить.
– Но желания есть?
Хмыкаю.
– У какой женщины их нет, желаний?
– У той, которая жить не хочет. Но если они есть…
– Вы психолог?
– Несостоявшийся. Как и врач. Мама очень хотела, чтобы я им стал.
–А вы?
– А я хотел денег. На тот момент когда я учился, врач была не самая высокооплачиваемая профессия. И без особенных перспектив. Так что...Бросил медицинский и пошёл на бирже торговать.
– Успешно?
– Чуть не убили.
Он улыбается, глядя на него тоже хочется улыбаться.
А еще хочется быть свободной. От всего. Просто жить.
Жить?
Мне хочется жить?
– А знаете, чего я хочу?
– Не представляю.
– Сидеть с вами где-нибудь в крохотном кафе на Сицилии, пить кофе, есть канноли или Фрутта Марторана.
– Это что за зверь?
– Марципан в виде фруктов, вкусно. Любите марципан?
– Не знаю... не помню.
– А я люблю... Сидеть, пить кофе, наслаждаться видами, пастой, осьминогами, морскими ежами, дышать морским воздухом, ловить легкий бриз, а потом…
– Потом?
– Потом ехать на виллу на горе и продолжать наслаждение в спальне.
Он говорит серьёзно. И глаза у него горят.
А я никогда не считала себя роковой женщиной, героиней любовницей.
Боже…
– Это…
– Что, Анна?
– Смело.
– Не привык быть трусом. Вот, озвучиваю вам свои желания.
Качаю головой.
– Мне нечего сказать.
– Подумайте. Не самое плохое желание, если разделить его на двоих.
Возможно, он прав.
Если двое хоть сколько знают друг друга.
Думаю об этом его желании. Представляю себя там, в Италии. Море не то, не океан... И...я не вижу лица мужчины, который рядом со мной.
Кто он, этот мужчина?
Да и есть ли он?
Нужен ли мне?
В дверь стучат.
Еще посетители?
– Анна?
36.
Надо было попросить никого ко мне не пускать.
Но поздно.
– Алексей, это Ян Романович Измайлов.
Смотрят друг на друга не так, чтобы очень добро. Особенно, конечно, Буянов.
Желваками играет.
– Алексей Николаевич Буянов.
– Очень приятно, Алексей Николаевич, кажется, мы знакомы?
– Кажется.
Буянов явно не настроен на позитив. Я его понимаю. Но…
– Мальчики, что-то я устала, всё-таки, после операции. Давайте вы в коридоре друг на друга порычите.
Лешка смотрит на меня так…
– Аня, я хотел узнать, как ты, и…
– Я хреново. Я устала. Я хочу покоя и одиночества. Поэтому, уйдите, пожалуйста.
Оба.
Уходят.
Слушаются.
Как интересно!
Когда с мужиками ласково, когда распинаешься, на цырлах бегаешь, как моя мама говорила, они становятся капризными, вредными, противными, изводят своими жалобами. На шею, проще говоря, садятся, ножки свесив в чистых носках, которые ты им и предоставила.
Как только сменяешь милость на гнев, рявкаешь, тоном совсем не дружелюбным и не терпящим возражений – сразу как шёлковые становятся!
Но ведь мы, женщины, не хотим всё время рявкать!
Мы сначала хотим по-хорошему, по-доброму, мило и нежно. А они... Поэтому женщины и превращаются в мегер.
Кто виноват, мальчики?
Сами виноваты!
Так что... нечего потом обижаться и жаловаться.
Остаюсь одна.
Откидываюсь на подушку.
Погружаюсь в себя. В своё состояние.
Немного болит.
Это ясно.
С телом проводили какие-то манипуляции, очевидно, что оно должно болеть.
Вообще, когда не болит, это же значит, что ты уже умер, да?
Да уж…
А умирать-то, оказывается, совсем не хочется!
Хочется океан.
Достаю телефон, открываю приложение.
Можно взять с собой Настю. Она у меня девочка, в принципе, спокойная. Будет лежать рядом, книжки читать.
Или не рядом.
Располземся на разные края острова.
Хотя там такие острова – особенно не расползёшься. Всё равно будешь где-то рядом.
И океан вокруг.
Океан.
Засыпаю. Просыпаюсь уже вечером.
Доктор заходит. Травит байки, смотрит на меня с интересом.
Оказывается, к нему заходил Ян Романович. И Буянов тоже заходил.
– Приятно, когда в отделении такая женщина.
– Какая?
– Интересная. Необычная.
– Почему вы решили, что я необычная? Я самая обыкновенная. Домохозяйка, еще и на грани развода.
– Ну, про развод понятно почему. – он усмехается, явно думая, что причиной стали мои кавалеры.
– Мне муж изменяет. Вот поэтому.
– Вам? Изменяет муж? Это... который из них был муж?
– Ни тот, ни другой. Муж меня не навещал. Он не знает.
– Муж не знает а... Ваши друзья знают?
– Не совсем друзья. С Яном Романовичем мы, можно сказать, тут познакомились.
– Его мама мой самый строгий учитель.
– Да, она мне рассказала.
– Уникальная личность. Прекрасный диагност. Она смотрела на человека и могла сказать, где у него нужно искать опухоль. Или, где она, возможно будет. Говорила с людьми и так спасала их от рака. Знаете, мы, врачи, наверное, все в той или иной степени фаталисты, да? Но Аида Яновна считала, что предопределение предопределением, но всё-таки в наших силах что-то изменить. И пыталась всеми силами это сделать. Говорила, что даже от рака можно вылечить совсем не лекарствами.
– Это как, интересно?
– Словами, поступками, желаниями.
Океаном.
– Ну, конечно, это больше философия, и всё же... Женщинам она особенно любила помогать нестандартно. Считала, что многие наши болезни от того, что мы копим в себе. Именно для женщин это крайне опасно. Мы, мужчины, другие. Для нас норма не плакать, не выражать эмоции. А вы, женщины... у вас это всё в заводских настройках.
– Истерики, – усмехаюсь я.
– Именно. Истерики, как раз, важны. Надо выплескивать эмоции. Аида Яновна любила рассказывать про свою сестру. Сдержанную. Безэмоциональную.
Спокойную. У которой сначала нашли камни в почках, потом... в общем, опухоли тоже были. И Аида заставила её начать орать.
– В смысле?
– НУ, сначала именно заставила. Отвезла на дачу, поставила на участке какие-то банки, потребовала их разбить. Потом сарай приказала сломать.
– Сломать?
– Ну, я так понял, там всё равно всё было под снос. Но вот они крушили эту сараюшку и орали матом. Соседей, слава богу, не было.
– Это... выплеск эмоций?
–Негатива. Именно. Этого часто не хватает многим. Человек начинает болеть не зная, почему. А потому. Потому, что слишком многое в себе. Внутри. Многое мы прячем. Еще раз повторюсь – женщины. Мы, мужики, соберёмся в гараже с пивом, или пойдём на хоккей, там поорём.
– Не представляю вас в гараже с пивом.
– А зря. У меня хобби, я собираю старые машины. Советские «Победы», ГАЗ М-20, «Волги», ГАЗ-21, другие...Вот сейчас на севере столицы сломали гаражи, огромная площадь там была, мне удалось договориться с хозяевами трёх авто.
Представляете? Они стояли лет тридцать-сорок там, точно!
– Ого, интересно... Но вы же там делом занимаетесь, без пива?
– Иногда и с пивом, ну и... с эмоциями точно.
– Значит, эмоции нужны?
– Поорать иногда нужно, просто поорать. Вот вы, наверняка не кричите на мужа?
Пожимаю плечами, головой качаю.
Не кричала. А зачем на него кричать? Смысл?
– А хотелось?
Я задумываюсь.
Хотелось ли?
Вспоминаю наш разговор о новом доме, о домработнице.
– Хотелось.
Да, тогда именно хотелось.
– Но вы не стали.
– Нет. Посчитала, что нет смысла.
– Да, для вашего мужа смысла, наверное, не было. А для вас был. Вот этот ваш не самый красивый узелочек, который мы удалили – вот это и есть смысл.
– То есть, если бы я на мужа орала, то его бы не было?
– Скорее всего нет. Не могу утверждать, но…
– Рекомендуете орать?
– Особенно на Измайлова. На Яна Романовича иногда надо наорать женщине.
Слишком он…
– Самонадеянный.
– Именно. Но он отличный мужик. Спонсирует нашу клинику, кстати. Тут же много платных услуг и не все могут оплатить. Помощь оказывает неоценимую.
– Это здорово, что есть такие люди.
– Да и второй ваш... знакомый... Явно напрашивается на то, чтобы вы на него поорали.
– Что? Он что-то натворил? Лёша вам что-то сказал?
– Леша денег предлагал, за врачебную тайну и прочее. И за то, чтобы у вас тут всё было как на курорте.
Усмехаюсь. Лешка мог.
– И за что мне на него орать?
– Просто так. Чтобы он почувствовал, что он ваш.
– Что?
– Ну... есть такая связь. В нашей мужской голове. Если любимая женщина кричит, злится, возмущается, считает, что имеет право орать – это хорошо.
– Почему? – я реально не понимаю.
– Видимо по Фрейду. – он тоже смеётся. – Образ матери, все дела. Как будто женщина тем самым допускает в ближний круг. Не знаю, хорошо ли я объяснил, но уж как смог.
– Да, я поняла. Если я кричу на мужчину, значит он мой?
– Ну, не всякий рандомный мужчина…
– Какой?
– Рандомный, ну, то есть случайный, левый.
– Поняла. Если кричу на того мужчину, с которым у меня отношения.
– В точку.
– А он не свалит в закат после крика? – смеюсь.
– Ну, это смотря как кричать, почему, и что будет после крика. Хорошо бы сразу его в постель... – доктор тоже смеётся.
Интересные у нас разговоры.
Но так ведь часто бывает. Мы не можем говорить с близкими, зато так легко откровенничаем с чужими.
Доктор, кстати, в разводе.
И, кажется, в поиске.
Но... слишком молодой для меня. Мне так кажется.
– Доктор, а сколько вам лет?
– Тридцать семь.
Я удивлена.
– Что? Думали моложе? Мне редко дают мой возраст. Раньше вообще до смешного доходило, когда пациенты бегали к заведующему, просили убрать практиканта и дать нормального взрослого врача.
– Неужели? И что говорил заведующий?
– Я сам был заведующий. Они сначала с моей помощницей разговаривали. А потом выходил я и грозным голосом говорил – кто к вам отправил практиканта?
Он показывает в красках, очень смешно.
Мне даже жаль его отпускать, но…
– Завтра сложная операция.
– Как моя?
– Ваша простая, на самом деле, простите, но, ерундовая. Больше страхов и разговоров. Так что, подумайте над тем, что я сказал.
– Про крик?
– Про эмоции. Не держите в себе. Живите.
Жить... Как будто это просто!
На самом деле…
– Жить, просто, деточка, жить просто. Надо просто жить... вот умирать... умирать сложно. Это ты еще не совсем понимаешь, хотя собиралась помереть, собиралась же? – Аида Яновна попадает в цель.
Мы гуляем в больничном парке, погода прекрасная. Меня уже завтра отпустят, и я…
Я в растерянности.
До операции у меня была одна проблема – собственно, операция, рак. А сейчас…
– Да, да, понимаю. Знаешь, как говорят, когда ты здоров у тебя миллион проблем, когда болен – проблема одна. Ты со своей одной справилась, снова навалился миллион. Но зато он есть, этот миллион. И ты живешь. А когда ты уже умираешь… Обидно, что ты вспоминаешь о том, что упустил. И вспоминаешь слова тех, кто был вокруг, кто говорил – смотри, потом будешь жалеть, а будет поздно.
– Вы о чём-то жалеете?
– Да. Жалею. О том, что с любовью не сложилось. Любила отца моего Яна, он в сорок лет молодуху встретил, а я, дура, решила, ну, раз у него там любовь, пусть уходит. Не боролась. Эта любовь его за год до инфаркта довела. Он вернуться хотел, я тогда тоже... уперлась рогом, мол, сам выбрал, иди, любись. Кретинка. Ну, долюбился. Инфаркт, инсульт. Она его ко мне в клинику привезла, мол, лечите, это ваше. А я онколог, я в сердечно-сосудистых ни бэ, ни мэ, ни кукареку... Ну, нет, конечно, понимала, в общих чертах.
– И что потом?
– Потом я пять лет его выхаживала. Он у меня встал. Вернулся к работе. Ко мне.
Второй медовый месяц... Именно месяц. Потом снова инфаркт и всё. Надо было делать шунтирование, но это была тогда редкая и дорогая операция. Если бы я сразу забила тревогу, пошла бы по своим связям... я же и с Бокерия была знакома, и с Чазовым. Но... Как-то было совестно что ли за себя просить. Это за других я вечно на баррикадах с пеной у рта, а за своих.
– Он умер?
– Да. Ему было всего сорок. Яну десять, он у нас как тогда говорили поздний.
Прости, Анечка, загрузила тебя. Но я к чему это говорю. Мне сейчас семьдесят пять. Вроде бы еще жить можно, да? Но... может уже и пора. И вот, сижу тут, смотрю на цветы, на листья молоденькие, зеленые и думаю о том, что упустила.
– Но ведь много есть такого, что сделали? С чем справились?
– Сына достойного вырастила, это главное. Еще бы внуков.
– А у вас нет?
– У Яна есть сын, но он где-то там, с непутёвой мамашей. Об этом тоже думаю. Как выходит так, что лучшие мужики вечно связываются с... как закон подлости, или природы. Тебе, кстати, рожать еще не поздно. Даже двоих успеешь. Так что...благословляю.
– Спасибо, но…
– Ну, не обязательно Яну, не настолько я свихнулась. А про жизнь – думай. Живи. Живу.
Вызываю клининг в квартиру родителей. Там, конечно, жить пока нельзя. И не уверена, смогу ли. Что-то менять – пока мне тяжело. Для меня это память. Эти стены, эти фотографии, эти мелочи, безделушки, книги, мебель, мамины любимые кастрюли. Но решать что-то надо.
– Аня, ты где? – это Алексей.
В родительскую квартиру приехала, привожу в порядок.
– Почему не на Арбат? Что значит, в порядок? Тебе нельзя... ты... Я сейчас приеду.
– Успокойся, убирает клининг я руковожу.
– Там пыль, это опасно.
– Не опаснее чем нервотрёпка.
– Прости.
– Я скоро буду.
– Хорошо.
Спускаюсь во двор. Удивлённо смотрю на машину Доронина и на его самого.
– Здравствуй, Анна. Почему ты мне ничего не сказала?
37.
Смешно.
Ни слова о том, что было. Ни звука о том, как было.
Ни намека на то, что ему интересно, что со мной.
Или важно – как я себя чувствую.
Я стою напротив и рассматриваю его как зверушку в клетке.
Чудной такой.
Смотрит так строго. Сурово.
–Желваки играют.
Он любил меня? Хоть когда-нибудь любил?
Когда это всё исчезло?
Когда мы стали другими?
Он ведь любил! Я помню! Я не могла настолько ошибаться!
Но если любовь прошла, должно же было хоть что-то остаться?
Уважение, например?
Я согласна на уважение! Мне было бы достаточно!
Да, хорошо, нет любви. это я могу понять.
Он мужчина в самом соку. Хорош. Красив!
А я… да, с нами, женщинами природа жестока.
Слишком она намудрила.
У мужчин расцвет сексуальности – двадцать два, двадцать четыре. Пик. Когда они могут всё. много, часто, долго, активно.
У женщин расцвет после тридцати, даже говорят от тридцати пяти до сорока пяти.
Женщина еще красива, уже знает себе цену, уже умеет всё, понимает, что ей нужно для того, чтобы получить удовольствие, и как сделать так, чтобы и мужчина его получил, а главное – дал ей.
То есть, для достижения гармонии надо соединить молодого парня и зрелую женщину.
У некоторых это получается, хотя лично я не верю в союзы десять и более плюс, когда дама старше.
Ну, не верю. Потому что женщины, увы, стареют быстрее мужчин. И если мужчина в шестьдесят еще может быть огурцом, то женщина, чаще всего – нет.
Если они сошлись, когда ей было тридцать пять, ему двадцать два, то через десять лет ей сорок пять, ладно, еще куда ни шло, но ему-то всего тридцать два! А потом ей пятьдесят пять, а ему сорок два. Он еще вполне себе ничего, а она…
Нехорошие у меня мысли, понимаю. Совсем не хорошие.
НО вот я смотрю на мужа. Он чуть старше меня. И он шикарно выглядит.
Поставь с ним даже ровесницу нашей Лизы, и они будут гармонично смотреться.
А я…
Особенно та я, несколько месяцев назад. Отекшая, опухшая, прибавившая лишних десяток кило, раздраженная из-за этого, ненавидящая своё отражение.
Конечно, было отчего разлюбить такую женщину.
Только вот... видимо разлюбил он гораздо раньше. Потому что, если бы любил бы такой не стала.
Почему-то сейчас я очень чётко в этом уверена. Если бы любил всё было бы иначе.
И мы бы вместе справились и с лишними килограммами, и с отёками, и с опухолью.
Да и была бы она, эта опухоль, если бы меня любил мой муж? Я же хорошо помню слова Аиды Яновны и моего доктора. Всё в голове. Всё от нашего желания спрятать внутри, скрыть то, что надо выплеснуть. О чём надо прокричать миру, а не молчать в тряпочку.
А я молчала.
Молчала о том, что он не любит.
Слава тоже разглядывает меня с интересом.
Сейчас я другая.
Новая причёска. Вес ушёл. Вся как-то подтянулась даже.
Это несмотря на болезнь и то, что я собралась на тот свет на полном серьёзе.
Такая я могла бы быть достойной спутницей Вячеслава Доронина.
Но он предпочёл меня заменить.
Он предпочёл меня не замечать.
Он предпочёл наплевать на женщину, которая отдала ему молодость и жизнь.
Что ж…
– Здравствуй, Слава.
– Анна... Я могу подняться в квартиру?
– Нет. Там уборка.
– Ты... Ты куда-то идёшь? Я хотел поговорить.
Да, за мной сейчас приедут.
– Нам надо поговорить, Аня.
– Кому «нам» Слав? Нас уже давно нет. Есть ты. И твои желания. И я. Отдельно.
Мне пока говорить с тобой не хочется. Хотя…
– Аня, я серьёзно. Хватит Твои демарши, они…
Мои демарши! Как красиво звучит.
– Доронин, ты зачем приехал? Отчитывать меня? Ругать меня за то, что я не сказала тебе о том, что у меня рак? Что мне предстоит операция? Что, возможно, потом потребуется еще лечение, восстановление, что могут быть метастазы и тогда... тогда всё еще серьёзнее. Да?
– Аня, я хотел... Хочу помочь.
– Помочь? Интересно. Как?
– Аня, я готов оплатить лечение, всё, что нужно. Я хочу быть в курсе всего. Я хочу знать, какие шансы и вообще... Я хочу, чтобы ты вернулась домой, там ты будешь под присмотром.
– Под чем я буду?
– Аня, пожалуйста. Мне... мне не так просто.
– А... это тебе не просто? Умираю я, а не просто тебе. Что ж.. красиво выкрутился.
Можно только поздравить нашего гаранта, ты виртуозно умеешь выкручиваться.
Вертеться как уж на сковородке.
– Анна!
– Вячеслав. Что-то еще?
– Я сказал, что хочу помочь.
– Помоги.
