Текст книги "После развода. Не надо слов, не надо паники (СИ)"

Автор книги: Элен Блио

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Еще через день Лёшка меня взял за руку. И мы опять пошли на канал, уже без собаки. Он что-то рассказывал, я. Гуляли.

А на выпускном он меня поцеловал.

Засыпаю, думая об этом.

Как же в то время всё было просто!

Казалось, что сложно, а на самом деле... ерунда.

Утром просыпаюсь неожиданно счастливой.

Мне хорошо.

Мне спокойно.

Наливаю воду с лимоном и... выливаю в раковину. Не хочу!

И завтрак готовить не хочу.

Иду завтракать в кафе.

Беру капучино, апельсиновый фреш, шакшуку и сырники. Многовато, сырники забираю с собой.

Прогуливаюсь по Арбату. Народу немного. Утро такое спокойное, приятное.

Тёплое.

Подхожу к подъезду дома, в котором остановилась и издалека замечаю знакомую фигуру

– Аня, доброе утро.

Не такое уж и доброе.

15.

– Что ты хочешь?

– Почему ты сразу в штыки? Нам нужно нормально поговорить.

Слав, мы говорили по телефону? Говорили. Я попросила оставить меня в покое?

– Анна.

– Хватит. Хва-тит Доронин. Я не твоя фигуристка, чтобы ты так со мной разговаривал.

– Ты моя жена!

– Госуслуги в помощь. Не ты ли хвастался, как у нас там всё чётко работает, спасибо нашему правительству? Ни в одной стране мира такого цифрового рая нет, да? Так вот, зайди туда и напиши заявление на развод.

– Анют.

– Будь мужчиной, Слав, в конце концов!

– Что?

Он вскидывает глаза, кажется, охреневает от моей, как он думает, наглости. А это не наглость. Это правда.

Если ты хочешь заниматься любовью не с женой, а с другой женщиной, найди в себе мужество разорвать отношения с первой, и создать со второй.

Пусть не брак, пусть просто сожительство.

Но не такой вот гнусный, подлый, неравносторонний любовный треугольник.

Я не хочу быть ни тупым углом, ни острым.

Вообще хочу удалиться из этой проклятой геометрической фигуры.

– Аня, пожалуйста, выслушай меня.

– Что мне слушать, Слав? Что ты можешь мне сказать? Что это мимолётное увлечение? Что было один раз? Почему же мне тогда регулярно сообщают о ваших встречах?

– Что? – вижу, как он сурово хмурит брови. Будет выяснять, кто стоит за анонимными сообщениями? Что ж, Бог в помощь. Мне, на самом деле всё равно, по большому счёту, но в принципе я не против и узнать, что это за добрый самаритянин такой.

– Что, Слав, ты не знал?

– Аня, давай где-то в спокойном месте поговорим, а? Ты тут живёшь? Можно к тебе подняться?

– Нет.

– Ань.

– Тут кафе, давай туда сядем.

– Чтобы сегодня же это во всех газетах было?

– А то, что мы тут стоим, как "три тополя на Плющихе" тебя не смущает?

– Смущает. Поэтому и прошу тебя – давай зайдем в дом.

– Я не хочу, чтобы ты заходил в этот дом. Так ясно?

– Аня.

Разворачиваюсь, шагаю к крохотному кафе на углу. Там тихо, народу никого. Я так понимаю, все в основном берут на вынос. Но можно и сесть. Что я и делаю, занимаю местечко подальше от входа.

Доронин идёт за мной.

В чёрных очках и кепке.

Великий конспиратор, блин!

Садится. Вижу, что недоволен.

Мне плевать. Я тоже недовольна.

– Что?

– Это я у тебя хочу спросить, что, Ань. Почему ты хочешь развода?

Капитан Очевидность, блин...Неужели не ясно?

– Ты всё сам прекрасно понимаешь, Доронин. Ты мне изменяешь. У тебя другая женщина, давно и серьёзно, иначе ты не выперся бы в прямой эфир с букетом.

– Слушай, Ань.

– Не перебивай. Скажи просто, какой смысл мне с тобой жить?

– Что? – поднимает голову, опускает очки, смотрит недоумённо. – У нас, вообще-то семья.

– Ты об этом подумал, когда пихал свой член в другую бабу?

– Анна, что за слова?

– Слава, а что за дела? Тебе не нравится, как это звучит, так не делай!

– Ясно всё. Конструктивного диалога не получилось.

– А ты рассчитывал на конструктивный диалог? Какой? Если ты не считаешь, что совершил что-то... что-то подлое?

– Подлое? То есть, я виноват?

Господи, как же с ним тяжело!

Как я понимаю тех политиков и бизнесменов, которым приходится вести диалог с властью!

Это не просто нереально!

Смотрит на тебя, с таким превосходством, а сам при этом как тот кот, который гадит тебе в тапки.

Как я с ним жила столько лет? Господи.

Нет, я понимаю, как я жила.

Я любила. Я реально его любила, и была уверена в его любви. Даже несмотря на его усталость, отсутствие нежности, близости, времени на меня – я была уверена, что Славка, мой Славка меня любит.

А он.

– Ты не виноват, Слав. Никто не виноват. Просто так получилось. Давай разведёмся.

Тихо, мирно, спокойно. Дом мне не нужен. Деньги – тоже не особенно. У меня есть квартира родителей, она пустая, сделаю ремонт и буду жить. Или продам и куплю что-то другое.

– Аня, ты понимаешь, что это несерьёзно всё?

– Понимаю, Слав. Я очень хорошо понимаю, что серьёзно. Поверь.

Встаю, и в этот момент раздаётся звук колокольчика, дверь открывается, и я слышу знакомое до боли детское щебетание.

– Папочка, ты же знаешь, я тут обязательно должна купить рогалик с маком и какао!

– Хорошо, только давай активнее, Анют.

– Я активная, пап. ОЙ! Тётя с солнечными зайчиками! Привет! Помнишь тётю, пап?

Он помнит Хорошо помнит.

Господи, ну почему Москва такая крохотная?

16.

– Привет, солнечная тётя Аня!

– Привет, мой солнечный зайчик, как твои дела?

Анечка непосредственная, тянет руки для обнимашек, я не против, у меня нет к ней негатива, да и почему он должен быть? На самом деле, у меня и к её матери нет негатива. Она не давала мне никаких обещаний, она мне никто. Это мой муж меня обманул и предал, так что.

Или моя нежность к девочке связана с тем, что это дочь Буянова?

– Доброе утро. – Алексей подходит.

Слава оглядывает его.

Знает?

Конечно знает. Не может не знать.

Знает, что Буянов бывший его Оксаны и отец её дочери.

Но знает ли он, что этот тот самый «мой» Буянов?

Да, конечно, мой муж был в курсе, что я имела отношения до него. Я не скрывала.

Да и вообще, считала, что очень странно было бы притворяться девственницей.

Правда, подробностей про свою первую любовь я ему не рассказывала.

Была любовь, да сплыла.

НУ, Славу тогда подробности не особенно интересовали, а потом и подавно – зачем ворошить прошлое?

– Доброе утро. – смотрю на Буянова, потом на Славу.

Вижу, что муж недоволен. Изучила его хорошо. Со стороны и не заметишь, но выражение его лица изменилось, скулы заострились, глаза чуть прищурены.

– Здравствуйте.

Руки ни один из них другому не протягивает.

– Заказ готов! – звонко рапортует бариста и Алексей возвращается к стойке.

Эх, надо было заселиться в «Метрополь», но где гарантия, что мы и так бы не встретились?

– Тётя Аня, а ты тут откуда? Я тебя раньше не видела. Ты тут живёшь рядом? Или тоже любишь рогалики? Тут вкусные рогалики с маком, и пирожные с малиной. —оттараторив, малышка переходит на шёпот, – только мама не знает, что папа мне покупает.

Маму обманывать не хорошо, конечно, но иногда можно. И почти все папы иногда это делают.

Я помню, как Лизе ограничили сладкое – у неё началась аллергия и долго не могли понять на что, анализы не показывали. Я соблюдала её диету, старалась, а у неё всё равно по всему телу были прыщики, крапивница, она еще их раздирала до крови. Я была на грани, плакала даже, что не могу своему ребёнку помочь, а потом узнала, что всё это время Славка давал ей конфеты! «Ну, она же просила...» А он даже не вникал, почему я ей сладкое не даю. Нет, я ему рассказывала про аллергию, про наши мучения, про то, что не можем понять причину, исключили все возможные аллергены. Оказалось – не все.

– Ох уж эти папы! – улыбаюсь ей, потом поднимаю взгляд на подошедшего с подносом Буянова. – Разве так можно?

– Анют, пойдём за столик, если ты не хочешь опоздать на занятия.

–А можно я тут, пап, можно?

– Это надо спросить у тех, кто сидит за столом, твоя знакомая не одна, она может быть занята.

– ОЙ... – малышка смотрит на моего мужа, явно он ей незнаком. Это хороший знак.

То есть... Господи, какая разница? Славина не знакомила моего мужа с дочкой.

Почему? И снова одёргиваю себя мысленно – какое мне дело? – Простите. Тётя Аня, можно мне с вами?

Я киваю, и помогаю ей устроиться рядом со мной.

Столик на четверых. Мы все помещаемся. Я не могу отказать, да и смысл? Пока они не уйдут разговора у нас с Дорониным не получится.

– Анна, что тебе взять? Кофе? Чай? Пирожное? – Слава встаёт.

– Спроси, есть ли у них фреш, если есть – то апельсиновый. Больше ничего, спасибо.

Доронин идёт к стойке, за которой стоит бариста, Алексей ставит перед Анюткой поднос и садится напротив, взяв свой стаканчик с кофе.

Я не смотрю на него – зачем?

А он смотрит я чувствую.

– Какими судьбами ты здесь? – спрашивает тихо.

Случайно, – отвечаю и поворачиваю голову.

– Тётя Аня, а мы сюда заходим каждую субботу. У меня тут занятия. Знаешь где?

– Где?

– В Доме Актёра. Знаешь такой?

– Знаю.

Малышка щебечет, рассказывает, отвечаю машинально.

Случайности неслучайны. Снова эта фраза зудит где-то у виска, там же начинает закручиваться гвоздь. Кажется, мигрень начинается. Еще не хватало.

Хочу домой. В свою спальню. Лечь, укрыться с головой. Тишины хочу.

Или нет... слишком много в последнее время в моей жизни тишины.

Дожила до того, что стала никому не нужна.

И дома у меня нет. И спальня эта не моя.

А скоро всё вообще может закончиться.

Я знаю, что прогнозы отличные, это излечимо, хирург, который будет делать операцию – профессионал, лучший в своём роде.

И всё это еще ни о чём не говорит.

Бывает, что выживают те, кому врачи не давали шанса и умирают те, у которых не было причин волноваться.

Почему так?

Может потому, что первые хотели жить?

– Я отведу Анюту на занятия и вернусь. Подожди меня, пожалуйста.

Качаю головой.

Нет.

Я сказала вчера Буянов, нет. Зачем?

Что мы можем сказать друг другу?

Когда-то мы любили. Потом... разлюбили. Выходит, вот так. И всё. Пути разошлись, давно своя жизнь, и…

Случайности неслучайны.

Может быть, поэтому я встречаю человека, которого не видела двадцать лет второй раз? Может, нужно закрыть все долги?

– Твой фреш. Я выйду на улицу. – Доронин ставит передо мной высокий, красивый бокал с трубочкой.

Какой симпатичный, это сок? Папа, а мне можно сок?

– Малыш, мы опоздаем.

– Эх, ладно, в другой раз. Спасибо, тётя Аня, а я показывала папе как ловить солнечных зайчиков, он тоже научился, пап, покажи?

Он медленно закрывает один глаз, потом быстро второй. Без улыбки. Очень серьёзно.

– Поймал, пап?

– Нет... не успел.

Странно. Он всегда их хорошо ловил.

Это же он научил меня ловить солнечных зайчиков.

17.

Они уходят. Анютка обнимает меня на прощание. Алексей просто кивает.

Я знаю, что он не будет умолять,

Хотя то, что он попросил – разве не проявление... нет, не слабости, скорее силы:

Наверное так.

Как только они выходят возвращается Слава.

– Просто... какая-то эпидерсия!

Хочется закатить глаза – сказал бы уж по-русски, право слово! Пусть непечатно, зато в точку и искренне.

Слава опускается на стул напротив, кладёт руки на стол, смотрит на меня.

Не могу сказать, что у него взгляд побитой собаки.

Как раз наоборот.

Смотрит уверенно.

– Аня, вернись домой, пожалуйста. Давай не будем сейчас давать повод для разговоров.

Хм, интересно. Это что-то новенькое.

Весело.

– Разве это я даю повод? Вы устроили шоу на шоу, извини за тавтологию, а я даю повод?

– Анна, это шоу. Просто шоу, понимаешь? Для всех это реально был элемент шоу.

Знаменитая спортсменка, бывший, а может и будущий депутат, тесно связана с политикой. Я – лицо приближенное сама знаешь к кому. Для всех мы просто медийные лица, которые играют свои роли.

– Для всех? – я прекрасно понимаю, что он хочет сказать, и всё равно переспрашиваю.

– Для всех, Аня. И в кулуарах обсуждают не мою связь с Оксаной, а её связь с совсем другим человеком.

Он что же, намекает.

Господи, быть этого не... Хотя, почему? Но…

– Но её любовник не он, а ты?

– Аня.

Да, конечно. Если бы это было не так.

Доронин бы никогда не пошёл на эту игру с букетом и с вальсом.

Или бы признался мне заранее.

Ине было бы сообщений.

Ничего бы не было.

– Анют, мне нужно, чтобы ты вернулась домой. По крайней мере пока.

– Пока что?

– Нужно немного времени.

Прекрасно.

Качаю головой.

Просто нет слов.

Мой муж просит прикрыть его задницу, изображая счастливое семейство, пока он будет разруливать какие-то там неведомы проблемы.

А потом он так же со спокойной душой скажет – Аня, спасибо, до свидания.

Мавр сделал своё дело, мавр может уходить.

Как же тошно.

Мерзко.

Как я до этого дошла?

Как я пришла к тому, что из любимой женщины, матери детей превратилась в ширму?

– Слава... ты сам понимаешь, что ты несёшь?

– Анна, мы с тобой столько лет вместе, мы... мы уже давно с тобой близкие люди, родственники. Я прошу, помоги!

– Я не вернусь.

– Аня!

– Я не вернусь, Доронин. И я в шоке, что ты сейчас мне вот это предложил. Я... я вообще от всего в шоке.

– Потому что живёшь в каком-то своём придуманном мире! Как... как... фея, блин.

– Что ты сказал?

Хорошо, что я не успела допить сок.

Я давно уже забыла, какой импульсивной была когда-то.

Доронин в шоке, хватает салфетку, пытаясь вытереть лицо.

– Тебе идёт оранжевый цвет. Подарю тебе оранжевый галстук на свадьбу.

– Анна! – он почти рычит зло, встает.

Я тоже встаю.

– Можешь называть меня феей, если тебе так удобнее. Провожать не стоит.

– Анна, стой.

– Если ты не вернёшься, я... я...Я буду вынужден:

– Давай-давай, скажи, что в психушку меня упрячешь. Умно. Только вот... я не боюсь, Слав. Совсем.

Это не страшно.

Я знаю, увы. Знаю вещи и пострашнее.

– Надеешься, что тебе поможет Буянов? Откуда ты его знаешь? Как вы познакомились?

– Крутили роман за твоей спиной. Пока, Доронин. Сходи умойся.

Выхожу из кафе, общее состояние на несколько градусов выше того что было.

Внутри всё клокочет.

От несправедливости, он брезгливости, от боли, он недоумения, от презрения.

От всего.

«Нужно немного времени». Ему нужно.

А у меня времени нет.

Но рассказывать ему об этом, тем более сейчас?

Нет.

Не хочу. Не буду.

Хотела, когда узнала диагноз, конечно, хотела поделиться с самым близким, любимым, единственным!

Но.

«Анна Андреевна, ваш муж вам изменяет...»

Увы.

Нет его. Близкого, любимого, единственного. Нет.

Иду к подъезду дома, в котором снимаю квартиру. У двери торможу.

Алексей. Я хотела его дождаться.

Но возвращаться в кафе смысла не вижу, да и тут стоять.

Что там говорила Анютка? Она занимается в Доме Актёра? Это же где-то совсем рядом, я вот только утром проходила мимо.

Иду по переулку в сторону самого Арбата, вижу серое здание, тяжелая дверь, с трудом получается открыть, а дальше сразу крутая лестница. Ничего себе! И сидит охрана – мужчина в форме, а рядом вахтёрша из советских времён. Убойное сочетание.

Интересно, и что мне сказать? Кто я? К кому я?

Поднимаюсь, и только собираюсь открыть рот как слышу:

– Аня? Пропустите, это со мной.

Я с ним.

Интересно.

18.

– Ну, привет еще раз. – он разглядывает меня пока мы ждём лифт.

Лифтв здании старый. Собственно, тут всё старое.

Такая экскурсия в эпоху Советского Союза. Паркет Деревянные двери. Стены отделаны деревом. На полу пыльные ковры – дорожки. Старые окна.

Старые шторы на окнах, кажется, такие называют французскими.

Мы молча поднимаемся на шестой этаж, идём по коридору.

– Мы куда?

– Анюта тут занимается, сейчас с ней няня, мы... мы просто посидим, тут есть укромный уголок. Правда, нет никакого буфета, или кафе.

– Я позавтракала.

Да я, в общем-то тоже. От кофе бы не отказался. Но выходить на улицу как-то не хочется.

– Это точно.

Мы оказываемся в небольшом холле, тут стоят старые диванчики, кресла. Народу никого.

Такое загадочное место, необычное.

– Сядем?

Пожимаю плечами, ну, сядем.

Присаживаюсь, оглядываюсь. Реально ощущение, что я на съемках фильма про какого-нибудь советского актёра, или министра культуры.

– Хорошо выглядишь, Анна.

Почему-то этот в общем-то дежурный комплимент навевает тоску.

Я же умею смотреться в зеркало, и зеркала вокруг меня не уничтожены.

Выгляжу я средне. Да и не стараюсь. Зачем?

Нет, я понимаю, что надо для себя.

Умом понимаю.

Но физически пока не могу.

И морально.

Не получается.

Морально хочется просто быть такой, какая я есть. Без прикрас.

Без попыток кому-то понравиться, чему-то соответствовать.

Просто быть.

Разглядываю его, ищу в этом элегантном мужчине того интересного парня.

Он ведь где-то есть, да?

Там же, где должна быть та девчонка, неуверенная в себе, но пытающаяся быть уверенной и без комплексов. Почти.

– Ты вот точно выглядишь шикарно, Лёш. Жизнь удалась?

– Как сказать.

– Скажи как хочешь, это была твоя идея поговорить.

– А ты со мной совсем не хочешь общаться? – взгляд у него тяжелый.

Опять пожимаю плечами.

Мой любимый жест.

ЕГО можно трактовать по-разному.

От «прости, не понимаю о чём ты», до «отвали, моя черешня».

– Я же пришла?

– Сбежала от мужа?

Сбежала? Усмехаюсь.

– Нет, не сбежала. Просто ушла.

– Совсем? Вы... разводитесь?

– Я развожусь. А его мнение меня мало интересует.

– Он тебя так просто не отпустит.

– Меня не надо отпускать. Я сама по себе.

– Я помню.

И опять я усмехаюсь.

Помнит.

Я тоже помню.

И солнечных зайчиков. И первое лето. И первую осень. И первую ночь.

Я ждала чего-то волшебного. А всё было как-то очень обычно.

ЕГО родители уехали на дачу, я сказала маме, что ночую у Ирки.

Мне было не очень больно, скорее страшно, что мама узнает.

Мы же взрослели еще в то время, когда потеря невинности не была чем-то тривиальным.

Нас воспитывали на каких-то идеалах. Девушка должна была блюсти честь, хранить себя для мужа и только в первую брачную ночь, после ЗАГСа или храма дарить своё тело любимому мужчине.

Я сама думала так же пафосно.

Только с мужем. Только с тем, с кем буду навсегда.

Я в это верила.

Да и в навсегда с мужем, пусть он был и не первым я верила.

Вообще, я, наверное, сейчас отрабатываю карму.

Расплачиваюсь за грехи молодости.

За то, что обманывала маму, которая мне верила, папу, который меня обожал.

Себя обманывала.

Тогда мне казалось, что это правда. Истина.

Что Лешка мой единственный. Он меня любит Он будет моим мужем. Мы не обсуждали свадьбу, но это считалось как бы само собой разумеющимся.

Я так думала.

Мне казалось и он

– Леш, а ты вообще тогда хотел на мне жениться?

– Что? – он смотрит удивлённо, словно я Америку открыла, доказала теорему Ферма.

– Тогда. Ты же признавался в любви.

– Да.

Он опускает голову.

– Я не должен был уезжать

Тогда я оправдывала его. Это же такой шанс. Возможности. Будущее. Это изменит его жизнь. Нашу жизнь.

Изменило.

– Да, ты не должен был уезжать.

19.

Странно, что мы сейчас говорим об этом.

Надо ли?

Стоит ли?

Всё в прошлом, далеко.

Смысл вспоминать?

– Аня... Тебе нужна моя помощь?

– Что? – смотрю на него удивлённо. Не совсем понимаю, о чём он и зачем предлагает. – Помощь в чём?

– Всё равно. Любая помощь. Я хочу, чтобы ты знала, что я сделаю всё. Для тебя я сделаю всё.

– Поздно уже, Лёш.

Поздно.

Мы такие чужие.

Мы словно пришельцы из другой вселенной сейчас. Которые попали во временную дыру.

– Аня, я знаю, что ты больна.

Вот как?

Вскидываю на него глаза.

Как это интересно. И откуда? Получается, муж ничего не знает, а Алексей Буянов в курсе? Или..

Меня вдруг поражает догадка. А что, если и мой Доронин тоже в курсе?

Знает всё.

НУ, собственно, я не то, чтобы скрывала. Он знал про поход в частную клинику точно. Спрашивал, что и как. Про то, что я собралась в обычную поликлинику тоже знал и был сильно удивлён, что это меня вдруг переклинило и почему. О результатах похода, правда, не расспрашивал. Удовлетворился моим ответом, что, всё нормально, нужно пить витамины, спортом заниматься и питанием. Как будто я много ела и только лежала!

Славе было плевать.

Это я чётко поняла.

У Славы вторая молодость. Любовь. Страсть. Он горит, он живёт.

А я умираю. И ему всё равно.

Я уверена, что он не в курсе.

А если знает?

Знает и…

Можно было бы, конечно, повесить на него всё это, заставить мучиться чувством вины, терроризировать его, шантажировать своим здоровьем, своими болячками.

Только смысл?

Заставить его меня ненавидеть?

Испортить ему жизнь?

Тут, скорее, я переоценила бы себя.

Ничего бы я ему не испортила, а себе бы сделала хуже.

– Откуда ты знаешь, Лёш? Досье собрал?

– Собрал.

– Зачем?

– Хотел узнать, как ты живешь.

– Хм… успел за половину суток? Или ты сделал это раньше?

– Всё можно сделать быстро. – отвечает он уклончиво.

Да, с возможностями моего мужа – буквально за несколько минут.

Вероятно, у Алексея возможности не хуже.

– Так зачем собирал-то?

– Странный вопрос. А так непонятно?

– Извини, но нет.

Он качает головой, усмехаясь.

– Не хочешь мне помогать, да?

Пожимаю плечами. Зачем мне это?

– Ладно. Я хотел узнать, как ты живёшь, потому что ты мне не безразлична, мне интересно знать о тебе всё.

– Мог бы спросить. А не копаться в моей жизни тайно.

– И ты бы сказала?

Мой черёд молчать.

Конечно, не сказала бы.

– Мужу не сообщила, а бывшему... то есть…

– Чужому, Лёш. Так будет правильно. Чужому. И ты прав. Не сказала бы ничего. Но это не повод копаться всё-таки.

– Значит, чужому.

– Это был твоя выбор.

– Ты же знаешь, что нет!

ЕГО выдержка даёт сбой. Он выходит из себя. Повышает голос, пусть на йоту, но повышает. И я вижу всё – сжатые кулаки, дергающиеся желваки, челюсти, вздутые вены.

– Алексей Николаевич...Давай не будем ворошить прошлое?

– А давай будем? Тогда ты мне не дала шанса.

– У тебя был шанс, Леш. Сотня, тысяча шансов.

Когда я вернулся ты замуж собралась.

– Собралась. Но не вышла же еще?

Он поднимает на меня взгляд и выражение его лица не поддаётся описанию.

Да, Буянов, да, вот так. А ты как хотел? Чтобы всё просто? Жертву хотел изобразить? Вернулся, к любимой, а она замуж вышла? Какая нехорошая девочка, да?

– Это был день твоей свадьбы

– И что тебе помешало увести меня из-под венца?

– Ты серьезно сейчас, Ань? И ты... ты бы ушла?

– НУ, сейчас нам никто не скажет, как бы мы поступили. Как бы я поступила. Это мы можем узнать только в параллельной вселенной, если верить теории, что наши миры множатся. Помнишь, мы с тобой читали такой рассказ? Там была пара, которая в своём мире рассталась, а в параллельном была вместе?

– Аня, я серьезно.

– Леш, брось. Как это может быть серьёзно сейчас? Столько лет прошло. Вся жизнь.

– Я любил тебя. Я вернулся к тебе.

– Поздно, да? Я просила вернуться чуть раньше. Когда я узнала, что беременна, когда я была в ужасе, в панике, я не знала, что делать. Когда подруга мне пообещала помочь с абортом. Что ты сказал?

– Аня.

– Ты сказал – решать тебе, так?

–Я…

– Ты не захотел брать ответственность.

– Я тогда не мог вернуться, и я... я не знал, как поступить.

– И я не знала. Мне было девятнадцать, и я тоже не знала. – говорю спокойно, более чем спокойно, я уже давно всё это прожила. Не забыла, нет. Отболело давно.

Всё это было в другой жизни. – Надо было поступить как мужчина, Леш. Тогда всё было бы правильно. Я надеялась, что ты так и сделаешь.

– Ты не представляешь, как я сожалею. Всю жизнь. Всю свою грёбанную жизнь.

– Не представляю. И... мне это не интересно, Лёш.

– Аня, я любил тебя и... я больше никого так не любил как тебя.

– Бывает.

Наверное, я должна сказать, что мне очень жаль, да? Но мне не жаль.

Я думала, что помню только хорошее, но это ложь. Плохое я тоже помню.

Страх, ужас, боль, непонимание, неверие, одиночество.

И решение, которое приняла я сама.

– Я сожалею, что тебе пришлось через это пройти, я понимаю, что это.

Операция, аборт, и... всё остальное.

– Я не делала аборт, Леш.

20.

Глаза закрываю, откидываюсь на спинку кресла, в котором сижу.

Не хочу вспоминать. Больно.

Болбно потому, что Я Хотела. Хотела ребёнка от Лёши. И аборт тоже хотела.

Да, да, вот так.

Двояко.

А вы себя вспомните в девятнадцать?

И в то время. В девяностые.

Когда жить было мега сложно, и мы это понимали.

Даже мы, дети совсем еще, маленькие взрослые. Мы понимали, разумеется. Мы же всё видели!

И пустые полки в магазинах. И деньги обесценивающиеся, и то, что надо полностью перестраивать жизнь, если хочешь выжить.

Мы видели своих родителей. Отцов, которые либо спивались и на дно опускались, либо становились беспомощными, либо клали большой болт на гордость и шли торговать, охранять, строить, плитку класть, мебель делать. Матерей, которые носились по магазинам, пытаясь хоть что-то купить, чтобы семью накормить, одеть, обуть, тоже бросали всё и начинали «челночить», или меняли род деятельности.

Моя мама, химик, работавший в НИИ, стала шить, хоть какое-то подспорье. Папа занялся ремонтом.

Мы, молодые, конечно, были беспечны.

Нам хотелось любить. Хотелось быть счастливыми.

Но как-то у меня в то время любовь и счастье не было связано с ранним материнством.

Я хотела ребёнка от Лёшки, да, конечно, но в перспективе. Через пару лет.

Когда мы отучимся, поженимся, начнём работать.

И он будет рядом. А не за десятки тысяч километров, в другой стране.

Мне было страшно. Очень.

Я не понимала, что будет, если я оставлю малыша.

На что я буду его содержать?

Сидеть на шее у родителей?

Нет, если бы Лёшка тогда сказал мне – рожай, я буду помогать, я женюсь на тебе, мы будем вместе, когда я смогу вернуться – я бы родила без вопросов.

Но он сказал – решай сама.

Сама!

У моей однокурсницы, Сашки Филипповой тётка работала в гинекологической клинике. Она сказала, что может с ней договориться. Меня приведут к нужному доктору и всё сделают. Бесплатно. И лежать там не надо будет. Утром приду, после обеда домой отправят.

Я до сих пор помню то своё состояние.

Ужаса, боли, и ступора.

Пустоты.

Вакуума.

Я ходила в институт, потом возвращалась, ложилась на кровать и лежала.

Маме говорила, что устала просто.

Хотя маме было особо не до меня – она тогда строчила по полночи, шила, ушивала, перешивала.

Тот день помню плохо. Холода наступили. Ранние заморозки, гололед. Я замерзла дико на остановке. Потом упала, поскользнулась, растянулась перед зданием института, еле смогла встать. А после третьей пары у меня открылось кровотечение.

– Аня, ты... ты же сама сказала...– Буянов версии две тысячи двадцать пять смотрит на меня потрясённо.

Сказала. Да.

Просто тогда мне было уже плевать. На него. На мою мечту о счастливой жизни с красивым мальчиком, в которого я влюбилась.

Мечту о том, как мы вместе будем учить нашего малыша ловить глазами солнечных зайчиков.

Вздыхаю. Собираюсь подняться

– Я пойду. Надеюсь, Доронин уже ушёл, аппарат президента ждать не будет.

– Аня, постой, подожди.

– Чего ждать, Лёш? Ну, правда? Столько лет прошло. На самом деле, я не держу на тебя зла, всё забылось уже. Всё это было давно и неправда.

– Неправда?

Вижу, как он сжимает челюсти, лоб хмурит, такое выражение лица, словно он переживает, страдает.

– Буянов, двадцать лет. Не делай вид, что ты все двадцать лет страдал.

–А если да?

– Ну, наверное, тогда могу сказать, что ты дурак. Прости.

– Если ты не делала аборт, то…

– У меня был выкидыш. Всё? Или допрос продолжишь?

– Извини... Аня... Правда, прости меня, я…

– Да я простила уже, Лёш. Давным-давно.

Простила, отпустила, дверь закрыла, ключ выбросила.

Первая любовь редко бывает единственной и последней. Что называется —проверено электроникой.

Да, я проверила. Это, конечно, прекрасно, когда первая любовь есть, была.

Воспоминания остаются, всё-таки хорошие, нежные. И я вспоминала об этом, если вспоминала, скорее именно с нежностью.

Стараясь не возвращаться мысленно к истории с не родившимся малышом, к расставанию.

Случилось то, что случилось, не я первая, не я последняя, что ж теперь?

Мне повезло встретить другого мужчину. Вторую большую любовь. Выйти замуж, родить прекрасных дочерей.

Я думала, что повезло.

Но и эта история заканчивается не красиво.

Что ж? Может, проблема во мне?

Может именно я даю мужчинам повод считать, что меня можно предать, бросить?

Причинить мне боль?

Больно было.

Очень больно.

Тогда, двадцать с лишним лет назад.

Было очень больно.

И когда на меня тогда ругались врачи и сёстры в клинике, после чистки. Когда соседка по палате, потерявшая малыша и почему-то решившая, что я сама спровоцировала выкидыш, обзывала меня последними словами.

И когда мама приехала, и первое, что сделала, отругала меня за то, что я молчала.

Она хотела идти к Лёшкиным родителям, разбираться в том, почему их сын обидел её любимую девочку.

Хорошо, что она этого не сделала.

Прекрасно помню, как ночью я выла в подушку, мне казалось, моя жизнь кончена и ничего хорошего уже не будет никогда. И та же соседка по палате плакала со мной, просила прощения, и уверяла, что всё будет хорошо, а мужики все козлы и я найду себе лучше.

Не получилось лучше.

– Аня, ты можешь полететь в Израиль, или в Германию. Будут лучшие врачи, реабилитация.

О чём говорит Буянов я не сразу понимаю.

Я еще в том дне, когда я потеряла нашего ребёнка.

С трудом выныриваю обратно.

– Анют.

–Лёш, мне ничего не нужно. У меня прекрасный врач. Уникальный специалист. Твой Израиль и Германия к нему приезжают учиться. И больница наша вполне пристойная, я оплатила отдельную палату. Всё будет хорошо.

– Обещай, что если нужна будет помощь, ты обратишься ко мне.

– Нет, Лёш. Этого я не буду обещать. И я не обращусь.

– Аня!

– Не надо. Буянов, хватит, а? Хватит строить из себя супермена. Поздно.

– Чёрт... Аня! Я... я понимаю, что поздно, но я…

Встаю, перекидываю ремешок сумки через голову.

– Лёш, стоп. Всё. Брейк. Ничего мне ни от кого не надо. Оставьте меня в покое.

Дайте мне жить мою жизнь.

Делаю пару шагов к выходу, но уйти так просто мне не дают.

Сильные руки ловят, вжимают в не менее сильное тело.

– Анька, я не могу так, Ань... столько лет, я до сих пор твой запах чувствую, голос помню, звуки, стоны, вкус. Не хочу больше без тебя, слышишь? Как мне без тебя жить?

– Пусти меня, Буянов.

– Аня... пожалуйста!

Зажмуриваюсь, задерживаю дыхание.

Мне бы его ударить, толкнуть, прогнать. Но я внезапно говорю совсем другое.

21.

– Давай переспим, Леш.

– Что? – он явно шокирован предложением. Как и я.

– Гештальт закроем. Ты же хочешь?

–А ты?

– Не надо вот этого, вопросом на вопрос. Я первая спросила.

– Хочу. – набычился как обиженный телок.

Господи, ему лет до хрена, виски сединой тронуты, морщинки есть, а копнуть глубже – всё тот же парень, скрывающий комплексы за внешним безразличием.

Всегда таким был.

Когда только начали встречаться, я вообще не очень понимала зачем я ему.

Казалось, он на меня и не смотрит. Тогда почти всё время просто гуляли. Не обнимались, не целовались. Мне казалось, что Буянов меня стесняется. Я даже хотела с ним расстаться. Обидно было за себя.

Сказала ему как-то, мол, Лёш, не надо меня встречать, и вообще, я гулять больше не хочу.

– Почему? – он упрямо спрашивал, а я не знала, что сказать.

– Просто... зачем это всё?

– В смысле, Ань?

– Ну что мы с тобой просто так ходим? Нам и поговорить особо не о чем. – это было только частично правдой, но всё равно.