Текст книги "Тайна леди Эвелин. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Элен Бергман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Бонус: Вторая весна Джеймса. (глава 5)

Элис Этелинг.

Повозка неспешно катилась вперёд, окружённая малочисленным, но верным отрядом воинов. Под мерный, усыпляющий скрип колёс в душе леди Элис крепло тихое, упрямое убеждение: путь её праведен. Пустота, воцарившаяся в замке после отъезда сына, тяготила её сердце сильнее, чем холодные мраморные плиты той усыпальницы, где супруг её проводил долгие часы, принося свою жизнь в жертву теням прошлого.

Осень уже окончательно вступила в свои права. Дорога вилась меж холмов, поросших поблёкшим вереском, и редких рощ, где листва, тронутая золотом и багрянцем, ещё цеплялась за ветви, но при каждом порыве ветра срывалась и медленно кружила в холодном воздухе. С моря доносило сыростью и солью; тяжёлые свинцовые волны с глухим рокотом обрушивались на каменистый берег, точно вторя невысказанным думам странников. Небо висело низко, затянутое серой дымкой, и лишь редкие, скупые лучи света скользили по земле, придавая окрестностям суровую, почти торжественную красоту.

– Леди, обитель* уже близко, – промолвил тэн** отряда, пришпорив коня и поравнявшись с повозкой.

– Коль так, не станем медлить и делать привал. Вперёд, с Богом в сердце! – ответила Элис ровным, лишённым сомнения голосом.

Рядом с нею, укутавшись в тяжёлый шерстяной плащ, притаилась служанка Джейн. Она тревожно поглядывала то на свою госпожу, то на тёмную, грозную линию моря, чьи воды скрывали неведомые тайны.

– Миледи… – робко начала она, – поговаривают, в этих краях молитвы страждущих достигают небес с особой быстротой.

Элис на мгновение повернула к ней лик, исполненный печального спокойствия.

– Душу, готовую говорить правду, Джейн, – отозвалась она, – Господь услышит в любом месте. Но здесь… – она на миг устремила взор в морскую даль, – здесь, быть может, бременю моему будет легче соскользнуть с плеч.

Копыта коней глухо отбивали такт по каменистой тропе, ведущей к Киркеби-Бекок. Ветер с Ирландского моря приносил терпкий запах соли и мокрого торфа. Вскоре впереди, на самом краю земли, показалась святая обитель.

Небольшая каменная церковь гордо возвышалась над берегом, словно седой часовой, веками противостоящий свирепым штормам и самому времени. Её темные стены, сложенные из грубого, неотёсанного камня, были просты и суровы, но в этой первозданной простоте чувствовалась древняя, незыблемая сила. Вокруг раскинулось скромное поселение – жилища свободных общинников и приюты для паломников, пришедших поклониться святыне. Люди, закутанные в тёмные плащи, неспешно двигались между хижинами, и над всем этим прибрежным миром витал дух смирения и тихой надежды.

То было одно из самых почитаемых мест западного побережья. Здесь, под спудом древних камней, хранилась великая реликвия – браслет святой Беги. И клятва, принесённая на сем священном предмете, считалась в народе нерушимой и имела в глазах закона силу большую, чем слово любого земного владыки.

– Святая Бега… – вполголоса промолвила Джейн, осенив себя крестным знамением. – Поговаривают, она была дочерью ирландских королей?

– Истинно так, – отозвалась леди Элис, не отрывая взора от суровых стен храма. – Предание гласит, что в седьмом столетии от Рождества Христова она бежала из-под венца с язычником-викингом и обрела спасение здесь, на этом неприютном берегу. Отрекшись от мирской суеты, она основала келью, предпочтя изгнание и свободу постылому браку с неверным.

Ветер меж тем окреп, неистово терзая края тяжёлых дорожных плащей. Свинцовые волны с глухим рокотом разбивались о прибрежные скалы, а над церковным шпилем, тревожно крича, пронеслась стая морских птиц.

Повозка замедлила свой бег. Малый отряд под предводительством хмурого тэна замер у невысокой каменной ограды, сложенной из вековых валунов.

– Мы достигли цели, миледи, – провозгласил воитель.

Леди Элис, окутанная складками своего плаща, ответила лишь едва заметным кивком. Ей не надобно было ни пышных встреч, ни льстивых речей – лишь то благословенное безмолвие, коего тщетно было искать при блестящем дворе короля Эдуарда. Она взирала на обитель, на седое море за её пределами и на туманный небосвод, в коем не было ясности, но чудилась вечная глубина. Казалось, в этом суровом краю её чаяло не ласковое утешение, но горькая и целительная правда.

Тяжёлая дубовая дверь храма отворилась с протяжным скрипом. Навстречу гостье вышла аббатиса Эдигифу. Её серое одеяние, казалось, было соткано из самого прибрежного тумана, однако связка ключей на кожаном поясе позвякивала властно и чинно. Она не склонилась в подобострастном поклоне, лишь приложила десницу к сердцу, признавая в знатной гостье равную себе по высокому происхождению.

– Мир дому сему и вам, госпожа, – голос настоятельницы был спокоен, точно гладь лесного озера в безветренный час. – Мы ждали вашего приезда. Здесь, под сенью святой Беги, яростный шум мира наконец умолкает.

Повелительным жестом она пригласила леди следовать за собою. Тэн и его ратники остались во дворе – во внутренние покои сестер мужчинам входа не было по уставу.

Они миновали узкий сводчатый переход, пропитанный ароматами ладана и сушёных целебных трав, и вступили в отдельное крыло обители. Келья, предназначенная для знатных паломниц, мало походила на убогую монашескую конуру: пол был устлан свежим, пахучим тростником, а на дубовом столе поблёскивал медный кувшин с ключевой водой. Узкое окно, подобное бойнице, открывало вид на бушующую пучину, чей яростный гул превращался в этих стенах в мерный, усыпляющий шум прибоя.

Бонус: Вторая весна Джеймса. (глава 6)

Элис Этелинг.

Дни, проводимые под святыми сводами обители, протекали в неустанных трудах и благоговейной молитве. Леди Элис встретили здесь с тем радушием и тихим достоинством, кои обретаются лишь в приютах, где мирская суета давно уступила престол служению Всевышнему. Утро неизменно возвещалось мерным колокольным звоном, призывающим сестер к заутрене; прохладный, напоённый ладаном воздух каменного храма пробуждал в душе ясность помыслов. Трапеза была сурова и проста – ломоть хлеба, ключевая вода да скудная похлёбка, – однако после долгих часов смиренного труда сия пища казалась слаще королевских яств.

Обитель жила своей сокровенной, но деятельной жизнью. Сюда нескончаемым потоком стекались паломники из самых дальних пределов: одни несли младенцев к святой купели, иные – возлагали десницы на священный браслет, скрепляя нерушимые клятвы и договоры, третьи же молили об убежище от превратностей судьбы и людской несправедливости. И в этом водовороте чужих бед и упований Элис вновь обрела почти забытое, но столь драгоценное чувство – сознание собственной нужности миру.

В один из пасмурных дней пред вратами монастыря появилась молодая женщина. Красота её была необычайна, однако лик, бледный, точно изваянный из мрамора, хранил печать глубокой тревоги. Она вздрагивала от малейшего шороха и беспрестанно озиралась, подобно преследуемой лани, почуявшей близость охотничьих псов.

По завершении утреннего правила к Элис приблизилась настоятельница.

– Благородная леди, – промолвила мать аббатиса, увлекая её в тихую сень монастырского дворика, – я пришла к вам с покорной просьбой.

– Я вся во внимании, достопочтенная матушка, – смиренно отозвалась Элис, готовая внять её словам.

– Вчера под сенью нашей святой обители взыскала убежища леди Мильдрит, кою в народе именуют не иначе как «Мерсийской розой», – начала настоятельница, и голос её обрёл суровую твёрдость. – По пятам за ней следует Свен Годвинсон*… Видно, мало сему нечестивцу было того позора, коим он покрыл себя, похитив и целый год удерживая в неволе аббатису Эдгиву Леоминстерскую**, дабы принудить её к беззаконному браку. Лишь десница Церкви и державное заступничество государя нашего Эдуарда вырвали несчастную из его когтей… И ныне сей хищник избрал новой жертвой сию деву. Она была нареченной невестой Беорна Эстридсена***, злодейски умерщвлённого этим летом… Став нидингом, Свен окончательно отринул честь и совесть.

Мать Эдигифа на мгновение умолкла, точно собирая в кулак остатки своего мужества.

– Мы даровали ей приют под защитой креста… однако же… – Она не договорила, и в этом молчании почудилась тень грядущей грозы.

Элис встретила её взор прямым и ясным взглядом, в котором более не было места прежнему смятению.

– Я внимаю вам, достопочтенная матушка. Какого деяния вы ожидаете от меня? Говорите без утайки.

– Я намерена направить послание государю, вашему высокому дяде, – продолжала аббатиса, и тон её стал вкрадчивым. – Я молю вас присоединить к моим строкам и ваше веское слово. Обители надобен щит против беззакония. – Она понизила голос до шёпота: – И ещё… ваш супруг. Нам ведомо, что он верный вассал короля. Однако же поговаривают, что могущественный эрл Годвин – отец сего притеснителя – весьма благоволит лорду Джеймсу. Кое-кто в своих суждениях дерзает называть их союзниками…

Слова настоятельницы повисли в неподвижном воздухе, точно обнажённый клинок. Элис опустила взор, и мысли её в этот миг были прозрачны и холодны. Здесь, в тишине монастырских стен, всё представлялось в истинном свете: добро и зло не рядились в пышные одежды придворного притворства. Там, в замке, она влачила дни в тени чужой страсти; здесь же перед ней восстала чужая беда, взывающая не к слезам, а к решительному действию.

Когда она вновь подняла голову, в её очах светилась спокойная уверенность принцессы королевской крови.

– Нет, лорд Джеймс не связан союзом с Годвином против правды. Сердце его предано королю Эдуарду. Суть их отношений кроется в ином, – произнесла она и, помедлив, добавила: – Два года назад на эрла Годвина было совершено вероломное нападение, и смерть уже занесла над ним свою косу, но Господу было угодно явить чудо… Мой супруг спас ему жизнь. С тех пор на старом эрле лежит неискуплённый долг жизни. Лорд Джеймс никогда не чинил ему препятствий, хотя и не разделяет его дерзких притязаний на престол.

Она тихо вздохнула, вновь обращая взор к плитам пола.

– Я уразумела вашу нужду, преподобная мать Эдигифа. Я начертаю послание и своему мужу. Пусть он напомнит Годвину о чести и долге.

Сквозь узкую бойницу окна в келью проникал скудный, рассеянный свет; за вековыми каменными стенами несмолкаемо стенало море, и этот глухой, мерный гул стихии казался таинственным эхом, сопровождавшим их сокровенный разговор.

– И ещё, – добавила аббатиса, понизив голос до доверительного шёпота, – бедное дитя пребывает в крайнем смятении духа. Умоляю вас, приклоните к ней свой взор и окружите заботой. Облегчать участь страждущих – дело, в высшей степени угодное Создателю, и я зрю, что ваше сердце не осталось безучастным к сей горькой доле.

Элис подняла глаза, в коих светилась тихая решимость, и смиренно склонила голову в знак согласия.

– Я исполню всё, что в моих силах, дабы стать ей опорой в этот грозный час.

Настоятельница одарила её кротким кивком:

Бонус: Вторая весна Джеймса. (глава 7)

Джеймс.

Душа лорда Джеймса пребывала в тяжком томлении. В глазах света он слыл безупречным супругом: неизменно учтивым, облечённым в доспехи суровой сдержанности, не позволявшим себе ни грубого слова, ни несправедливого упрека. Сердце его было отдано сыну и... Линде. «Или лишь призрачной памяти о ней?» – коварно нашёптывал ему рассудок в часы полночного бдения.

Повинуясь заведенному, почти священному для него обычаю, он вновь спускался в безмолвие родовой усыпальницы, но ныне его исповедь была иной. Он говорил об Элис – о той, чьё тихое и кроткое присутствие он долгие годы почитал за нечто само собой разумеющееся, подобно свету дня или дыханию ветра. С горечью запоздалого прозрения лорд Джеймс поверял равнодушному камню, сколь слеп он был к её неустанным трудам, как мало ценил её заботу о чести замка, о благе подданных и… о нём самом, чью угрюмую душу она столь терпеливо оберегала. Лишь теперь, когда залы поместья опустели, он осознал, сколь невыносима эта пустота.

Холодный гранит стен хранил безучастное молчание, нарушаемое лишь глухим, точно из иного мира, эхом его собственных шагов. Перед плитой Линды он замер, как делал это сотни раз прежде, но голос его, обычно твёрдый, прозвучал непривычно надломленно.

– Я говорю тебе теперь о другой, – произнёс он, не отрывая взгляда от камня. – О той, что жива… и которую я, к стыду своему, так и не сумел разглядеть.

Он провёл ладонью по лицу, точно усталый путник, внезапно осознавший, что сбился с пути в ночном тумане.

– Я не замечал её, Линда. Не ведал, какими думами она живёт, чем согрето её сердце… что свершает она ради процветания сего дома и ради людей моих… ради меня, неблагодарного.

Тишина не дала ответа.

– Я мнил, что храню верность тебе, – продолжал он глухо, и слова его падали в пустоту, точно камни в бездну. – Но не была ли это лишь верность собственной скорби, застилающей мне взор?

Тщетно пытался он воскресить в памяти улыбку жены, обращённую к нему. К стыду своему, лорд Джеймс сознавал: этот свет угас в её взоре ещё на первом году их союза, и впредь Элис дарила свою нежность лишь сыну, оставив мужу лишь безукоризненную тень почтения.

Ночи же обратились для него в истинное и суровое испытание. Храня ревностную верность бесплотной тени Линды, лорд Джеймс с железным упорством обуздывал порывы мятежной крови; он попускал себе являться на супружеское ложе лишь тогда, когда изнурённая плоть более не находила в себе сил подчиняться велениям рассудка. В последние годы Элис встречала его с тем ледяным и безмолвным смирением, которое ранит глубже любого упрёка. С невыразимой душевной мукой он воскрешал в памяти ту пылкость, с коей она отвечала его чувствам прежде – в те роковые дни, когда он сам, с ожесточением мученика, намеренно воздвигал между ними стену ледяного отчуждения.

И ныне это холодное безмолвие, порождённое его собственной волей, возвращалось к нему сторицей. Ночные часы тянулись бесконечной чередой, и благодатный покой не снисходил на его чело. Однажды, проведя долгие часы в бесплодной и изнурительной борьбе с бессонницей и погрузившись в тягостное забытье лишь в тот предрассветный час, когда тени становятся прозрачны, он узрел сон...

«Ему грезилась Линда.

В этом призрачном видении она предстала пред ним именно такой, какой запечатлела его память в те краткие, благословенные дни их весны: пленительно юной, исполненной жизни и того неземного очарования, что не подвластно тлену. Она ступала по изумрудному лугу, где ковыль и медуница ласково колыхались под дуновением кроткого зефира, и собирала пёстрые полевые цветы в подол своего светлого, бесхитростного платья. Тяжёлые волны её волос свободно ниспадали на плечи, и шаловливый ветер перебирал каштановые пряди, точно струны незримой арфы.

Она смеялась – тихим, серебристым смехом, в коем не слышалось ни тени былой муки, ни горестного упрека. Склонив голову, она обратила взор к Джеймсу, и её фиалковые глаза сияли тем лучистым светом, что когда-то был для него единственным маяком в житейском море.

Но внезапно черты её лица преобразились. Она замерла, и в ясных очах отразилась глубокая, почти надмирная серьёзность.

– Джеймс, – промолвила она с кротостью, проникавшей в самое сердце, – духу моему здесь ведом покой… но тебе суждено довершить свой земной путь. Тебе должно жить – жить ради детей твоих и внуков, коим ты опора и щит.

Он рванулся к ней, охваченный отчаянным страхом, что это дивное видение вот-вот рассеется, точно утренний туман.

– Лин… – сорвалось с его уст надломленным стоном.

Она едва заметно покачала головой, и это движение было исполнено печальной нежности.

– Я не оставлю заботой нашу малютку… она вернётся к тебе под твой кров. Отпусти же меня, Джеймс… позволь себе вновь обрести счастье под этим небом.

Голос её затихал, но в нём звучала та непреложная уверенность, пред коей смиряется всякое сомнение. Ветер внезапно окреп, рванул подол её платья, и охапка цветов, собранная ею, рассыпалась по траве дождём из лепестков.

И в тот же миг видение померкло, оставив его в холодной тишине предрассветного часа.»

Лорд Джеймс очнулся от сна, и впервые за долгие годы давняя боль, казавшаяся прежде неисцелимой, растаяла, словно прошлогодний снег под весенним солнцем, оставив после себя лишь непривычную, почти забытую лёгкость. Он лежал неподвижно, затаив дыхание и прислушиваясь к этому дивному обновлению своей души, точно путник, обретший долгожданный приют.

Бонус: Вторая весна Джеймса. (глава 8)

Джеймс.

Джеймс спешил. Его отряд шёл на пределе возможностей, но, едва показалась обитель, он всё понял – ещё до того, как спешился и ступил на её землю.

Ноябрьский ветер гнал по двору пепел и обрывки соломы. Там, где прежде стояли скромные жилища паломников, теперь чернели обугленные остовы. Каменная церковь выстояла лишь чудом: кровля была проломлена, двери сорваны с петель, а внутри зияла пустота разорения. Воздух, пропитанный гарью и холодом, казался густым, а море за стенами ревело глухо и тяжело, точно отпевая павших.

Оставив людей снаружи, он вошёл в часовню.

Там царил хаос: опрокинутые скамьи, осквернённый алтарь, потемневшие от копоти лики на стенах. Там, где ещё недавно возносились молитвы, теперь властвовала мёртвая тишина.

Элис не было.

Джеймс медленно прошёл к центру и, не в силах больше держаться, опустился на колени прямо посреди растерзанной святыни.

– Господи… – выдохнул он, до белизны сжимая кулаки. – Дай мне сил… только бы она была жива…

Голос сорвался, превратившись в хрип.

– Что за рок… – прошептал он. – И вторую жену не смог уберечь…

В этот миг за его спиной раздался слабый, но твёрдый женский голос:

– Свен со своими псами пришёл на рассвете.

Джеймс стремительно обернулся, потревожив тяжёлое безмолвие осквернённого храма. У входа, опираясь на дорожный посох, застыла скорбная фигура. То была достопочтенная мать-настоятельница Эдигифа; её одеяния, некогда безупречно чистые, ныне были осквернены кровью и пеплом пожарища, однако ни телесные страдания, ни само неистовство врагов не сумели сломить её гордой и благородной осанки.

– Он направил своих нечестивцев прямо на обитель, – произнесла она, с видимым усилием преодолевая разделяющее их расстояние. – Грозным окриком он дозволил им чинить грабёж и предавать всё огню…

На мгновение настоятельница смежила веки, точно собирая в кулак остатки жизненных сил, прежде чем продолжить своё горестное повествование:

– Но леди… благородная леди Элис… отринув страх, дерзнула преградить им путь. Она заклинала их прекратить бесчинства и открыла своё имя, надеясь на милосердие, подобающее её сану.

В слабеющем голосе старицы проскользнула тень невольного восхищения мужеством несчастной.

– Тогда сей изверг разразился дьявольским хохотом… и участь её была предрешена. Подобно приснопамятной леди Мильдрит, она была уведена в позорный плен.

Джеймс в безмолвной ярости стиснул кулаки так, что костяшки побелели.

– Куда направил он стопы свои? – отрывисто вопросил он, и голос его прозвучал подобно удару стали о сталь.

– В Стейнмор, – отвечала Эдигифа. – К гнезду таких же бесчестных наёмников, лишённых страха Божьего и совести, каков и он сам.

Мучительно превозмогая немощь, она воздела десницу и осенила лорда святым крестом.

– Спешите, сын мой. Грядите на спасение своей супруги, и да пребудет с вами заступничество Небес.

Джеймс почтительно склонил голову, принимая благословение.

– Примите мою признательность, матушка, – глухо отозвался он.

Когда он выпрямился, в его взоре не осталось и следа прежнего смятения – лишь холодная, непреклонная решимость воина, идущего на правый суд. Не проронив более ни слова, он скорым шагом покинул разорённую святыню, выходя навстречу свирепому ноябрьскому ветру и грядущей битве.

Покинув осквернённые своды часовни, лорд Джеймс замер на пороге, устремив испытующий взор в туманную даль, где небо сливалось с холодной сталью моря. Осенний ветер продолжал свой заунывный танец, взметая клочья седого пепла, как вдруг на дороге, ведущей к обители, взметнулось густое облако пыли, предвещая появление всадников.

Вскоре из серого марева вынырнули грозные силуэты воинов. То был стройный и внушительный отряд, чьё движение обличало железную дисциплину ветеранов многих сражений. Над их головами, тяжело колыхаясь на ветру, плыли стяги с благородной эмблемой дома Годвина, могущественного эрла Уэссекса. Бледные лучи осеннего солнца тускло играли на кольчатых бронях и стальных оголовьях копий, кои воины держали с безупречной прямотой. Кони их, могучие и статные, шли ровным, тяжёлым шагом, оглашая окрестности мерным гулом копыт.

Джеймс подал знак своим соратникам и, не медля ни мгновения, направил коня навстречу прибывшим. Когда расстояние между ними сократилось, от строя отделился всадник на статном боевом скакуне. Перед Джеймсом предстал сам эрл Годвин – муж, убелённый сединами, но сохранивший крепость дуба и властную осанку истинного правителя; в его суровом взоре читались опыт и привычка повелевать.

– Приветствую тебя, лорд Джеймс, – пророкотал эрл, осаживая своего разгорячённого коня.

– И я вас, почтенный эрл Годвин, – отозвался Джеймс, склоняя голову в знак глубокого уважения. – Увы, мы прибыли слишком поздно… Моя супруга Элис и благородная леди Мильдрит пребывают в позорном плену у вашего сына. Мать-аббатиса поведала, что он направил свой путь к Стейнмору – сему притону висельников и разбойников.

Чело Годвина омрачилось гневом, и он глухо выругался сквозь стиснутые зубы.