Текст книги "Тайна леди Эвелин. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Элен Бергман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 30: Игра в прятки или сухарик в кармашке

Лиам.

Телега вдруг дернулась и встала. Меня качнуло, и я сразу понял: это уже не дорога. Корзину подхватили – резко и я почувствовал под собой не тряску колёс, а живое, тёплое движение: под нами был конь. Шаги стали выше, ровнее; рядом раздавались голоса взрослых – грубые, чужие, не такие, как в нашем дворе.

Нас куда-то везут… и хотят кому-то передать, – понял я вдруг так ясно, что внутри стало холодно.

Оливка дернулась рядом и судорожно втянула воздух – она собиралась заплакать. Я быстро прикрыл ей рот пальцем.

– Потём, Оли… потём пакать, – прошептал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Слёзы катились у неё по щекам, она тихонько всхлипывала, как котёнок, но держалась – изо всех своих маленьких сил.

Мы снова остановились. Корзину сняли, понесли, потом поставили на что-то твёрдое. Крышка скрипнула.

– Ну что, цыплята, приехали, – проговорил тот самый страшный дядька.

Я приподнялся и огляделся. Это был сарай: низкий, тёмный, пахнущий сеном, и дымом. В щели между досками пробивался тусклый свет. У стены темнел очаг, в углу – что-то вроде лежанки и старое, потрёпанное кресло, за которым высилась куча грязных тряпок.

В дверь вошла женщина.

– Ох, бедняжки… – только и сказала она.

– Пегги, займись детьми, – бросил страшный дядька. – Надо их чем-то покормить, пока Магнус не приедет и не решит, что с ними делать.

Пегги засуетилась. Она не была злой – я это сразу понял. Глаза у неё были усталые и жалостливые. Она принесла кашу и молоко, погладила Оливку по голове и тяжело вздохнула.

– Не бойтесь, детки… может, всё и обойдётся. Приказ лорда есть приказ, а я – всего лишь женщина при чужой воле.

– Пегги, цыпа, иди ко мне, – пророкотал голос страшного дядьки. – Мне надо срочно пар спустить.

– Он, что чайник? Это у чайника из носика идет пар. – подумал я.

– Марк, а как же дети? Их нельзя оставлять одних, – нерешительно ответила она.

– Привяжи их к столу. Верёвкой. И никуда они не уползут.

Я увидел, как Пегги дрожащими руками схватила верёвку. Она связала наши руки между собой – не туго, чтобы не навредить – а потом обмотала конец вокруг ножки стола. Кашу и молоко поставила на пол. И ушла.

Я потянул руку – верёвка скользнула. Не плотно, – отметил я. И вдруг вспомнил дядю Роба и его слова: если руки смазать маслом – можно выскользнуть.

Я покосился на миску с кашей. Она была щедро сдобрена маслом.

Оливка ела молча, глотая слёзы. А я осторожно обмакнул пальцы, намазал запястье под верёвкой, потянул – и рука выскользнула.

– Ах, Ли… и мне, – прошептала она.

– Чичас, Оли. Вот так… клути лучку… ну воть, всё.

Мы были свободны.

Я огляделся, стараясь думать, как взрослый. Дверь – там страшный дядька. Окно – слишком высоко. Очаг… кресло… тряпки в углу.

Пока я был во власти раздумий, Оливка, не знающая сомнений, решила взять дело в свои руки. Её неуемное любопытство, вечно толкавшее её лезть в запретные места, в этот раз привело её к тенистому углу за креслом. Там, среди вороха забытых старых тряпок, она исчезла: одно неосторожное движение – и её маленькое тело внезапно кануло в пустоту, она провалилась сквозь ткань.

– Ли! – вскрикнула она.

Я бросился к ней и увидел: пустоту, она была похожа на то, что у нас в замке назвали нишей, но наши ниши были в стене, а эта в полу. Оливка стояла во весь рост – голова над полом, а тело исчезло внизу.

И тут послышались шаги у двери.

Я не стал думать. Я просто прыгнул вниз, в нишу, к Оливке, и накрыл нас тряпками.

– Оли… тихо, – прошептал я. – Игаем в плятки.

Она кивнула, но снова начала тихонько всхлипывать. Тогда я вспомнил про сухарик в кармашке. Достал его и вложил ей в руку.

– Оли, тихо. На… сухалик.

Она стала осторожно грызть, и всхлипывания стихли.

Мы лежали, затаив дыхание, в темноте, среди пыли и старой ткани. Я прижал Оливку к себе и подумал, что сейчас я должен быть не просто Лиамом.

Я должен быть тем самым мальчиком, про которого мама рассказывала сказки. Тем, кто не боится. Тем, кто ведёт сестру домой.

Йенн.

Наш отряд скакал без устали. Кони хрипло дышали, пена клочьями ложилась им на груди, а земля под копытами дрожала, будто сама боялась нашей ярости. И вдруг впереди, сквозь редкий октябрьский туман, показалась темная громада строения.

– Ускоримся, друзья! – вскрикнул Грегор. – Я вижу трактир!

Мы рванулись вперёд.

В груди у меня всё кипело. Страх за детей – острый, как нож под рёбрами. Гнев – тяжёлый, тёмный, почти сладкий. И беспокойство за Эвелин… оно было самым страшным. Она носит моего ребёнка. Такие потрясения могут сломать и крепкую женщину, а она… она уже столько вынесла.

Глава 31: Когда заговорили нити судьбы или материнский выбор

Замок Маккена.

С той минуты, как отряд под предводительством Йенна покинул замок, время словно утратило свой естественный ход. Часы тянулись, как растопленный воск, и каждая минута отзывалась в сердце Эвелин глухой, мучительной болью.

Дети… мои дети… Эта мысль не отпускала её ни на миг.

Она ловила себя на том, что беспрестанно прислушивается – к шагам в коридоре, к крику во дворе, к каждому шороху, будто откуда-то вот-вот донесётся весть. Порой ей казалось, что если бы она поехала вместе с мужчинами, если бы была рядом… Но тут же разум, суровый и беспощадный, говорил ей правду: она не помогла бы – лишь стала бы обузой, слабым звеном, уязвимостью.

И всё же ожидание было тяжелее любого пути.

Она попыталась укрыться в привычном – разложила бумаги, велела принести счётные книги. Работа с цифрами прежде всегда возвращала ей ясность ума и внутренний порядок. Но сегодня строки расплывались перед глазами, цифры теряли смысл, а руки дрожали так, что перо оставляло кляксы.

В кабинете мужчины говорили вполголоса – негромко, напряжённо. Бабушка Оливия и леди Фиона не отходили от Эвелин, словно живой щит. Они брали её за руки, говорили простые, тёплые слова, но даже их забота не могла пробить ту ледяную стену страха, что выросла в её груди.

– Дыши, девочка, – тихо сказала бабушка Оливия, беря Эвелин за руку. Её ладонь была тёплой, крепкой, удивительно спокойной. – Сердце матери чувствует беду, но оно же умеет ждать.

– Я не умею, – вырвалось у нее. – Я не умею ждать, когда мои дети… где-то… – голос сорвался, и я не договорила.

Леди Фиона подошла ближе, положила руку ей на плечо. В её взгляде было столько боли и вины, что мне стало страшно и за неё тоже.

– Эвелин, – сказала она строго, как умела только она, – ты должна быть сильной. Ради них. Ради Йенна. Ради ребёнка, которого носишь. Если ты сейчас сломаешься, это почувствуют все.

– А если они… – я сглотнула.

– Не говори этого! – резко воскликнула бабушка Оливия, и в её голосе прозвучал металл. – В нашем роду не хоронят надежду раньше времени.

И тогда у ворот раздался шум.

К замку приблизился всадник – грязный, израненный, с одеждой, изорванной колючками, и с диким, почти безумным блеском в глазах. Он едва держался в седле, но голос его был громок и резок:

– Послание… для леди Эвелин… срочное…

Ворота распахнулись. Его провели в кабинет.

Когда свиток оказался в руках Эвелин и она развернула его, цвет сошёл с её лица. Губы побелели, дыхание сбилось. Несколько мгновений она просто смотрела на строки, будто не в силах осознать их смысл.

Это было послание от Магнуса.

Холодное. Жёсткое. Лишённое всякой тени человечности.

Он требовал её – только её. В обмен на жизни детей.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль свечи.

– Это ловушка… – глухо произнёс кто-то. – Он не отпустит её… – отозвался другой голос. – Нельзя этого допустить.

Но слова тонули в нарастающем ужасе.

Гонец, всё ещё стоявший у двери, неловко переминался с ноги на ногу, затем полез в свою походную сумку. Он не успел ничего сказать – лорд Ангус шагнул вперёд, резким движением вырвал свёрток из его рук и развернул его прямо на столе.

И все увидели.

Два маленьких башмачка. Один – Оливки. Другой – Лиама.

Мир качнулся.

Крик вырвался из груди Эвелин – не крик даже, а стон, полный такой боли, что у присутствующих дрогнули сердца. Она шагнула вперёд, будто хотела схватить эти жалкие, безмолвные свидетели беды, и пошатнулась.

Эвелин подняла глаза на деда.

– Дедушка… – сказала она. – Если есть хоть малейший шанс…

– Нет, – отрезал он. – Я не отдам ему тебя. Ни живой, ни мёртвой.

– Я пойду, – сказала Эвелин сквозь слёзы. – Если он хочет меня – пусть возьмёт. Но детей он не тронет.

– Ты не пойдёшь одна, – сурово сказал лорд Ангус. – И ты не пойдёшь без нас.

Леди Фиона опустилась рядом с невесткой.

– Прости меня, девочка, – прошептала она. – Если бы я была внимательнее… если бы…

– Не сейчас, – сказала Эвелин, глядя ей в глаза. – Сейчас – только они.

И в тот миг она поняла: страх ещё был в ней, но страх уступал место решимости.

Если судьба требует шага во тьму – она сделает его. Ради своих детей.

Ведь именно для того и был дан ей второй шанс и она исполнит свой долг.

Гонца допрашивали без пощады. Его посадили в темницу, и тени от факелов плясали на его лице, делая и без того недобрые черты ещё мрачнее. Он юлил, путался, но под тяжестью взглядов и резких вопросов начал говорить правду – или то, что знал.

– Я должен был проводить только леди Эвелин, – наконец прохрипел он. – Таков был приказ. Ни отряд, ни стража – никто более. До условленного места. Дальше её встретят другие… и отведут туда, где ждёт лорд Магнус.

Глава 32: Когда сова кричит днём

Отряд Сиварда.

Отряд Сиварда двигался быстрым, уверенным аллюром. Кони шли легко: тёплый октябрьский воздух ещё не остыл, вереск по склонам был сух и шуршал под копытами, а низкое солнце окрашивало камни и редкие деревья в медь и золото.

Сивард ехал впереди, погружённый в собственные мысли. Лицо его было сурово, но взгляд – отсутствующий, словно он видел не дорогу, а узор, который судьба упрямо выкладывала перед ним.

– Если Йенн мёртв… – медленно проговорил он, не оборачиваясь, словно рассуждая вслух. – Как уверял этот шакал Магнус… тогда леди – вдова.

Он стиснул поводья.

– Молодая. Знатная. Способная рожать сыновей.

Сивард хмыкнул, но в этом звуке не было веселья.

– Три предупреждения, – продолжил он глухо. – Три свитка. И в каждом – её имя. Неприкосновенна. Как будто сам Господь водрузил её имя между строк.

Один из тэнов осторожно приблизился.

– Милорд?..

– Старший сын женат, – словно не слыша, продолжал Сивард. – Младший – сосватан… но ведь всё можно переиграть. – Он помолчал и добавил с холодной расчётливостью: – Есть ещё кузен моей жены. Подходящего возраста.

Он поднял голову.

– Судьба любит вдов, – бросил он сухо. – Особенно таких.

Вскоре осведомитель поднял руку.

– Здесь, милорд.

Отряд замер, словно натолкнувшись на невидимую преграду. Перед ними чернел остов старой хижины – жалкие руины, чей век давно подошел к концу. Почерневшие от сырости бревна осели, перекошенная дверь уныло висела на одной петле, а проваленная крыша зияла дырами, точно пустые глазницы. Вокруг этого памятника разорению вытоптанная трава, следы борьбы… и тела.

Сивард спешился. Тяжёлым, уверенным шагом он обошел пепелище, окидывая трупы бесстрастным взором. В его взгляде не было ни содрогания, присущего мирному человеку, ни зловещего торжества падальщика, пирующего на чужом горе. Это был взгляд опытного воина, для которого смерть – лишь привычный фон жизни, закономерный итог битвы, не требующий лишних слов, но требующий признания.

– Здесь уже всё решено, – произнёс он наконец. – Дети были тут… но их увезли.

Осведомитель наклонился над одним из тел.

– Милорд, – сказал он, указывая. – Это Марк. Сын трактирщика с большого тракта.

Сивард прищурился.

– Говори.

– Если дети прошли через его руки, – продолжил тот, – в трактире могут знать больше. Даже мёртвые иногда оставляют следы… а живые – языки.

Сивард резко кивнул.

– К тракту.

Он вскочил в седло, и отряд, не теряя ни мгновения, развернулся. Кони вновь пошли вскачь, и тёплый октябрьский ветер ударил в лица, будто подгоняя их вперёд – туда, где ещё могла решиться судьба детей леди Эвелин и куда, как чувствовал Сивард, его вела не только необходимость, но и сама нить судьбы.

Когда отряд приблизился к трактиру, стоявшему у старого тракта, утоптанного веками копыт и колёс, Сивард поднял руку. Его зоркий глаз заметил то, что ускользнуло бы от менее опытного воина: у коновязи ещё покачивалась уздечка, а у дверей темнели свежие следы.

– Здесь кто-то был до нас, – спокойно сказал он. – Один всадник.

Тёплый осенний воздух был неподвижен; жёлтые листья лениво кружились и ложились на крышу трактира, словно сама природа не желала спешить, в отличие от людей.

– Привести ко мне трактирщика, – коротко приказал Сивард. – И узнать, кто этот всадник.

Люди его не мешкали. Через миг дверь трактира распахнулась, и наружу выволокли старика с перекошенным от ужаса лицом. Его бросили на колени прямо в пыль, под копыта коня Сиварда. Почти одновременно с этим двое воинов приволокли ещё одного – крепкого мужчину в потёртой дорожной одежде, с лицом, закалённым грабежами и насилием.

Сивард посмотрел на него внимательно.

– Говори, – произнёс он негромко. – И делай это быстро.

Пленник дёрнулся, понял, что притворяться бессмысленно, и заговорил:

– Я… я из людей Магнуса. Меня послали к Марку. Я должен был передать приказ: детей не везти сразу… только завтра. В его схрон.

Он сглотнул.

– Я не знал, что Марк мёртв…

Трактирщик застонал и затрясся всем телом.

– Милорд, клянусь, – запричитал он, – я ничего не знал! Ничего! Пришли какие-то господа… знатные, по речи слышно… забрали детей… а сына моего… Марка… – голос его сорвался, – убили, как пса!

Он попытался дотянуться до сапога Сиварда, но тот холодно отдёрнул коня.

– Ты говоришь, что не знаешь, – сказал Сивард. – Это возможно. Но истина тебя не оправдывает и не обвиняет – она просто есть.

Он повернулся к пленнику-наёмнику.

– Ты покажешь дорогу к логову Магнуса.

Тот побледнел.

– Милорд…

– Покажешь, – повторил Сивард, и в этом слове было больше стали, чем в любом клинке.

Глава 33: Конец безумия и торжество любви

Магнус.

В старом доме пастуха было тепло: очаг дышал ровно, смолистые поленья потрескивали, будто перешёптывались между собой. За маленьким окном сгущались сумерки, и перевал замирал – горы, как старые судьи, молчаливо взирали на хижину. Магнус сидел у стола, сцепив пальцы, и ждал.

Ждал Эвелин. Свою любовь.

– Скоро… – прошептал он, и губы его дрогнули. – Очень скоро.

Скоро, Магнусик, – отозвался внутри мягкий, почти детский голос. – Она придёт. Ты укроешь её от холода. Ты дашь ей хлеб и тёплое молоко. Ты скажешь: «Не бойся».

Магнус вздохнул и прикрыл глаза.

– Я не причиню ей вреда, – сказал он вслух, будто оправдываясь перед пустыми стенами. – Я спасу её. Йенн – выскочка. Он вырвал её у меня. Он её принудил.

Вы-ы-ырвал… – протянул другой голос, сухой, шипящий. – Украл. Опозорил. И она позволила.

Магнус резко открыл глаза. В отблеске огня его тень на стене дёрнулась и вытянулась, словно стала выше и злее.

– Нет, – тихо сказал он. – Она не виновата. Её заставили. Йенн заставил.

Йенн? – усмехнулся Гнус. – Всегда Йенн. Всегда кто-то другой. А как же наказание, Магнусик? Ты же знаешь: за плохие поступки наказывают. Так говорила матушка.

Магнус сжал виски ладонями.

– Матушка… – прошептал он. – Она звала меня Магнусиком, когда я был хорошим. А любовь – это хорошо. Я знаю, она поймёт меня, она полюбит…

А когда ты был плохим, – холодно напомнил Гнус, – она звала тебя мной. И знаешь почему? Потому что я делаю то, на что ты не способен.

Магнус поднялся и прошёлся по комнате. Его шаги гулко отдавались в тесном пространстве.

– Я не хочу, как с теми… – вырвалось у него. – С теми другими.

С теми Эвелин, – поправил Гнус. – Ты всегда выбирал меня. Потому что ласка – это слабость. Потому что мир понимает только боль.

– Замолчи! – крикнул Магнус, ударив кулаком по столу. Посуда звякнула, огонь в очаге взметнулся.

На мгновение стало тихо. Только ветер за стенами хижины застонал, словно подхватил их спор.

Ты слышишь? – прошептал Магнусик, робко, умоляюще. – Она идёт. Она боится. Ей нужен ты. Настоящий ты.

Магнус опустился на лавку. Плечи его поникли.

– Я… я буду добр, – сказал он неуверенно. – Я скажу ей, что всё кончено. Что она свободна.

Свободна? – рассмеялся Гнус, тихо и зло. – Свобода – это миф для слабых. Она предала. Предательство – это плохо. А за плохое…

– Хватит, – прошептал Магнус, и голос его задрожал. – Пожалуйста… хоть раз… Я так долго ждал её…

Огонь в очаге треснул, и тень на стене снова дёрнулась, будто кивая.

Я всегда здесь, – сказал Гнус ласково, почти нежно. – Помни. И если ты не справишься…

Магнус уставился на дверь. Он ждал шагов. Ждал, чья правда войдёт первой вместе с Эвелин – его или чужая.

В хижине было тепло. В душе – холодно.

Эвелин.

Мы выехали из замка небольшой группой, почти без слов, словно каждое из них могло нарушить хрупкое равновесие судьбы. Посланец Магнуса держался чуть впереди; его спина была напряжена, как тетива, а конь шёл осторожно, будто и он понимал, куда ведёт нас дорога. Я ехала следом, рядом с Роном – моей «служанкой», моей тенью и моим помощником.

Осень стояла тёплая. Лес вдоль пути дышал прелыми листьями и влажной землёй; редкое солнце пробивалось сквозь ветви, золотя траву и дорожную пыль. Всё вокруг было слишком спокойно для того, что ждало впереди.

Чем ближе мы подступали к заветному пределу, тем ощутимее пробуждался мой амулет. Он покоился на груди, подобно живому существу, изливая настойчивое, почти тревожное тепло, которое просачивалось сквозь ткань прямо к сердцу. Я не ведала, таилась ли в этом древнем металле подлинная мощь предков, или то был лишь лихорадочный отклик моей собственной крови, загнанной в тупик предчувствием беды.

Этот мир был подчеркнуто суров и прямолинеен – средневековье, лишенное блеска сказочных чешуек и взмахов волшебных палочек; здесь не было места ни тыквенным каретам, ни милосердным феям. И всё же… вещие сны, пронзающие мглу грядущего, роковые пророчества ведуний и незримые узы, связывающие великие роды и притяжение душ, – истинная мистика жила здесь. Она была тихой, тягучей и неизбежной, словно серый туман, вечно стелющийся над стылыми водами реки.

Я ехала и думала.

Итак, что мы имеем? Один безумец. Кучка наёмников. Мои дети – в заложниках.

– Блин… – прошептала я едва слышно.

Моя стихия – цифры. Сухие отчёты, стерильная логика и дебет, который обязан сойтись с кредитом. Я – аудитор. Я привыкла искать изъяны в документах, а не в человеческих душах. Но что делать, когда перед тобой не ошибка в балансе, а живая бомба с истерзанным разумом?

Эпилог

Прошло восемь месяцев…

Схватки начались майским вечером – тихо, вкрадчиво, почти обманчиво. За узкими окнами замка мир облачился в молодую зелень; свежая листва, омытая дневным теплом, источала терпкий аромат жизни и робкой надежды. Птичьи трели постепенно тонули в бархатных сумерках, а воздух замер – густой и тёплый, словно сам май затаил дыхание у подоконника, чутко прислушиваясь к таинству, рождавшемуся внутри каменных стен.

Эвелин поначалу не поверила, надеясь, что предчувствие обмануло её. Она сидела в кресле, стараясь дышать размеренно, как учили и старая знахарка, и акушерки из Гэллоуэй, и вспоминая то, что когда-то читала в интернете, убеждая себя: всё пройдет благословенно. Её тело уже хранило эту мудрость; оно вспоминало обжигающий ритм, изнуряющий труд и ту зыбкую границу, за которой невыносимая мука обрывается первым криком...

Но память плоти меркнет, если душа не помнит и впервые охвачена трепетом.

Когда боль вернулась – на этот раз подлинная, глухая, властно тянущая из самых глубин существа, – Эвелин побледнела. Тонкое кружево сорочки прилипло к влажным ладоням, а дыхание, еще минуту назад ровное, сбилось, превращаясь в прерывистый шёпот молитвы.

– Нет… – прошептала она себе. – Нет, я справлюсь. Я справлюсь.

Но страх, древний и животный, поднимался всё выше, сжимая грудь. Страх не смерти – страх боли, неизвестности, одиночества в этом миге, где никакие титулы, никакая любовь не могут пойти вместо тебя.

Йенн ворвался в покои, когда сумерки окончательно поглотили замок. Он не заезжал в конюшни, не смывал дорожную пыль – он летел к ней, ведомый лишь зовом крови и неясной тревогой, что гнала его во весь опор от самых дальних поселений.

Он выглядел так, словно только что вернулся из изнурительного похода: плащ, пропитанный запахом ветра и лесных дорог, тяжело спадал с плеч, на сапогах запеклась грязь пройденных лиг, а в глазах горел дикий, почти лихорадочный огонь. Но всё его суровое величие лорда осыпалось прахом, стоило ему увидеть Эвелин – бледную, сосредоточенную, вцепившуюся побелевшими пальцами в подлокотники кресла.

Весь мир за пределами этой комнаты – тяжбы крестьян, границы земель и приказы короля – перестал существовать. Для него осталась лишь эта женщина, ведущая свою самую главную битву в тишине угасающего дня и всё его мужество лорда, привыкшего к виду крови, на миг изменило ему.

Он упал перед ней на колени, накрыв её влажные ладони своими огромными, мозолистыми руками.

– Лин... – его голос, обычно твёрдый как гранит, сорвался на хриплый шёпот. – Я здесь. Дыши вместе со мной. Я никуда не уйду, слышишь? Ни в этот раз, ни в какой другой.

Он целовал её пальцы, стараясь забрать себе хотя бы крупицу той боли, что терзала её тело. В его взгляде, устремлённом на жену, было столько обожания и первобытного страха, что воздух в комнате казался натянутым, точно струна перед самым разрывом, и густым от незримого напряжения, предвещающего грозу. Для всего мира он оставался суровым воином, но здесь, у её ног, Йенн был лишь мужчиной, чья душа была неразрывно связана с женщиной, дарящей ему новую жизнь.

Когда очередная волна боли заставила Эвелин вскрикнуть, он не отстранился – он прижал её голову к своему плечу, лишь бы она чувствовала его опору в этом стихийном танце между жизнью и смертью.

Тяжёлая дверь со скрипом отворилась, и в комнату, пахнущую воском и тревогой, вошла старая ведунья Мораг. От неё веяло сушёной полынью и тем спокойствием, которое обретают лишь те, кто сотни раз принимал новую жизнь из рук самой смерти. Она бросила быстрый взгляд на Йенна, чьи пальцы побелели от напряжения, сжимая руку жены, и её лицо, изрезанное морщинами, смягчилось.

– Уходи, лорд, – проговорила она негромко, но с той непреклонностью, которой подчиняются даже короли. – Твоя битва окончена, теперь начинается её.

Йенн вскинулся, в его глазах вспыхнул опасный огонь, и он уже готов был выдохнуть резкое «нет», но Эвелин слабо сжала его ладонь. Она посмотрела на него – в этом взгляде, затуманенном болью, была такая бездонная нежность и безмолвная просьба дать ей пространство для этого трудного подвига, что Йенн замер.

– Я буду за дверью, Лин, – хрипло прошептал он, в последний раз прижимаясь лбом к её мокрому от пота виску. – Слышишь? Буквально в шаге от тебя. Только дыши.

Он поднялся, медленно, словно отрывая часть собственной плоти, и вышел в коридор. Но даже там, в полумраке замка, он не сел – он мерил шагами каменные плиты, прислушиваясь к каждому стону, каждой паузе, сжимая рукоять меча так, будто собирался вызвать саму Судьбу на поединок за жизнь своей женщины и их дитя.

Её уложили на постель. В комнате стало тесно от людей и суеты. Из Гэллоуэй прибыли акушерки – серьёзные женщины с уверенными руками и спокойными голосами. Они говорили негромко, чётко, почти по-деловому, и в этом было странное утешение: всё происходящее им было знакомо, обыденно, как утро или вечер.

Рядом с ними стояла Мораг. Она не суетилась, не командовала – лишь наблюдала, словно видела больше, чем остальные. Время от времени она кивала, бросала короткое слово, и все невольно слушались.

И, конечно, были бабушки.

Леди Оливия – собранная, но с тревожными глазами, которые не отрывались от лица внучки. Леди Фиона – бледная, с сжатыми руками, то и дело шепчущая молитвы, путая слова, но не смысл.