Текст книги "Тайна леди Эвелин. Часть 2 (СИ)"

Автор книги: Элен Бергман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Бонус: Вторая весна Джеймса. (глава 1)

1042 год. Камбрия.

Лето стояло в Камбрии тёплое и ясное, словно сама земля, уставшая от бурь и тревог, решила на время даровать людям покой. Небо раскинулось над холмами бездонным лазурным шатром, по которому лениво кочевали редкие облака, подобные клочьям белоснежного руна. Ветер, сбегавший с вершин, дышал ароматами прогретого разнотравья, сухих камней и живительной озёрной прохлады.

Изумрудные склоны, испещрённые серебристыми жилами ручьёв и узкими лентами троп, убегали к самому горизонту. В густых дубравах, где в густой тени затаилась прохлада, звенели невидимые птицы, а в высокой траве пестрели россыпи диких цветов. Лишь вдали, на самой кромке взора, проступали суровые очертания скал – там, где север заявлял о своих правах суровым гранитом.

На скалистом возвышении, точно бдительный страж этих безмятежных просторов, высилась цитадель лорда Корвида, одного из могущественнейших столпов Камбрии. Серые, опалённые временем стены замка хранили в себе эхо древних клятв и кровавых распрей. Мощные башни уверенно подпирали небосвод, а узкие бойницы взирали на мир с холодным, бесстрастным спокойствием.

Внутренний двор полнился неугомонной жизнью: звоном оттачиваемой стали, гомоном челяди и нетерпеливым ржанием боевых коней. Но за этой суетой чувствовалась иная тишина – достоинство древнего дома, где очаг пылал не только ради тепла, но и в память о славных предках. Так начиналось это лето – время света и зелени, в недрах которого уже созревали семена событий, способных вновь испытать на прочность человеческие сердца.

Лорд Ричард замер у высокого окна, подставив лицо неяркому свету. Он говорил негромко, но в его чеканном голосе звучала та непреклонная сталь, что не ведает сомнений.

– Джеймс, – произнёс он, не оборачиваясь к сыну и не отрывая взора от далёкого горизонта, – я чту твою скорбь и разделяю твою горечь.

Он выдержал мучительную паузу, словно эти слова давались ему столь же тяжко, сколь и его наследнику – необходимость их слушать.

– В моём сердце по-прежнему живёт любовь лишь к одной женщине… к твоей матери, – глухо произнёс Ричард, и в этом признании прозвучала печаль прожитых в одиночестве зим.

Джеймс хранил суровое молчание, до белизны в костяшках сжав руки за спиной.

– Но у меня есть ты, – продолжил отец, резко обернувшись. – Ты – мой преемник. Моя плоть и кровь. Я исполнил свой долг перед предками, сохранив величие рода Корвид.

Тень глубокой скорби пролегла по его лицу, делая морщины ещё резче.

– Но у тебя нет наследника… так распорядилось небо. Твой сын не прожил и часа, не успев даже вдохнуть этот воздух. Хоть Линда и боролась за него до последнего вздоха… Видно, на то была воля Господня.

Имя покойной супруги Джеймса повисло в пространстве высокой залы, точно незажившая, кровоточащая рана.

– У тебя есть долг, Джеймс, – голос Ричарда обрел стальную твёрдость. – Нашему древу нужны новые побеги. Роду Корвид необходим наследник.

Он шагнул к сыну и тяжело положил ладонь ему на плечо, словно передавая груз ответственности.

– Подумай об этом. Серьезно подумай.

Джеймс ответил не сразу. Он застыл каменным изваянием, устремив взор мимо отца – туда, где за крепостными стенами виделся ему не цветущий сад, а родовой склеп под синем небом Камбрии.

– Отец… – наконец выдохнул он, и голос его был полон скрытой муки. – Есть раны, исцелить которые может лишь время.

Ричард тяжело вздохнул, но руки с плеча сына не убрал.

– Время – это роскошь, Джеймс. А родам, подобным нашему, судьба редко дарует право на долгое горевание.

Эти слова повисли между ними – свинцовые, неотвратимые, как сам рок. Летний ветер бесцеремонно врывался в распахнутое окно, колыша тяжёлые бархатные занавеси и принося с собой медовый аромат луговых трав. Где-то внизу, во дворе, лениво перекликалась челядь, а из кузницы доносился мерный ритмичный звон молотов. Жизнь текла своим чередом, равнодушная к судьбоносным решениям, что принимались в тишине высоких покоев.

Джеймс опёрся ладонью о шершавый каменный откос и долго всматривался в марево летнего дня.

– У тебя уже есть кто-то на примете? – спросил он, так и не обернувшись. – Ты ведь не ради пустых речей завёл этот разговор.

Лорд Ричард помедлил, и хотя сын не оборачивался, в тяжёлой тишине комнаты явственно ощущался его утвердительный кивок.

– Да, сын мой. Твой острый ум, как и всегда, опережает мои речи.

Старый лорд подошёл вплотную к окну. Резкий солнечный свет безжалостно высветил глубокие борозды на его лице, превращая суровые черты в подобие античной маски, высеченной из дикого камня.

– Наш государь Эдуард прислал весть… – он сделал короткую, вескую паузу, словно взвешивая значимость каждого слова. – Боюсь, это одно из тех предложений, что в летописях называют милостью, а на деле – приказом, не терпящим возражений.

Джеймс медленно, всем корпусом повернулся к отцу. В его взгляде, ещё хранившем пепел недавней скорби, промелькнула сталь.

– И какова же цена этой королевской «милости»? Что он требует взамен нашего спокойствия?

– Брак, – Ричард ответил прямо, не отводя взора. – Король желает твоего союза с леди Элис, обладающей правом Этелинга. Она – цвет дома Уэссексов, дева истинной королевской крови и единственная наследница престола своих великих предков.

В покоях вновь воцарилось безмолвие, нарушаемое лишь тихим шелестом гобеленов да мерным движением солнечного луча по истёртым каменным плитам пола. Джеймс опустил голову, и казалось, в этот миг на его плечи легла не просто воля монарха, а тяжесть самой истории.

Бонус: Вторая весна Джеймса. (глава 2)

1042 год. Вестминстер.

Тронный зал в Вестминстере в 1042 году дышал суровой торжественностью камня и свежего камыша на полу. Высокие дубовые стропила терялись в густом дыму факелов, а на стенах, вперемежку с христианскими крестами, ещё угадывались тени былых драккаров. Король Эдуард*, облачённый в тунику цвета некрашеного агнца, сидел не на троне, а в высоком кресле, чья резьба напоминала скорее исповедальню, чем престол завоевателя.

Эдита**, вдова Железнобокого и его невестка, стояла перед ним, прямая, как клинок старой закалки. Пурпурный плат на её голове был сколот брошью с изображением уэссекского дракона – вызов смирению, которое проповедовал её деверь.

– Вы отдаёте её Северу, государь? – голос Эдиты прозвучал подобно низкому звону колокола. – Камбрия – это край туманов и волков. Вы бросаете жемчужину дома Альфреда в когти к стервятнику, чей род кормится падалью на границах скоттов. Я грезила о союзе с Нормандией или, по меньшей мере, с южными эрлами, чьи земли цветут, а не истекают кровью.

Эдуард поднял на неё свои светлые, почти прозрачные глаза. В них не было гнева – лишь бесконечная, изнуряющая усталость человека, несущего венец как вериги.

– Южные эрлы, сестра моя, спят и видят, как бы примерить мою корону, – тихо произнёс король, и в его голосе проскользнула усталость человека, знающего цену лести. – Годвин уже стелет постель для своей дочери в моих покоях, надеясь опутать трон своими сетями. Если я отдам Элис*** одному из них, я собственноручно поднесу факел к стогу сена. Джеймс Корвид... вы напрасно ищете в его жилах лишь северную хладность, Эдита. Он не дик, вовсе нет. Он верен и незыблем, как скала, на которой стоит его замок. В его горах она будет в безопасности от того яда, который здесь, в Вестминстере, подают в золотых кубках под видом вина.

Король подошёл ближе, и взгляд его смягчился.

– В нём течёт кровь Мерсии – старая, гордая кровь, не уступающая нашей. Его бабка, дочь элдормена, позаботилась о том, чтобы её внук умел не только крепко держать меч, но и читать пергаменты так же бегло, как следы на первом снегу. Джеймс Корвид не дикарь, он – Орёл, чьё гнездо свито слишком высоко для южных змей. Его хитрость станет для Элис надёжным щитом, а его холодный ум – её самым острым мечом.

– Безопасность – другое имя для забвения! – Эдита сделала шаг вперёд, и золото её перстней блеснуло в огне. – Вы отсылаете её так далеко, чтобы крик её детей не был слышен в Лондоне. Вы боитесь, Эдуард. Боитесь, что внуки Железнобокого напомнят народу, кто должен был править, если бы не датская саранча. Вы лишаете их права голоса этим браком!

Король вздрогнул, словно от удара бичом. Его белые руки вцепились в резные подлокотники.

– Полно, Эдита. Кровь Эдмунда – это моя совесть, а не мой страх. Слушай же моё слово, данное перед Ликом Господним.

Он подался вперёд, и голос его обрёл стальную твёрдость, редкую для «святого» короля:

– Элис отправится на Север не как изгнанница, но как законная госпожа. Я провозглашаю: титул Этелинга пребудет с ней и в замужестве, и в материнстве. Ни венчальное кольцо Корвида, ни суровость камбрийских скал не отнимут у неё права быть «рождённой для власти». Её дети будут Этелингами Англии по праву крови, признанному мною здесь и сейчас. Если трон опустеет и Бог укажет на её род – их право будет первым.

Эдита долго смотрела в лицо короля, пытаясь отыскать в нём ложь. Она видела лишь вину и тихую решимость.

– Титул Этелинга в когтях Орла... – медленно произнесла она. – Да поможет вам Бог, государь, если этот Орёл однажды решит, что его гнездо слишком тесно для наследников короны.

Король подошёл к окну, за которым в серых сумерках Темзы уже зажигались огни на сторожевых башнях.

– Годвинсоны смотрят на Элис и видят лишь ступень к трону, которую нужно либо занять, либо сломать, – Эдуард обернулся, и в его голосе прорезалась горькая мудрость изгнанника. – Я провёл в Нормандии двадцать пять лет, глотая пыль чужих дорог, и выжил лишь потому, что меня не считали угрозой.

Он сделал паузу, глядя прямо в глаза вдове брата:

– Лучше быть живой в тени, чем мёртвой около трона, Эдита. В Камбрии, под крылом Орла, она будет в безопасности. А титул Этелинга, который я закрепляю за ней и её первенцем, станет тем зерном, что взойдёт, когда буря уляжется.

Эдита молчала, её пальцы судорожно сжимали край тяжёлого плаща. Она поняла: Эдуард не избавляется от племянницы – он прячет сокровище, доверив его самому надёжному и расчётливому стражу в королевстве.

– Орёл Камбрии и голубь Уэссекса... – прошептала она, склоняя голову в знак неохотного согласия. – Пусть будет так. Но помните, государь: что если Орёл почувствует вкус королевской крови в своём гнезде, его уже не приручит ни одна молитва.

* * *

*Эдуард – Эдуард Исповедник (годы правления: 1042–1066) – предпоследний англосаксонский король Англии, чьё правление стало закатом Уэссекской династии.

** Эдита – вдова короля Эдмунда Железнобокого (брак в 1015–1016 гг.) – старшего брата Эдуарда, королева-консорт Англии в 1016 г (7 месяцев).

*** Элис – родная племянница Эдуарда Исповедника. Она пришла в этот мир в суровый и кровавый 1016 год, став истинным «дитя войны». Рождённая под звон щитов и ропот осаждённого Лондона, она осталась единственным утешением матери после трагической гибели Железнобокого – последней искрой того пламени, что когда-то согревало сердце великого короля.

Бонус: Вторая весна Джеймса. (глава 3)

Пенрит Бур, Камбрия.

Сговор был скреплён не порывом сердец, а холодной тяжестью печатей. На пергаменте оставили свой неизгладимый след перстни великих родов: со стороны невесты– сам король Эдуард, бесстрастный в своем величии; со стороны жениха– лорд Ричард, чьё слово в Камбрии чтили превыше писанного закона. День венчания назначили на Михаэлес-мэссе* – праздник, когда небеса, по поверьям, внимательнее склоняются к судьбам людей.

И вот этот день настал.

Утро было ясным, почти торжественным. Воздух дрожал от ожидания, словно сам мир затаил дыхание перед союзом, в котором было больше расчёта, чем страсти – но и такие союзы иногда становились судьбой.

Элис стояла у окна своих покоев, позволяя служанкам завершить последние приготовления. Её руки были холодны, несмотря на тёплый свет, льющийся в комнату. Она смотрела на дальние башни собора, где через несколько часов должна была стать женой человека, которого никогда не видела.

Джеймс.

Имя звучало в её мыслях спокойно, но за этим спокойствием скрывалась тревога.

Она знала немного – и в то же время достаточно, чтобы сердце сжималось. Вдовец. У него есть дочь. И была… трагедия. Слухи доходили до неё обрывками, как ветер приносит запах далёкого пожара: что-то случилось с его первой женой, что-то страшное, что оставило след.

Сможет ли он смотреть на меня, не вспоминая её?..

Элис опустила глаза.

Ей было страшно – она не отрицала этого. Тревога холодила её изнутри, словно вода, медленно поднимающаяся к груди. Но вместе с этим жило и иное чувство – тихое, почти робкое. Любопытство. И… ожидание.

А если…

Она не позволила себе договорить эту мысль. Но сердце, вопреки разуму, шептало о возможности. О том, что не всё в этом браке будет чужим и холодным.

Тем временем Джеймс готовился в другой части замка.

Он стоял перед зеркалом, позволяя слуге застёгивать плащ, и смотрел на своё отражение так, словно видел не себя, а человека, который должен был выполнить долг.

Элис Этелинг.

Принцесса крови. Дочь дома Уэссекса. Женщина, проведшая большую часть жизни в изгнании и дожившая до возраста, который при дворе уже начинали называть неловким словом – поздний.

Для вдовца – в самый раз, – подумал он без всякой злобы, скорее с усталой трезвостью.

Это был союз, в котором всё было ясно заранее.

Он не ждал любви. Более того – он знал, что не сможет её дать.

Линда жила в нём так же ясно, как в день, когда он держал её руку в последний раз. И никакая новая клятва не могла стереть этого.

Но он был не только мужчиной – он был наследником рода.

Я буду внимателен, – сказал он себе. Я буду честен. Я не причиню ей боли… если смогу.

Он закрыл глаза на мгновение.

Но сердце… сердце останется там, где его оставили.

Когда он открыл их вновь, в его взгляде была решимость. Не радость – но спокойствие человека, который идёт навстречу неизбежному.

За стенами замка уже звучали колокола.

День, назначенный судьбой и скреплённый печатями, начинался.

Михаэлес-мэссе 1042 года ворвался в Камбрию с обманчивым блеском солнца и тем колючим, предвещающим бури холодком, который всегда настигает северные вересковые пустоши раньше, чем остальную Англию. Воздух древнего собора был напоён густым, почти осязаемым ароматом: в нём терпкость прелой листвы и морской соли смешивалась со сладким чадом сотен восковых свечей.

Элис замерла у алтаря, воплощая собой хрупкое и гордое величие уходящей эпохи. Тяжёлый византийский шёлк пурпурного цвета облекал её стан, точно драгоценный футляр, а золотое шитьё на вороте вспыхивало в полумраке кровавыми искрами. Она была в самом зените своего расцвета – та редкая женская красота, в которой нежность юности уже уступает место властной силе зрелости. Её кожа казалась фарфорово-прозрачной, а тонкие черты лица, доставшиеся в наследство от грозного предка Эдмунда Железнобокого, застыли неподвижной маской. И лишь пальцы, судорожно перебиравшие тяжёлые чётки, выдавали лихорадочный трепет сердца. Золотой венец Этелингов плотно сжимал её чело, удерживая невесомое облако вимпла; Элис знала – сегодня эта корона склонится перед волей Орла, и её девичья свобода навсегда канет в туманы Севера.

Джеймс Корвид возвышался рядом с ней, точно гранитный утёс, о который веками разбиваются яростные штормы. Презрев пышную парчу и шелка, он предпочёл строгую тёмно-серую тунику и кожаный доспех, на котором хищно раскинул крылья тиснёный орел. Его лицо, обветренное безжалостными ветрами, не выдавало ни тени волнения. Золотистые волосы были подстрижены по суровой мерсийской моде, а в глубоко посаженных глазах светился холодный, пронзительный ум стратега.

Пока священник монотонно выводил слова обряда, Джеймс не сводил немигающего взгляда с распятия. Для него этот брак не был томным союзом душ – это было венчание меча и законного права, железное утверждение его власти над Камбрией через сакральную чистоту её крови. Он не сжимал её ладонь в порыве страсти, но его хватка была властной и неодолимой, точно запор на крепостных воротах.

Бонус: Вторая весна Джеймса. (глава 4)

Прошло семь лет…

Джеймс.

Я стоял на смотровой площадке, где ветер всегда говорит правду, и смотрел, как утро медленно поднимается над Камбрией. Осень уже коснулась холмов – мягким золотом, тихой печалью, что приходит не вдруг, а незаметно.

Но покоя во мне не было.

С самого рассвета сердце моё было тяжело, словно предчувствие ходило рядом, не называя себя. Я не знал причины – и потому тревога казалась ещё глубже.

И вот я увидел их.

Сначала – движение в тумане. Потом – отблеск стали. Затем – люди.

– Шотландцы…

Редкие гости. И никогда – в добрый час.

Я всматривался – и вдруг всё во мне сжалось.

Я узнал. Манеру держаться. Знамёна. И человека впереди.

Редкие гости. И никогда они не являлись с добрыми вестями. Я всматривался до рези в глазах, пока всё внутри не сжалось от внезапной догадки. Знамёна, горделивая посадка в седле, а впереди – он.

Ангус Дункан.

Это имя отозвалось во мне, как старая рана. Отец Линды. Прошлое перестало быть тенью – оно восстало передо мной живым и неумолимым образом. Всё, что я годами прятал в самых тёмных уголках памяти, вдруг вырвалось наружу одним тяжелым вздохом.

Когда всадники приблизились, сомнений не осталось. Он спешился у ворот – всё такой же: кряжистый, прямой, словно годы лишь прибавили ему веса, но не смогли согнуть.

– Джеймс, – голос его был ровен. – Я пришёл с миром. Принёс письмо от моей внучки, Эвелин… и своё покаяние.

Я на мгновение зажмурился. Перед глазами возникла Линда – такая, какой я её помнил. Я почти услышал её смех, и эта призрачная встреча оказалась больнее удара клинком.

Я расправил плечи, прогоняя наваждение.

– Открыть ворота! – приказал я, запретив себе чувствовать что-либо ещё.

Ближе к вечеру того же дня, когда солнце уже клонилось к западу и длинные тени легли на каменные галереи замка, я принял своих гостей в кабинете – той самой строгой и тёплой комнате, где привык принимать решения, от которых зависели судьбы людей и земель. Камин горел ровно, без треска, будто и огонь понимал серьёзность часа. На массивном дубовом столе стоял кувшин тёмного стекла и простые, тяжёлые кубки. Виски, привезённое Ангусом в подарок от Эвелин, было густым, терпким, с тем самым дымным привкусом торфа, который сразу выдаёт север – напиток не для праздных бесед, а для разговоров, что требуют правды.

Я сидел у камина, чуть подавшись вперёд, опираясь локтями на колени. Напротив – Ангус Дункан, рядом с ним его сыновья, Мэт и Эндрю. Оба молчаливы, сдержанны, как и подобает людям, выросшим среди оружия и суровых решений. Они пили мало и больше слушали – разговор шёл не для молодых ушей, но и скрывать от них правду было уже невозможно.

Ангус первым нарушил тишину.

– Эрик мне всё поведал, Джеймс, – сказал он негромко, глядя не на меня, а в огонь. – Прости меня. Я был не прав.

Он сделал глоток и на миг сжал кубок так, что побелели костяшки пальцев.

– Если бы можно было вернуть всё назад… – продолжил он, и в этом суровом голосе впервые за день прозвучала усталость старика.

Я медленно поднял голову.

– При нашем разговоре был Макбет, – добавил он, опуская глаза на тёплый огонь камина, словно стараясь собрать мысли.

Я лишь слегка улыбнулся и кивнул, не спеша отвечать.

– А что он рассказал? – уточнил я, чуть наклонившись вперёд.

– То, что отец Йенна, мой друг Роберт… он сам убил своего брата, когда узнал его паскудную сущность. И сам он умер от раны, полученной от этого паскудника Маркуса… – слова Ангуса звучали тяжело, сдавленно. – А я ещё хотел отдать за него свою дочь, не поверил ей… и отлучил от клана.

Он поднял на меня глаза, полный горечи и надежды.

– Расскажи мне, Джеймс, расскажи всё, я хочу знать все подробности тех далёких дней, – попросил он тихо, но с такой настойчивостью, что, казалось, сам камин заслушался.

И я рассказал…

«… Линду нашли на дне старого колодца. Она была едва жива, но всё ещё боролась – и за себя, и за ребёнка под сердцем. Эрик проводил меня обратно в Камбрию, и там, под родными стенами, Линда прожила ещё две недели. Силы её были подорваны: её бросили в колодец сразу, оставив без воды и пищи почти на трое суток, а холодные весенние ночи завершили своё чёрное дело.»

– Она умерла тихо, во сне, как ангел, – так я окончил свой рассказ.

– Скажи мне, Джеймс… как ты смог? Как, зная всё это – ты отдал за Маккена свою дочь Эвелин?

Я не ответил сразу. Я стоял у окна, заложив руки за спину.

– Так сложились обстоятельства, – наконец сказал я. – Сейчас Эвелин счастлива. Йенн оказался достойным мужем…

– Я не хотел жениться во второй раз. Моё сердце умерло вместе с Линдой. Но род… – я на мгновение прикрыл глаза, – род должен продолжаться. Долг, Ангус, превыше желания. Корвидам нужен наследник. У нас ведь женщины не наследуют.

Я обернулся и посмотрел прямо на него.

– Шёл 1042 год, король Эдуард Исповедник испытывал глубокое чувство вины перед семьёй своего брата Эдмунда. Женщины этого рода для него – живое напоминание о золотом веке династии, каким он был до датского завоевания.