Текст книги "Иерусалимский покер"

Именно здесь, под Большом каналом, суждено ему составить план уничтожения Великого иерусалимского мошенничества и вынести приговор трем преступным его основателям.

Холодным декабрьским днем 1933 года Нубар лежал в постели и дрожал, глядя, как плотный зимний туман клубится за окнами его венецианского палаццо. София теперь почти каждый день присылала ему телеграммы – расспрашивала о здоровье, о планах и удивлялась, отчего это его короткие венецианские каникулы растянулись почти на год.

ЧТО ТЫ ТАМ ДЕЛАЕШЬ, НУБАР?

Это ужасно. Не может же он рассказать Софии, чем он на самом деле здесь занимается.

ЕСЛИ ЧЕСТНО, ТО Я ПРЯЧУСЬ. МНЕ ПРИШЛОСЬ БЕЖАТЬ ИЗ АЛБАНИИ ИЗ‑ЗА ПРОИСШЕСТВИЯ В РЫБАЦКОЙ ДЕРЕВНЕ, И Я НЕ МОГУ ВЕРНУТЬСЯ ПРЯМО СЕЙЧАС, ПОТОМУ ЧТО МЕНЯ МОГУТ ОБОЛГАТЬ. МЕНЯ ОБЯЗАТЕЛЬНО ОБОЛГУТ. НО КАК БЫ ВОЗМУТИТЕЛЬНО МЕНЯ НИ ОКЛЕВЕТАЛИ, БАБУЛЯ, Я КЛЯНУСЬ, В КОНЦЕ КОНЦОВ ПОБЕДА БУДЕТ ЗА МНОЙ.

Он совершенно точно знал, что она напишет в ответ.

КЛЯНЕШЬСЯ, НУБАР? ПОЖАЛЕЙ МЕНЯ, НЕ НАДО КЛЯСТЬСЯ. ПРОСТО РАССКАЖИ, КАК ТЫ ПРОВОДИШЬ ВРЕМЯ. ЧАСТО ЛИ ТЫ ГУЛЯЕШЬ, ДЫШИШЬ ЛИ СВЕЖИМ ВОЗДУХОМ И ТЕПЛО ЛИ ОДЕВАЕШЬСЯ?

И еще одно признание.

ЧТО Ж, ОПЯТЬ‑ТАКИ ЕСЛИ ЧЕСТНО, БАБУЛЯ, ДНЕМ Я ВООБЩЕ НЕ ОДЕВАЮСЬ, ПОТОМУ ЧТО НЕ ВСТАЮ С ПОСТЕЛИ. МЕНЯ ПУГАЕТ ДНЕВНОЙ СВЕТ. Я ЛЕЖУ В ПОСТЕЛИ ЦЕЛЫМИ ДНЯМИ, ПОТЯГИВАЯ ТУТОВУЮ РАКИЮ – АБСОЛЮТНО ОМЕРЗИТЕЛЬНЫЙ НАПИТОК, ДЛЯ МОЕГО СКЛОННОГО К ОБРАЗОВАНИЮ ГАЗОВ ЖЕЛУДКА ХУЖЕ И БЫТЬ НЕ МОЖЕТ. НО Я ЧУВСТВУЮ, ЧТО ПИТЬ МНЕ ПРОСТО НЕОБХОДИМО, ЭТО НАВЯЗЧИВАЯ ИДЕЯ. И ВОТ Я УЖЕ МНОГИЕ МЕСЯЦЫ ЛЕЖУ В ПОСТЕЛИ И РАБОТАЮ НАД СВОИМИ ДНЕВНИКАМИ, Я ОЗАГЛАВИЛ ИХ «МАЛЬЧИК».

И еще один воображаемый ответ.

ПОЖАЛЕЙ МЕНЯ, НУБАР, Я ЗНАЮ, КАК ТЫ ПИТАЛСЯ, КОГДА БЫЛ МАЛЬЧИКОМ. ПЛОХО. ТАК ЧТО, ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАСТАВЛЯЙ МЕНЯ ВЫТЯГИВАТЬ ИЗ ТЕБЯ ВСЕ КЛЕЩАМИ. ТЫ НОРМАЛЬНО ПИТАЕШЬСЯ ИЛИ НЕТ?

И еще одно признание, и потом ответ, и так без конца.

Я ДВАЖДЫ В ДЕНЬ СЪЕДАЮ ПО ЖАРЕНОМУ КРЫЛЫШКУ ЦЫПЛЕНКА, БАБУЛЯ, ОДНО ОКОЛО ПОЛУДНЯ И ЕЩЕ ОДНО ВЕЧЕРОМ, И ЭТО ВСЕ. Я ПРИЗНАЮ, ЧТО ЭТО НЕМНОГО, НО У МЕНЯ НАВЯЗЧИВОЕ ЖЕЛАНИЕ ЕСТЬ ТОЛЬКО ЭТО И НИЧЕГО БОЛЬШЕ. ЭТО СТРАННО, СОГЛАСЕН. Я, ПОХОЖЕ, ПЫТАЮСЬ УМОРИТЬ СЕБЯ ГОЛОДОМ.

ПОЖАЛЕЙ МЕНЯ, НУБАР, ИЗБАВЬ МЕНЯ ОТ СВОИХ ЗЛОВЕЩИХ ФАНТАЗИЙ И РАССКАЖИ, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ ПО ВЕЧЕРАМ. НЕ НАЧАЛ ЛИ ТЫ СНОВА ПИСАТЬ СТИХИ?

НЕТ, БАБУЛЯ, ТО, ЧТО Я ДЕЛАЮ ПО ВЕЧЕРАМ, НИКАК НЕ СВЯЗАНО С ПОЭЗИЕЙ. ПОСЛЕ ЗАКАТА Я ВСЕ ТАК ЖЕ ПЬЮ ТУТОВУЮ РАКИЮ, НО НА СЕЙ РАЗ ИЗ ДЕРЕВЯННОЙ ФЛЯГИ, КОТОРУЮ БЕРУ С СОБОЙ НА ПЛОЩАДЬ ПЕРЕД СОБОРОМ СВЯТОГО МАРКА. ТАМ, ПОД МОРОСЯЩИМ ДОЖДЕМ, Я ВСЕ БРОЖУ И БРОЖУ ПО ОКУТАННЫМ ТУМАНАМИ УЛИЦАМ, БЕЗУСПЕШНО ПЫТАЯСЬ НАЙТИ КОГО‑НИБУДЬ, ХОТЬ КОГО‑НИБУДЬ, КОМУ Я МОГ БЫ ВСУЧИТЬ МОИ ТЕТРАДИ.

ТЫ ХОДИШЬ В ШАПКЕ ИЛИ В ШЛЯПЕ, НУБАР? И ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАБЫВАЙ БРАТЬ С СОБОЙ ШАРФ, ДАЖЕ ЕСЛИ ТЫ НЕ ВЫНИМАЕШЬ ЕГО ИЗ КАРМАНА.

БОЛЕЕ ТОГО, БАБУЛЯ. ТЕПЕРЬ Я УЖЕ НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ОНИ БРАЛИ МОИ ТЕТРАДИ. МНЕ ТЕПЕРЬ УЖЕ И НЕ НУЖНО ТАК МНОГО. Я БЫЛ БЫ ПРОСТО СЧАСТЛИВ, ЕСЛИ БЫ КТО‑НИБУДЬ, ХОТЬ КТО‑НИБУДЬ ПОЗВОЛИЛ МНЕ ПРОЦИТИРОВАТЬ ХОТЬ КОРОТЕНЬКИЙ ОТРЫВОК ХОТЬ ИЗ ОДНОЙ ТЕТРАДИ.

ХОРОШО, НУБАР. Я РАДА, ЧТО ТЫ БЕРЕШЬ С СОБОЙ ШАРФ ПО ВЕЧЕРАМ.

НЕУЖЕЛИ Я ТАК МНОГО ХОЧУ, БАБУЛЯ? НЕУЖЕЛИ ЭТО МНОГО – ОСТАНОВИТЬСЯ НА МИНУТКУ, ЧТОБЫ УСЛЫШАТЬ ИСТИННУЮ ПРАВДУ О ГРОНКЕ? ИСТИННУЮ ПРАВДУ О КОШМАРНЫХ ЗЛОДЕЯНИЯХ, КОТОРЫЕ ТВОРИЛ В ГРОНКЕ ПОДЛЫЙ И НЕВЕРОЯТНО САМОДОВОЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК, СТОЛЬ ПРЕЗРЕННЫЙ, ЧТО В АЛБАНСКОМ СУДЕ ОН ОФИЦИАЛЬНО ИМЕНОВАЛСЯ ТЕМ ГРЯЗНЫМ ИНОСТРАНЦЕМ!

ПОЖАЛУЙСТА, ПОЩАДИ ИНОСТРАНЦЕВ, НУБАР. Я ЗНАВАЛА ТОЛЬКО ОДНУ ПРИНЦЕССУ ИЗ АФГАНИСТАНА, ОНА ДАВНЫМ‑ДАВНО ГОСТИЛА У НАС, И ОНА БЫЛА НИЧУТЬ НЕ ХУЖЕ НАШИХ СООТЕЧЕСТВЕННИКОВ.

НЕТ, БАБУЛЯ, Я НЕ ВЕРЮ, ЧТО ТЫ ТАК ДУМАЕШЬ, НО, НАВЕРНОЕ, Я ВСЕ‑ТАКИ ХОЧУ СЛИШКОМ МНОГОГО. ОЧЕВИДНО, НЕТ В ЭТОМ МИРЕ НИ ЕДИНОЙ ДУШИ, КОТОРАЯ СОГЛАСИЛАСЬ БЫ ВЫСЛУШАТЬ ИСТИННУЮ ПРАВДУ ОБ «АА».

ЧТО ЭТО ЗА СЛОВО, НУБАР? ЭТО В ТЕЛЕГРАММЕ СЛОВА ПЕРЕПУТАЛИСЬ ИЛИ ЭТО Я ЧЕГО‑ТО НЕДОПОНИМАЮ?

ЭТО АББРЕВИАТУРА, БАБУЛЯ, И НАЙДУТСЯ ДАЖЕ БЕЗУМЦЫ, КОТОРЫЕ ЗАЯВЯТ, ЧТО ОНА ОЗНАЧАЕТ «СВЯЩЕННАЯ АЛБАНО‑АФГАНСКАЯ ФАЛАНГА». БЕССТЫДНАЯ ЛОЖЬ. ЭТА ПЕЧАЛЬНО ИЗВЕСТНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ СО ДНЯ СВОЕГО ОСНОВАНИЯ НАЗЫВАЛАСЬ СВЯЩЕННАЯ АБСОЛЮТНО АФГАНСКАЯ ФАЛАНГА. ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ ЗАГОВОР ГРЯЗНЫХ ИНОСТРАНЦЕВ, ПОБУЖДАВШИЙ НЕВИННЫХ АЛБАНСКИХ МАЛЬЧИКОВ К СОВЕРШЕНИЮ ОМЕРЗИТЕЛЬНЫХ АФГАНСКИХ ПОСТУПКОВ. НЕ ДОВОДИЛОСЬ ЛИ ТЕБЕ СЛЫШАТЬ, ЧТО АФГАНЦЫ ГОВОРЯТ О ЖЕНЩИНАХ, МАЛЬЧИКАХ И КОЗАХ, ИМЕННО В ЭТОМ ПОРЯДКЕ?

ПОЖАЛУЙСТА, НУБАР, ДОВОЛЬНО ЗАГОВОРОВ.

НО РАЗВЕ ТЫ НЕ ВИДИШЬ, ДО ЧЕГО Я ДОКАТИЛСЯ, БАБУЛЯ? КОГДА Я ПО ВЕЧЕРАМ ТЕРЯЮСЬ В ДОЖДЕ И ТУМАНЕ НА ЭТОЙ ОГРОМНОЙ ПЛОЩАДИ И ВСЕ БРОЖУ И БРОЖУ ТАМ ВСЮ НОЧЬ, НА МЕНЯ БЕССТЫДНО НЕ ОБРАЩАЮТ ВНИМАНИЯ И ДАЖЕ ИЗБЕГАЮТ МЕНЯ, ТОЧНО КАКУЮ‑ТО МЕРЗКУЮ ТВАРЬ. Я ГОЛОДАЮ, ОСЛАБ ГЛАЗАМИ, И ХУЖЕ ВСЕГО, ЧТО У МЕНЯ ВНОВЬ ПОЯВИЛИСЬ МОИ СТАРЫЕ СИМПТОМЫ РТУТНОГО ОТРАВЛЕНИЯ. ПОЙМИ, МОЯ ЖИЗНЬ ПОЧТИ РАЗБИТА ИЗ‑ЗА ГРЯЗНОГО ИНОСТРАНЦА, КОТОРЫЙ НА САМОМ ДЕЛЕ ОДИН ЗА ВСЕ В ОТВЕТЕ. ЭТО ИСТИННАЯ ПРАВДА – В МОИХ ДНЕВНИКАХ ВСЕ ЭТО ОБЪЯСНЕНО ЯСНО И ЛАКОНИЧНО.

ПРИМИ ГОРЯЧУЮ ВАННУ, НУБАР. ВЫСПИСЬ ХОРОШЕНЬКО, И НАУТРО ЖИЗНЬ ПОКАЖЕТСЯ ТЕБЕ НЕ ТАКОЙ ПЕЧАЛЬНОЙ.

Говорить Софии правду? Это совершенно невозможно. Он никогда не сможет ей объяснить, что он делает в Венеции. Он может только выдумывать себе разнообразные занятия и получать обеспокоенные послания Софии. Обмен телеграммами, казалось, будет продолжаться вечно.

Я ХОЖУ ПО ДВОРЦАМ, БАБУЛЯ, ИЗУЧАЮ ТВОРЕНИЯ ВЕРОНЕЗЕ.

ТЫ УВЕРЕН, НУБАР? Я И НЕ ЗНАЛА, ЧТО ТЫ ИНТЕРЕСУЕШЬСЯ ИСКУССТВОМ. КУДА ДЕЛАСЬ РТУТЬ?

И ЕЩЕ Я ХОЖУ ПО МУЗЕЯМ, БАБУЛЯ, ХОЧУ НАПИСАТЬ ИССЛЕДОВАНИЕ О РАСЦВЕТЕ И УПАДКЕ МОРСКИХ ДЕРЖАВ НА СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ.

МОРСКИЕ ДЕРЖАВЫ – ЭТО ОТЛИЧНО, НУБАР, НО ПЬЕШЬ ЛИ ТЫ МИНЕРАЛЬНУЮ ВОДУ, ЧТОБЫ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ ГАЗООБРАЗОВАНИЯ?

ОТЛИЧНАЯ МИНЕРАЛЬНАЯ ВОДА, БАБУЛЯ. ГАЗЫ ПОД КОНТРОЛЕМ.

Я ТАК РАДА, НУБАР. ОБЕЩАЙ МНЕ, ЧТО БУДЕШЬ ХОРОШО ПИТАТЬСЯ. ХОРОШИЙ КУСОК РЫБЫ ИЛИ ТЕЛЯТИНЫ ХОТЯ БЫ РАЗ В ДЕНЬ? НЕ ПРОСТО СЫРЫЕ ОВОЩИ И ЭТОТ ТВОЙ УЖАСНЫЙ ХЛЕБ ИЗ НЕПРОСЕЯННОЙ МУКИ?

Я НЕ ПРИКАСАЛСЯ К ХЛЕБУ УЖЕ НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ. ЗАЧЕМ, КОГДА К МОИМ УСЛУГАМ ВСЕ ЭТИ ИТАЛЬЯНСКИЕ ВКУСНОСТИ. НЕ БЕСПОКОЙСЯ.

ТЫ УВЕРЕН, НУБАР?

АБСОЛЮТНО. СЕЙЧАС В ВЕНЕЦИАНСКИХ РЕСТОРАНАХ КАК РАЗ ПОДАЮТ МЯСО ДИКОГО КАБАНА, И Я, НАВЕРНОЕ, НАБРАЛ УЖЕ ФУНТОВ ДВАДЦАТЬ.

ОТЛИЧНО, НУБАР, ТАК ДЕРЖАТЬ.

ОБЯЗАТЕЛЬНО, БАБУЛЯ, ОБЯЗАТЕЛЬНО. Я СТАЛ ТОЛСТЫЙ И ГЛАДКИЙ, И ВСЕ ПРЕВОСХОДНО, ВОТ ОНО КАК. ТВОЕ ЗДОРОВЬЕ.

НУ НЕ СЕРДИСЬ, НУБАР. ПРОСТО ДИКИЙ КАБАН ОЧЕНЬ ЖИРНЫЙ, И Я ДОЛЖНА ЗНАТЬ, ЧТО ВСЕ В ПОРЯДКЕ. КАК ТВОЕ ЗДОРОВЬЕ? ТЕЛЕГРАФИРУЙ ДА ИЛИ НЕТ.

ДА.

ОТЛИЧНО. ХОРОШИХ ТЕБЕ ВЫХОДНЫХ.

Но в выходные от Софии пришли новые обеспокоенные телеграммы. Конечно, она перестала бы посылать их, если бы Нубар сообщил ей, что по приезде в Венецию женился и стал отцом. Но тогда София поспешила бы в Венецию, чтобы познакомиться с женой Нубара и увидеть правнука, и что бы она обнаружила? Что жена и не взглянула на Нубара с самой их свадьбы, так как Нубар, вконец напуганный недавними событиями в Албании, неожиданно начал терзать молодую жену бесконечными речами, которые он привык произносить в Гронке, – он распространялся о жезлах, ритуалах и дисциплине «АА» и даже в деталях описывал мундиры собственного изобретения, и молодая женщина в ужасе тут же убежала, крича, что больше и словом с ним не перемолвится, и сразу вернулась в армянскую общину Венеции и, когда пришло время, родила там сына Мекленбурга.

Поэтому Нубар не осмеливался рассказать Софии ни о своем браке, ни о своем сыне. Не мог он и признаться, что ужасающе опустился со времени своего приезда в Венецию, а особенно с тех пор, как купил мрачный палаццо на Большом канале.

Он медленно умирал с голоду в своем палаццо, среди буйной оравы неряшливых слуг, которые каждую неделю, когда выдавалось жалованье, умудрялись получать его не только на себя, но и на толпу своих родственников. Поначалу они просто уносили картины и серебро, а потом потеряли всякий стыд и стали беззастенчиво растаскивать целые комнаты, и наконец в палаццо не осталось почти совсем ничего, кроме кое‑какой мебели в собственной спальне Нубара.

Его вороватые слуги вели себя совершенно недопустимо – поняв, что Нубар полностью поглощен своими навязчивыми фантазиями, они мгновенно обнаглели настолько, что начали сдирать со стен электропроводку и выламывать канализационные трубы, чтобы продавать все это на лом на материке.

Канализации не было. Даже канализации. Уже примерно месяц Нубар был вынужден воровать из кафе, по которым он бродил, цветочные горшки и тайком проносить их к себе в спальню, чтобы на следующее утро было куда сходить в туалет.

Туман. Всепроникающий туман, холодный и сырой туман венецианской зимы. Вместе с этим городом грез Нубар плыл в море, затерявшись в дожде и мороси, переживая приливы и отливы безбрежных грез, и промозглым декабрьским утром, съежившись в позе зародыша, прятался в кровати в своем пустом палаццо.

Нубар вскочил. Одно из окон спальни хрустнуло, затряслось и упало на него – вероятно, потому, что ночью банда слуг, выбираясь из окна, чтобы украсть ценный лепной карниз, расшатала оконную раму.

Стекло с грохотом разбилось и осыпало кровать Нубара продолжительным дождем осколков. Нубар содрогнулся. Когда все закончилось, он выглянул из‑под покрывала. Облака плотного тумана лавиной вливались в зубчатый зияющий провал окна, наполняя комнату ледяной сыростью.

Туман, зародыш. У Нубара закружилась голова. Его зимние мечты превращались в кошмар. Скоро туман в спальне так сгустится, что он даже не сможет увидеть камин у дальней стены. Пока лавина тумана не поглотила все и не заперла его в кровати, как в ловушке, до конца зимы, – пока еще есть время, нужно выбираться из спальни. Ценой невероятных усилий он отбросил покрывало.

Голый. Он этого как‑то не осознавал. Неудивительно, что ему так холодно. Он начал ощупью пробираться туда, где, как он смутно вспоминал, должны были быть платяные шкафы.

Их нет. Ночью слуги унесли их, чтобы продать его рубашки и носки. Ощупью, держась за стену, он прошел к чулану.

Пусто. Ничего, кроме груды зловонных цветочных горшков. Они забрали его костюмы, ботинки и пальто, чтобы и их продать. Он опустился на четвереньки, пытаясь отыскать ту одежду, в которой он на рассвете вернулся в палаццо, но не успел он проползти и нескольких футов, как порезал большой палец. Он засунул кровоточащий палец в рот. Здесь везде стекло из разбитого окна. Придется поискать одежду где‑нибудь еще.

И вот 22 декабря 1933 года, около полудня, голый Нубар Валленштейн, единственный наследник величайшего нефтяного состояния на Ближнем Востоке, посасывая большой палец и яростно дрожа в клубящемся тумане, вышел из спальни в просторном венецианском палаццо, где корчился на постели в позе зародыша, и побрел по коридору третьего этажа в поисках одежды – в день, которому суждено было стать самым длинным днем в его жизни. Под мышкой у него была стопка путаных и бессвязных дневников, озаглавленных «Мальчик».

В коридоре было темно, потому что светильники исчезли уже несколько месяцев назад. Нубар пососал палец и стал пробираться вперед, держась за стену. За его спиной в коридор лавиной перетекли из спальни огромные разбухшие клубы тумана.

Туман. Из помещения по коридору, которое раньше было музыкальной комнатой, лился тусклый желтый свет. Нубар на цыпочках подкрался поближе и заглянул внутрь.

С десяток слуг и их родственники, вооруженные ломами, кружили по комнате, громко препираясь по поводу того, кто должен держать факелы, а кто – взламывать мраморные полы.

Одна женщина оставила за дверью пару ветхих коричневых галош. Нубар надел их. Они порвались и растрескались и были ему не впору – чуть ли не в два раза больше его маленьких ног, – но все‑таки это лучше, чем ходить босиком по холодному мраморному полу.

Нубар прошаркал дальше, медленно удаляясь от тускнеющего желтого света. За его спиной в музыкальной комнате вандалы разразились страстными итальянскими проклятиями, налетая друг на друга и валясь на пол, так как перестали что‑либо видеть в плотном тумане, неожиданно вползшем в комнату из коридора.

Где‑то позади раздался крик, за ним последовал другой и третий. С глухим стуком ломы били по чему‑то твердому. Они крушат черепа? Устроили свару над добычей? А что, воры вполне это заслужили. Нубар пососал палец и хихикнул. Он заскользил наверх по главной лестнице, туда, где в стене торчал факел.

Он взял факел и рассмотрел палец. Палец все еще немного кровоточил. Нубар снова засунул палец в рот и, пошатываясь, побрел вниз по лестнице на первый этаж, к главному входу, крепко прижав к впалой груди тома «Мальчика».

Везде беспорядок. Дыры в стенах, отверстия в полу. Там и сям в углах валялись ломти гниющего хлеба, обглоданные кости и до блеска обсосанные скелетики цыплят, вонючие шкурки салями и искореженные жестянки из‑под оливкового масла, высились курганы затвердевших макарон – развалины, неизбежно остававшиеся возле самодельных очагов, которые слуги Нубара поспешно разводили, а потом бросали во время своих разрушительных рейдов по палаццо.

Буйные вестготы, думал Нубар. Остготы‑грабители. Идиоты. Неужели они не понимают, что, грабя его, они подрывают самые основы западной цивилизации? Идиоты. И когда они только поймут?

Нубар осторожно пробирался через тлеющие бивачные костры к некогда пышному, а ныне лежащему в руинах помещению под названием «салон», через опустошенную саванну, в которой некогда располагалась библиотека.

Безумные дикари, бормотал он и шаркал дальше. Он направлялся в маленькую комнату за кухней, где несколько месяцев назад, перед тем как приступать к своим обязанностям, переодевались повара. Нубар думал, что там еще можно найти брошенную одежду, но, дойдя наконец до маленькой комнаты, превратившейся в мрачную пещеру, у входа в которую были живописно набросаны разномастнейшие косточки и черепки, он обнаружил на крючке только женское белье невероятных габаритов, даже по стандартам итальянского рабочего класса меркам.

Женское белье. Чудовищно. Нубар изучил отсыревшие предметы туалета и увидел, что они сплошь покрыты плесенью. Наверное, провисели здесь много месяцев, уж по крайней мере с весенних дождей. Не важно, должен же он во что‑то одеться.

Огромные коричневые чулки, слишком большие, чтобы надеть их куда полагается. Шарф? Нубар обматывал чулки вокруг шеи до тех пор, пока не соорудил себе плотное кашне.

Огромные коричневые панталоны. Когда Нубар попытался их натянуть, оказалось, что они доходят ему до подмышек. Он завязал панталоны на груди несколькими узлами, пока они не перестали падать. Он пососал палец и осмотрел следующий предмет.

Огромный коричневый холстинный корсет на косточках. В корсет могло бы поместиться три, а то и четыре Нубара. Нубар продел руки в завязки корсета и закрепил их под мышками. Корсет доходил ему до колен и приятно грел. Он сковывал движения, и в нем Нубар мог только семенить мелкими шажками, но это было не важно, потому что в коричневых галошах Нубар все равно не смог бы оторвать ноги от пола.

Коричневый холстинный бюстгальтер, в каждую чашечку которого могла бы поместиться мужская голова.

Нубар хихикнул.

А что? У него болят уши от холодного сырого тумана, который преследовал его на всем пути по главной лестнице из спальни. Непроницаемый туман. Скоро он так сгустится, что скроет своей пеленой и второй этаж.

Нубар надел одну из чашечек на голову, уютно пригладил ее на ушах и завязал лямки под подбородком. Одна из чашечек превратилась в ермолку, а вторая свободно болталась на спине, как просторный рюкзак.

А что? подумал Нубар. Он пропустил одну из лямок бюстгальтера в петельку корсета, чтобы из рюкзака впоследствии ничего не вываливалось.

Спокойно. Нубар вошел в буфетную и достал из‑под сломанного тележного колеса деревянную флягу. Он наполнил ее из большой оплетенной бутыли, спрятанной под разлагающейся овечьей тушей. У овцы был такой вид, будто ее убили в ритуальных целях.

Варвары. Осторожность здесь не лишняя. Все ценное придется прятать от этих мародерствующих орд.

Спокойно. Приближаются голоса. Патруль?

Нубар прижался к стене буфетной и задержал дыхание, пока варварская орда слуг‑разрушителей не продефилировала через кухню, громко переругиваясь. Они, очевидно, шли из главной столовой, волоча мимо него что‑то длинное и тяжелое, может быть несущую балку, и направлялись к задней двери. Шумная банда прошла всего в нескольких ярдах, но Нубар, темно‑коричневый и неподвижный, почти сливался с клубами густого тумана.

Он забросил флягу в рюкзак и вошел в комнату для мытья посуды, где и обнаружилась самая замечательная находка этого утра – длинный засаленный халат, повешенный на шест, как звериная шкура, посреди мертвых углей бивачных костров. Очевидно, его оставила здесь какая‑нибудь женщина, которая сейчас бесчинствует в другом крыле палаццо. Нубар снял халат с шеста и увидел, что это прекрасное одеяние блекло‑сиреневого цвета, с большим мягким воротом, который изжевали и изгрызли годы. На бедрах красовалось по глубокому карману, а еще один карман, поменьше, был вшит на груди.

Длинный, теплый и засаленный халат, что может быть лучше в холодный зимний день? Нубар обшарил карманы.

Большая коричневатая тряпка, на которой, кажется, засохла кровь. Нубар закрыл глаза и втянул ноздрями воздух.

Сырая конина, ошибиться невозможно. В эту тряпку была завернута конина. Может быть, мясо из‑под седла татарского наездника, который мчался галопом из степей Центральной Азии; едкий лошадиный пот и вес всадника вялили мясо, и в конце дневного перехода всадник мог оторвать кусок конины. Варвары. Отвратительно.

Почти полная пачка македонских сигарет «Экстра» и коробок спичек.

Губная помада и баночка румян.

Одна сережка с подвеской – круглым камешком поддельного лазурита.

Три монетки по одной лире.

Медальон, на одной стороне которого было изображено лицо Муссолини, а на другой Дева Мария.

Варвары. Дикарская рухлядь. Нубар сложил обратно в карман халата все, кроме окровавленной тряпки, которую снова понюхал. Он вытер тряпкой нос и сунул ее в рюкзак, чтобы она была под рукой. Потом он надел халат и понял, что тот действительно великолепен, – пышное одеяние шлейфом волочилось за ним по полу, вроде свадебного платья или даже коронационной мантии королевы.

Нубар хихикнул. Он несколько раз торжественно обошел кухню, надменно улыбаясь своим воображаемым восхищенным подданным. В дверях он остановился, откупорил флягу, сделал большой глоток огненной ракии и немедленно ощутил прилив сил. Он заглянул в туманную тьму коридора и хитро прищурился.

Сойти в подземный мир? А что, если пришло время познать истину?

Да, пришло, и Нубар был готов к бою. Цивилизация должна выжить, несмотря на все зверства варваров.

Пока он надевал огромный коричневый бюстгальтер, именно в тот момент, когда он натянул одну из чашечек на голову, как ермолку философа, его осенило. В самом деле блестящий план – выбросить из головы неудачи последних месяцев, эти жалкие усилия, эти ночные шатания с «Мальчиком» в одиночестве, в дождях и туманах, среди ухмыляюшихся незнакомцев на площади перед собором Святого Марка.

Уже примерно год в подвале палаццо скапливались отчеты Разведывательного бюро уранистов, регулярно приходившие с Ближнего Востока и хранившиеся в строгом соответствии с данными раз и навсегда инструкциями. Нубар был слишком занят распространением «Мальчика», чтобы найти время заглянуть в подвал, но знал, что в отчетах содержится вся информация об Иерусалимском покере за прошлый год.

И, что гораздо важнее, он найдет там подробное описание козней, на которые пускались хитроумные преступники Мученик, Шонди и О'Салливан Бир, чтобы захватить Иерусалим и лишить его законного наследства, принадлежащего ему по праву, подлинной Синайской библии, которую около века назад нашел и зарыл в Иерусалиме его дед, – философского камня, призванного обеспечить ему, Нубару, бессмертие.

Какие новые интриги, какие дьявольские заговоры эти три зловещие личности против него замышляют?

Нубар намеревался это выяснить. А потом он издаст приказ, который положит конец их дьявольской двенадцатилетней игре и навсегда уничтожит всех троих.

Наконец‑то утвердятся порядок, железная дисциплина и четкий сортирный тренаж и его, Нубара, абсолютная, непререкаемая власть. Окончательное решение.

Он больше не будет тонуть в воспоминаниях о Гронке, перестанет отчаянно пытаться разъяснить кому‑нибудь, хоть кому‑нибудь, значение «Мальчика». Все это теперь позади. Волевым решением он совершит то, что должно совершить в зимних туманах Венеции. Он должен пресечь Великое иерусалимское мошенничество. Он объявит им войну не на жизнь, а на смерть, и эти дураки увидят, к чему приводит непослушание, и поймут, что такое истина, –его правление, которое будет длиться тысячу лет.

Кривая улыбка Нубара превратилась в ухмылку. Он поднял факел перед кухонным зеркалом и одобрительно покосился на свое отражение.

Корсет, бюстгальтер и панталоны, чулки, засаленный теплый халат – все велико ему и выглядит солидно. Внушительный этюд в коричневых тонах, изящно окаймленный блекло‑сиреневым.

Все еще криво ухмыляясь, с «Мальчиком» под мышкой, он тихо побрел дальше по коридору к двери, которая вела в подвал.

Двадцать ступенек вниз. Нубар открыл подвальную дверь у подножия лестницы и спустился вниз по тридцати крутым ступенькам до лестничной площадки. Из глубин поднимался слабый свет. Внимательно глядя под ноги, он свернул и прошел последний пролет в сорок крутых ступенек.

И только дойдя почти до самого низа, он различил в темноте смутную фигуру. В подвале, орудуя мотыгой и совковой лопатой, рыл яму человек в голубой атласной ливрее – один из его лакеев. На жаргоне генуэзских моряков он бормотал что‑то про богатых иностранцев, вечно норовящих зарыть сокровища в самых глубоких подвалах.

Неграмотная, темная свинья, подумал Нубар. У варвара даже и мысли не возникало, что сокровища таятся не в земле, а в отчетах Разведывательного бюро уранистов.

Лакей вынул несколько булыжников, которыми был вымощен пол, и выкопал квадратную яму шириной фута в четыре. Он уже стоял в яме по пояс и жизнерадостно выбрасывал глину лопатой. Рядом с ямой валялась атласная ливрея. Укрепленная в глине свеча роняла восковые капли на золотое шитье ливреи, и Нубар немедленно разъярился, увидев, как мало почтения оказывается золотому шитью. Он затопал ногами и закричал как можно громче, в ярости обрушившись на всех разрушителей цивилизации, сколько их ни есть в мире. Своды подвала зловеще искажали его голос.

Вылезай, темная свинья. Вылезай, злобная тварь.

Лакей обернулся и в ужасе уставился на Нубара. Не в силах оторвать от пола ног в тяжелых галошах, Нубар медленно покачивался на месте, длинный засаленный халат трепетал от сотрясавшей его ярости, чашечка бюстгальтера на голове негодующе дрожала.

Лакей завопил и в ужасе метнулся из ямы. Он стрелой понесся вверх по лестнице в кухню, а там выпрыгнул в окно и рухнул в темную воду у дворца, где его подхватил медленный поток нечистот, под непроницаемым покрывалом тумана плывущий по Большому каналу.

Тем временем Нубар остановился у подножия лестницы, чтобы подобрать свои пожитки, и осмотрелся. То, что он там увидел, его поразило. Весь подвал был забит стопками аккуратно сложенных бумаг, досье и папок, картонных и бумажных, – непрочитанными отчетами Разведывательного бюро уранистов за последние одиннадцать месяцев.

Невероятно, подумал Нубар, глядя на тысячи и тысячи отчетов, на горы накопившихся сведений, впервые осознавая, какие плоды принесла деятельность его Бюро.

Нубар прошаркал к дыре, выкопанной лакеем, и укрепил в глине факел. Он спихнул на пол несколько стопок отчетов и соорудил себе удобную кушетку. Свернутую лакейскую ливрею он подложил под локоть. Отхлебнул из фляги тутовой ракии и нечаянно откусил кусочек дерева – так ему не терпелось поскорее приступить к делу. Он был настолько сосредоточен, что не замечал щепок во рту. Пожевав горлышко фляги, он проглотил кусочки дерева вместе с тутовой ракией. Потом поудобнее устроился на своей кушетке из бумаги, поуютнее запахнул полы халата и, глубоко затянувшись, закурил македонскую сигарету «Экстра».