Текст книги "Иерусалимский покер"
Автор книги: Эдвард Уитмор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)
Не помню. Но слушай, почему бы тебе не рассказать старому другу о том, как идут дела? Столько времени прошло, и я отстал от жизни. Ты везде бываешь, а я просто сижу вот тут, ничем особо не занимаюсь. Ну так что же?
Слушай, мы были там вместе. Что с тобой?
Ничего.
Ничего. Ты хочешь, чтобы я спросил тебя о Терезе, Джо? Она тоже там была. И чтобы я рассказал тебе о Сиви? Он тоже там был. Он наконец‑то умер два месяца назад, слава богу. Так что с тобой?
Ну ладно. Это все твои глаза, Стерн.
Что у меня с глазами?
Спичка. Когда я зажег спичку.
Джо остановился и почесал голову. Спичка здесь, спичка в Нормандии. Он видел, как чиркнула спичка там, в Нормандии, в кладовой, пропитанной запахами керосина и гниющего дерева. Кончится Смирна когда‑нибудь или нет? Неужели ты во всем так и будешь до конца дней своих различать ее страшные следы? День, и вечер, и ночь в Смирне, со Стерном. С Сиви, Терезой и Хадж Гаруном. Неужели от этого никогда не убежать?
Джо вздохнул.
Слушай, Стерн. Ты ведь в полном дерьме? В смысле, ты же знаешь, выход только один.
Стерн улыбнулся. Он отпихнул свой стул.
Выход всегда только один.
Джо кивнул. Он огромный, подумал он, я даже вроде и забыл, что он просто гигант. Грузный и мощный, просто огромный, и все тут, довольно‑таки нескладный, но все же какой‑то надежный, вот странно. А я маленький и хрупкий, что сейчас, что в молодости был. Мелкий, и все тут. Просто бедный рыбацкий сын, который в Старом городе научился играть в покер по маленькой.
Джо?
Да, черт побери, я знаю, все я знаю. Все время стравливаешь гребаных арабов и евреев и в этой сваре ведешь свою собственную игру. И твое происхождение, кстати. Йемен, отличная, черт возьми, родина. И почему ты мне никогда не говорил, что Стронгбоу – твой отец? Я всегда считал, что он – выдумка, миф.
Он и был мифом, тихо сказал Стерн.
Я знаю, а тебе с этим пришлось жить. И до сих пор приходится. Слишком тяжелое бремя, черт возьми.
Откуда ты узнал, что он мой отец?
Каир Мученик сказал. Мы вместе играем в покер, помнишь?
Ах да, загадочный торговец молотыми мумиями. Но он‑то откуда узнал?
От человека, который его усыновил, от еще одного мифа девятнадцатого века, звали его Менелик Зивар.
Зивар? Но это было до того, как Стронгбоу затерялся в Йемене. Задолго до моего рождения.
Точно, но они еще раз встретились незадолго до смерти. Ты разве не знал?
Нет, конечно не знал. Где это было? В Йемене?
Ничего подобного. У старины Менелика разболелись суставы, он уже с трудом передвигался. Это было в Египте, в Каире. В том же грязном ресторанчике на берегу Нила, где они вели свою беседу длиной в сорок лет.
Не верю.
А все‑таки это правда.
Но я даже не знал, что Стронгбоу уезжал из Йемена. Он поклялся, что ноги его больше не будет ни в одном краю к западу от Красного моря.
Я думаю, он решил нарушить слово ради старины Менелика. И уехал ненадолго, они всего‑то раз пообедали вместе в воскресенье. Кажется, они наверстывали упущенное.
Поверить не могу. Когда это случилось?
Пожалуй, в тринадцатом году. Стронгбоу писал, что вскоре им предстоит уйти, ведь им обоим было уже за девяносто, и поэтому они должны в последний раз протрубить в рог в своем обычном пристанище, напиться вина, наговориться допьяна и наесться барашка со специями, а в конце застолья в последний раз повторить свой знаменитый прыжок в реку, чтобы, так сказать, освежить голову, перед тем как уйти. Этим‑то наслаждениям и предались старики спустя семьдесят пять лет после первой встречи. Жадно глотали вино и жевали барашка, ну и, в общем, неистовствовали, а потом прыгнули в Нил и пошли по домам более или менее трезвые. В любом случае, Каир Мученик вырос на мечтах о Стронгбоу и его открытиях, потому что Менелик рассказывал ему обо всем этом. Мечты, видишь ли. Мечты. Твой отец подарил их сироте‑негритенку, выросшему на берегах Нила, и Хадж Гаруну тоже.
Да?
Конечно. Как насчет джинна, которого Хадж Гарун повстречал в пустыне в прошлом веке? Хадж Гарун совершает свой ежегодный хадж и неожиданно видит, что небо слишком потемнело для северной Аравии, сделалось такое темное и странное, что он сразу понял: происходит что‑то необычное, да еще и божественной природы. Может быть, так: комета меняет ход истории? Разве не похоже на куранты времени, а?
Джо подмигнул.
Вот именно, Стерн. Джинн в пустыне, джинн и его чудеса, и Хадж Гарун тому свидетель. А потом Хадж Гаруну остались загадки и грезы.
Стерн откинулся на спинку стула и улыбнулся. Комета Стронгбоу. Это была одна из любимейших историй отца. Как он открыл комету в северной Аравии, и как, пока наблюдал за кометой, на него вдруг набрел испуганный араб, и как он рассказывал ошеломленному старику о комете.
Да уж точно, сказал Джо. Хадж Гарун рассказал об этом приключении мне, а я однажды пересказал историю Каиру, и она до мельчайших деталей совпала с рассказом о комете Стронгбоу, который Каир слышал в детстве от старины Менелика. Тогда‑то мы и поняли, что джинн, которого давным‑давно встретил в пустыне Хадж Гарун, – тот самый гигант и волшебник. Это все мечты, видишь ли. За джинном Стронгбоу несся шлейф мечты.
Стерн крепко сжал руки на столе. Он смотрел на них, хмурясь и уплывая вдаль. Джо вынул толстый конверт, подсунул его под локоть Стерна и пошел в туалет в дальнем конце кофейни.
Что это? спросил Стерн, не поднимая глаз.
Ничего. Спрячь и забудь.
Джо ушел. Конечно, Стерн знает, что это. Это деньги, много денег, гораздо больше, чем предполагает Стерн. Все знают, что у самого Стерна денег не бывает. Он всегда тратил то немногое, что имел, на свою безнадежную мечту об общей левантийской родине для арабов, христиан и евреев, его народов, потому что мать Стерна была йеменская еврейка, а отец – английский лорд, превратившийся в араба.
Такая родина? Такая мечта? Безнадежно. Этому не бывать.
Но Джо все равно хотел дать ему денег. Может быть, он потратит хоть немного на себя. Господи, сейчас сочельник, в конце концов, Стерн мог хотя бы купить себе новые башмаки. Те, что на нем сейчас, до ужаса похожи на башмаки, которые он носил в Смирне в тот ужасный сентябрьский вечер в двадцать втором. Джо помнил те башмаки, их он никогда не забудет. Он смотрел на них, когда рядом с ним о булыжники звякнул нож, покрытый кровью. Он лежал на мостовой со сломанной рукой, и возле этих башмаков звякнул о камень тот ужасный нож. Дешевые башмаки, поношенные уже тогда. Он хотел сказать Стерну, что именно на это и дает ему денег – целую толстую пачку купюр, чтобы Стерн купил себе новые башмаки, и тогда они смогут забыть о старых. Но конечно, Джо не мог этого сказать, не мог даже заговорить об этом. Когда не видел парня больше одиннадцати лет, вроде как не след говорить с ним о башмаках.
Поношенные, дешевые, куда они идут? Зачем? Обо что спотыкаются?
Безнадежно, подумал Джо. Эти чертовы идеалы каждый раз будут ломать человека, вот оно как. Разве что на том свете. В этом мире – нечего и надеяться.
Он вернулся за столик. Конверт лежал там, где Джо его оставил.
Джо?
Да не думай, просто спрячь его, и забудем. А этот чертов снег все идет и идет, а? Засыпает с головой эту землю, текущую молоком и медом, хотя ничем таким она не течет. И не злись на меня хоть в сочельник‑то, я же знаю, что тебя сейчас беспокоит. Ты думаешь, что твоего отца принимали за джинна и чудотворца, а ты всего‑навсего контрабандист, который катится вниз по наклонной со своим пристрастием к морфию или еще чему‑то, – ну что там нужно, чтобы пережить боль и страдания? Но это еще не все, скажу я тебе. Есть еще одна сторона этой Божьей истории, и довольно‑таки замечательная. От нее волосы встают дыбом, и, может быть, даже можно уверовать, таких‑то чудес понаслушавшись. Ты понял, что Хадж Гарун узнал тебя, как только увидел в Смирне?
Быть того не может. Мы же никогда не встречались.
Встречались, еще как. Встречались вы, только ты тогда был не тот, кто сейчас. И не просто джинн в пустыне, который играет со своей кометой, это для нас мелочи. Не просто гигант‑волшебник, который раскрашивает небо новыми красками, чтобы простой люд знал, что из пустыни идет новый пророк. Больше чем просто Стронгбоу. На самом деле ты удивишься, узнав, кем ты тогда был.
Стерн улыбнулся.
Ну и кем я был?
Ну что ж, скажу тебе. Он Самый, вот кто. Сам.
Кто это?
Бог. Как тебе этот случай ошибочной идентификации? Это будет покруче, чем Стронгбоу, ведь так? А я все время повторяю, что надо верить Хадж Гаруну, надо. Вот он похромал через пустыню, чтобы найти дорогу в Мекку, и видит всякие чудеса. А на рассвете случается с ним и вовсе не пойми что. Ты летишь на воздушном шаре со своими винтовками, и с рассветом решаешь приземлиться, и чуть не садишься на голову Хадж Гаруну, который, естественно, решает, что ты Бог, спустившийся с небес, чтобы вознаградить его за трехтысячелетние старания защитить Священный город, и всегда на стороне проигравших, заметь. Это было году в четырнадцатом, теперь вспоминаешь? Старый араб ковыляет по пустыне на тонких ножках? И глаза у него лихорадочно блестят, потому что он постоянно видит сны из «Тысячи и одной ночи»? И ты спускаешься на своем воздушном шаре, и он простирается перед тобой и вопрошает тебя, каково твое имя? Теперь припоминаешь?
Вроде бы.
Ну так как же теперь?
Стерн грустно улыбнулся. Он уставился на свои кулаки и промолчал.
Ну так что же?
Это не смешно, прошептал Стерн через секунду. В награду за все усилия получить вместо Господа Бога мелкого контрабандиста на воздушном шаре. Это не смешно. Не смешно, если веровать, как Хадж Гарун.
Постой‑ка, ты все неправильно понял. Ты для него действительно был не контрабандистом, а Богом. Слушай, я в жизни не видел, чтобы у кого‑нибудь глаза так сияли, как у Хадж Гаруна, когда он рассказывает о встрече со Стерном на рассвете в пустыне. Стерн,бормочет он, и его лицо озаряется внутренним светом, он обретает силы и может защищать Священный город еще три тысячи лет, хотя и знает, что обязательно проиграет. Стерн,говорит он, Господь, явившийся мне на рассвете в пустыне. И я сказал Ему, говорит он, знаю я истинно, что у Господа много имен, и каждое новое имя, что мы узнаем, приближает нас к Нему, и в тот день в пустыне на рассвете я спросил у Него Его имя, и Он снизошел ко мне, сказав его мне, Он счел, что я достойно выполнял свое предназначение, хотя я и терпел всегда неудачу. Стерн,бормочет он и готов на все, и ничто не может остановить его, ни сейчас, ни потом. И я говорю тебе, что таким он тебя увидел, а значит, так оно и было, и это сделал ты, Стерн. Он долго ждал этого мгновения и приближал его своими трудами и усилиями, и оно наконец пришло, он его заслужил. Ну и что, если Господь на поверку оказывается контрабандистом, который летит над пустыней на воздушном шаре в четырнадцатом году? Что ты на это скажешь? Боюсь, мы просто должны это принять как данность. Мы, может быть, и хотели бы видеть Бога другим, но этот Бог пришел к человеку, который действительно достоин узреть Бога. Что до меня, я всегда знал, что Хадж Гарун видит больше, чем все мы. Ты ведь не будешь спорить?
Нет.
Конечно не будешь. Потому что мы застряли во времени и пространстве, а он нет. Мы пытаемся верить, а он по‑настоящему верит,и в этом‑то вся разница. Мы сидим в Иерусалиме, но он‑то единственный, кто действительностоит в Священном городе на вершине горы. И ты же не собираешься и дальше горбиться в этом кресле и повторять, что кто‑нибудь из нас проницательнее Хадж Гаруна? Воздушный шар? Мелкая контрабанда? Покер здесь или покер там, какая разница? Нет никакой разницы, потому что для того, чтобы запалить желудки в сочельник, мы все равно хлещем дерьмовое ламповое масло. Ты не осмелишься мне возразить, я знаю. Так или не так?
Так.
Правильно. Так что Хадж Гарун видел то, что видел, и понял то, что понял, вот и все. Одно из тайных имен господа – Стерн, вот к чему мы пришли. Хадж Гарун слышал имя произнесенное, а услышать однажды значит слышать вечно. Нельзя переменить прошлое, в этом мире нельзя отрицать факты, а это событие для него факт, значит, так оно все и есть. Всю свою долгую жизнь, говорит старик, он будет с любовью вспоминать это мгновение прежде всех остальных. Стерн. Одно из тайных имен Господа.
Стерн поднял глаза. Он расцепил руки, пожал плечами и улыбнулся, на сей раз без тени грусти.
Джо кивнул и рассмеялся. Это пока маленький шаг, но все же Стерн возвращался к жизни. Но им еще предстоит долгий путь этой ночью спустя одиннадцать лет и три месяца после той ночи в Смирне.
Вечер как раз для воспоминаний, сказал Джо, барабаня пальцами по столу. Ох уж эти мне пустынные переулки в метель, ох уж эта мне чертова арабская пародия на паб, ох скудость наша; эта дыра уж никак не подходит для радостного праздника. Теперь расскажи мне об этой говорящей мумии по имени Менелик. Этот Зивар спец по древностям, о котором всегда с таким восторгом распространяется Каир. Ты был с ним знаком? Вроде как должен был.
Конечно.
Ну и что?
Помимо прочего Стронгбоу оставил ему всю свою переписку, когда ушел в пустыню, чтобы стать святым.
Джо скорчил гримасу.
Переписка, говоришь? Старые письма? Я не знаю, от этого можно расчувствоваться, особенно под конец года, тихой снежной ночью в Иерусалиме. Может быть, лучше перенестись назад в прошлое и оказаться там, где я переправляю для тебя оружие в огромном каменном скарабее Хадж Гаруна. Тяжкий груз, ничего не скажешь. Я чуть спину не надорвал, потому что от товарища волшебника, навечно прикомандированного к Иерусалиму, было мало толку, ничего не поделаешь.
Но это была не обычная переписка, продолжал Стерн. Около двенадцати тысяч писем, и все от одного человека, Белого монаха из Тимбукту.
Джо стукнул ладонью по столу. И заорал от восторга.
Постой‑ка. Вот с этого места помедленнее. Кажется, я об этом давно хотел услышать. Этот парень, вроде монах из Тимбукту, он, совершенно случайно, не звался ли еще отцом Якубой?
Так точно, он самый.
И когда у него родился девятисотый ребенок, твой отец послал ему караваном целый пайп кальвадоса в честь такого события? Примерно семь сотен бутылок промаршировали прямо в Тимбукту, за что вышеупомянутый уникум прислал твоему отцу благодарственное письмо, датированное летним солнцеворотом тысяча восемьсот сорокового года? Благодарил за этот в высшей степени желанный подарок в виде ста пятидесяти галлонов сока? Потому что Тимбукту – край сухой, как сама сушь, и жажду там утолить нечем, кроме бананового пива?
Стерн рассмеялся.
Я и не слышал об этом письме, сказал он. Но в Сахаре был всего один Белый монах, и он‑то и дружил со Стронгбоу.
Джо снова хлопнул по столу.
Ух ты господи, вот оно. Давным‑давно, когда я впервые оказался здесь, объявился Хадж Гарун с этим благодарственным письмом, он это умеет, он же раньше торговал древностями. Что ж, упомянутые числа меня потрясли и выбили из колеи, потому что я тогда все еще думал, что священники не должны вести себя как этот Белый монах из Тимбукту. И с тех пор меня заело любопытство, все хочу узнать, как этот монах преуспел в столь сладостных свершениях. Ты, случайно, не знаешь?
Стерн рассмеялся и кивнул.
Знаешь? Ах, вот история как раз для сочельника. Как раз чтобы холодной зимней ночью оживить эту жалкую пародию на деревенский паб. Я быстренько растормошу нашего хозяина, чтобы он принес нам новую бутылку своего замечательного топлива, и мы вспыхнем, когда пожелаем. Ну так как, Стерн? Кто был этот великий тип из Тимбукту? И, что еще интереснее, зачем он все это устроил?
Он начинал миссионером в Триполи, сказал Стерн, членом ордена Белого отца. Он был родом из Нормандии, крестьянин, и очень любил кальвадос. Что ж, однажды в Триполи приехал кардинал из Парижа, коллекционер предметов искусства да к тому же эпилептик. Кардинал приехал, чтобы контрабандой увезти оттуда несколько ценных мозаик, но, приехав, решил совсем‑то уж не наглеть и для вида хотя бы прочитать проповедь. Местом проповеди была избрана пустыня недалеко от Триполи, потому что кардинал никогда не видел пустыни.
Джо поднял руку, прерывая Стерна.
Стоп. И проповедь предназначалась пастве священника‑крестьянина? Проповедь должна была состояться под пальмой, хоть в какой‑то тени? А кардинал вышел из тени и у него случился припадок?
Да. Прихожане были чернокожие, священник‑крестьянин стоял к ним лицом и переводил, а кардинал стоял позади него. Я забыл сказать, что священник‑крестьянин был карлик.
Джо снова прервал его.
Стой, я, кажется, уже воочию это вижу. Там чертовски жарко, и у кардинала начинается припадок, он замахал руками, чтобы сохранить равновесие, и голова нашего кальвадосного священника‑крестьянина быстро превращается в своего рода аналой. И вот на него сыплются удары, кардинал все колотит и колотит беднягу по голове и за считанные минуты избивает его до полусмерти. Похоже?
Джо вскочил и замолотил кулаками по столу.
Я правильно понимаю? Просто бьет его по затылку, во имя Христово, а потом у кардинала начинается последний судорожный припадок и он выкрикивает слова молитв? Может быть, что плоть агнца на редкость вкусна? И вот последний удар, исполненный такой благодати, такой прицельный, нанесенный с такой страстной верой, что наш карлик падает и лежит ничком в пыли? Правильно или нет?
Ты слышал эту историю, Джо?
Нет, ни слова, но обычно чем чаще истории рассказывают, тем правдивее они становятся, а этот рассказ мало чем отличается от себе подобных. А потом кардинал поди‑ка валится в свой паланкин и как по волшебству переносится в прохладный дворец в Триполи, где может выпить бокал вина, принять ванну и слегка вздремнуть. Другими словами, с ним все. Он сделал все, что должен был, и мы можем о нем забыть. Да или нет?
Да.
Тогда возвращаемся к нашему рассказу, к нашему герою, к нашему карлику, священнику‑крестьянину, который почти без сознания лежит, распростершись в пыли. В голове у него звенит от ударов высшего начальства, и он изо всех сил пытается прийти в себя после кардинальского благословения тумаками. А его чернокожая паства стоит и смотрит на него, а он, естественно, смотрит на них, и никто не знает, что тут делать. Я в смысле, что страшновато вот так начинать утро. Правильно?
Да.
А эти бедные негры, сидящие в пыли, они же голодают. Любой из них был бы счастлив заполучить хоть кусочек агнца, как добродушно предложил кардинал, но надежды нет даже на то, что к ним в руки попадет хотя бы малюсенькая косточка. Правильно?
Да.
И вот мы видим эту немую сцену, живую картину, ежели угодно, и она продолжается весь бесконечный жаркий день, в мерцающем от жары мареве под пальмой – никто не шелохнется, и нет ничего, кроме миражей на горизонте, на небе ни облачка, чернокожая паства уставилась на священника‑карлика из Нормандии, а священник‑карлик уставился на свою голодающую паству, и они все смотрят и смотрят друг на друга, а солнце скользит все ниже и ниже, разрушая тени и сжигая всех и вся, пока тени совсем не остается, а только безнадежная жара и до волдырей обжигающая пыль, удушающая пыль, и это длится не меньше пяти тысяч часов или пока солнце не сядет как следует за горизонт. Так это было, Стерн?
Да.
Джо отхлебнул кофе и налил себе еще коньяку.
Хорошо. Закат. Вот мы где. Солнце садится, и когда совсем темнеет, люди поднимаются из пыли как призраки, с одной стороны – священник‑карлик, с другой – голодающие негры, никто за весь день не произнес ни единого слова, никто не пошевельнулся, и они наконец расходятся в ночных тенях. Правильно?
Да.
Да, говоришь? Значит, я теперь вижу эту картину еще отчетливее. Что ж, той ночью священник‑карлик скрывается у себя в хижине, совершенно одинокий, откупоривает бутылку кальвадоса и говорит сам себе: что это такое? Что это за хрень? Почему это кардинал‑эпилептик из Парижа вбивает меня, бесчувственного, в пыль? Почему это кому‑то позволено использовать мою голову в качестве аналоя? Почему я пролежал бесконечный день на этой мерцающей жаре, распростершись на земле, вокруг меня ничего, кроме миражей, и над головой ни облачка, а моя бедная черная паства уставилась на меня, а я на нее? Что в этом христианского? говорит сам себе священник‑крестьянин, ублажая себя еще одной щедрой порцией кальвадоса. Такое было?
Было.
Тогда снова возвращаемся к повествованию. На следующее утро наш герой, все хорошенько обдумав над бутылкой кальвадоса долгой одинокой ночью, пришел к выводу, что ему просто необходимо не столь суровое, более дружественное будущее. И вот он смиренно выносит на суд глав Белого отца скромное предложение. Почему бы вам не послать меня одного в Тимбукту миссионером, и там я буду обращать язычников. Факт?
Да.
Хорошо, что факт. Хотя то, что на тысячу миль вокруг Тимбукту нет ни одного французского солдата и потому обращение язычников совершенно немыслимо, – такой же факт. Но начальство решает все же удовлетворить его просьбу, потому что крестьянина‑священника из Нормандии им потерять не жалко, и еще потому, что такое миссионерское рвение далеко на юге должно немало порадовать кардинала в Париже, тем более что кардинал к тому времени понял, что украденные мозаики не так ценны, как казались. Правда?
Да.
Хорошо. И вот карликовый священник‑крестьянин уезжает и после всех приключений, о которых можно рассказывать часами, наконец достигает Тимбукту. Там он выходит на пыльный внутренний двор и начинает мягко проповедовать любовь, которая озаряет все. Возлюби ближнего своего, это да. Но не останавливайся на этом. Возлюби дальнего и неближнего, возлюби всякого, кого встретишь. Так?
Да.
Трудись честно, но до этого и после этого, а также в перерывах люби всякого, кого сможешь найти поблизости?
Да.
Джо вскочил на ноги. Он отодвинул стул и забрался на него. Снег на улице повалил гуще. Араб, который спал за передним столиком, рыгнул, почесал в паху и рыгнул снова, недоверчиво глядя на Джо, который стоял на стуле, раскинув руки, в потрепанном мундире времен Крымской войны.
И особенно важно, нараспев произнес Джо, лаская ладонями зловонный воздух, чтобы никто не сидел в одиночестве в пыли днем,глядя на группу людей. И группа не должна смотреть на бедного одинокого человека, пусть даже карлика, который оказывается у них на пути один‑одинешенек. Вместо этого обе стороны должны враз подняться и слиться в любви к Господу. Вкратце, занимайтесь любовьюради Христа. Не сидите и не смотрите, сразу и быстро, все вместе. Это ли ультрахристианское послание услышали в Тимбукту, Стерн?
Стерн кивнул, улыбаясь Джо.
Что ж, сказал Джо, тогда это довольно полный отчет о том, как бывший священник‑крестьянин из Нормандии основал в девятнадцатом веке в затерянном краю, в Сахаре, огромную полисексуальную общину. И так отец Якуба, больше известный как Белый монах Сахары, со временем стал отцом девятисот детей. И по этому случаю легендарный исследователь Стронгбоу, твой вышеупомянутый отец, послал своему старому другу, вышеупомянутому карлику, из самых честных и благородных побуждений, целый пайп любимого напитка, что, по приблизительным расчетам, составило около семисот бутылок. Пока все верно?
Пока да.
Джо уронил руки. Он спрыгнул на пол, закашлялся и уселся. Потом он выпил и закурил сигарету.
Чертово пойло, это ламповое масло, сохрани нас святые. Но сегодня холодно, и нам без него не обойтись. Мне это все, кстати, Каир рассказал. А ему рассказал Менелик, который, конечно же, почерпнул информацию в ходе сорокалетней беседы со Стронгбоу. Но боже мой, какой гигантский карлик, этот Белый монах из Сахары. Ты знаешь, чего мне иногда хочется? Как бы мне хотелось знать хоть одного из героев прошлого века. Старину Менелика, Белого монаха, джинна Стронгбоу, хотя бы одного из них.
Джо пытался рассмеяться, но вместо этого закашлялся.
Я знаю, сказал он, когда приступ кашля прошел, почему я все время говорю о прошлом. Вредная привычка, придется мне когда‑нибудь от нее избавиться. Когда‑нибудь мне придется избавиться от всех моих привычек. И может быть, теперь, когда ты познакомился с Моди, ты захочешь поговорить со мной о ней. Как она пыталась найти Сиви во время резни в Смирне и не могла и только год спустя узнала, что он живет в Стамбуле. Если можно назвать это жизнью после того, что сделала с ним Смирна. Бедный старина Сиви. Господи, она, наверное, была потрясена, увидев его таким, в крохотной убогой комнатенке на берегу Босфора. Он работал в госпитале для неизлечимых больных и иногда даже забывал поесть. И я могу понять, почему она переехала туда, чтобы заботиться о нем. Она ведь так любила его и старалась сохранить хоть одну ниточку, связывающую ее с прошлым, а когда он умер, она вернулась в Афины. Сиви даже тогда придавал ее жизни какой‑то смысл. Что делает с людьми жизнь, а? Как можно это себе объяснить и можно ли вообще? И надо же, чтобы это произошло именно с Сиви. Я слышал, что это был самый нежный и ласковый человек на свете. Всегда помогал всем и так страшно кончил. Что тут скажешь? Ничего.
Откуда ты знаешь про Мод?
От Мунка. Они с Мунком дружили с войны, знаешь ли.
Я не знал, но мог бы догадаться. Они познакомились у Сиви, конечно.
Да. И я пытался ей помочь, Стерн. Я передавал ей деньги через Мунка. Подарок, или ссуда, или что угодно – от него, не от меня, но она не брала. Она, должно быть, знала, что это мои деньги, и не могла заставить себя принять их после того, как меня бросила. Мунк тоже пытался ей помочь, но она всегда отказывается, думаю, считает, что это мои деньги.
Но Джо, почему ты не поехал повидаться с ней?
Думал, это пустое. Нельзя вернуть прошлое, Стерн, просто нельзя. Я знаю. Я никогда не полюблю другую женщину так, как любил ее, но все равно нельзя вернуть прошлое. Это было слишком давно, и я это как‑то пережил, чего бы мне это ни стоило… Иначе нельзя.
А что твой сын?
Джо улыбнулся.
Бернини. Хорошее имя она дала пареньку. Я скоро с ним повидаюсь, но Моди не увижу и не хочу, чтобы она знала, так будет лучше. Ее жизнь как‑то наладилась, и я не хочу расстраивать ее, особенно сейчас, почти сразу после смерти Сиви. В конце концов, он был ее семья. Отец, и брат, и все на свете. Другой семьи она не знала. И думаю, ей больно обо мне вспоминать. Нужно время. Так что когда‑нибудь – может быть. В другое время, в другом месте. Слушай, я хочу попросить тебя об одолжении. Если ей понадобятся деньги, в смысле, если она когда‑нибудь будет действительно отчаянно нуждаться, дай мне знать, напиши мне, и я тебе пришлю. От тебя она примет деньги, если не будет знать, что мы с тобой знакомы, а она не знает. В те дни, когда у нас был тот домик в Иерихоне, я никогда не говорил ей, для кого переправляю оружие. Так ты ей не скажешь? Сделаешь это для меня? Я смогу передать ей денег через тебя, если она будет нуждаться?
Стерн кивнул.
Конечно.
Спасибо, я очень это ценю. Теперь перейдем к невероятным местным новостям. Мы с Каиром через несколько дней выходим из игры. Мунк не знает, но все уже кончено.
Ты уезжаешь из Иерусалима?
Судьба, Стерн, судьба.
Куда?
Я? В Новый Свет, конечно, куда же еще. С тех пор как я познакомился с Моди и она рассказала мне о своей бабушке – из племени индейцев‑шайенов, я просто очарован американскими индейцами. Хочу их увидеть. Может быть, даже попробую пожить с ними какое‑то время.
Стерн улыбнулся.
А Каир?
Он вернется в Африку. Ты ведь с ним не знаком?
Нет.
Тем больше утрата. Чудный парень, просто чудный. Умеет хранить секреты, которые ему открываешь, а потом слышит те, что не открываешь, и хранит и это тоже. Кто бы ни был старина Менелик, его надо причислить к лику святых уже за то, что он так воспитал Каира. Кто он был такой, Стерн?
Лучший друг Стронгбоу.
Это уже немало.
Да.
Но зачем тебе влачить жалкое существование под этим бременем, Стерн, зачем. Ни один человек не может так жить.
Да уж.
Чертова дрянь это ламповое масло. Зажигает фитилек, но он сразу сгорает до конца.
Джо? Что насчет Хадж Гаруна?
Знаю, я об этом думал. Мунк за ним присмотрит. Если он так хочет заполучить этот чертов город, пусть берет ответственность за Хадж Гаруна.
Все будет в порядке?
Господи, да откуда я знаю. Думаю, да. Он прожил один три тысячи лет до того, как я его встретил. Почему бы ему и без меня не пожить?
Потому что времена меняются, Джо.
Так они всегда меняются. В Иерусалиме, в Старом городе. А ты? Будешь и дальше делать свое дело?
Да.
Не хочу тебя обидеть, но ты же знаешь, что не достигнешь цели.
Может быть.
Не может быть. Точно, ты сам знаешь. Вся соль в том, будешь ты продолжать или нет?
У меня нет выбора.
Джо подался вперед и положил руки на стол. Он смотрел на проступившие вены, которых еще несколько лет назад не было.
Нет выбора, Стерн? Нетвыбора?
Стерн медленно кивнул.
Да. Так иногда кажется.
Джо закрыл глаза и покачал головой. Стерн говорил очень тихо.
Джо? Тот вечер в Смирне?
Я слышу тебя.
Дым и огни, ты помнишь?
У нас ведь не оставалось выбора, правда? Мы вместе приняли это. Да, я помню.
И Сиви сошел с ума.
Да, и больше не вернулся. Сентябрьское воскресенье в двадцать втором.
И Тереза билась головой об пол и кричала «Кто это?»
Я слышу. Я с той поры слышал это еще раз и до сих пор слышу этот крик – бедная малышка.
А Хадж Гарун?
Да, он волочил за собой длинный окровавленный меч, всхлипывал и все бродил по саду, теряясь в цветах, в дыму и пламени, он терялся, бедные кожа да кости, благослови его Господь. Сердце разрывается, как вспомнишь, – он, и его линялая желтая накидка, и ржавый рыцарский шлем, он стоял в саду, сжимая меч, с оружием в руках встречая турецкого солдата, который шел прямо на нас. Дуло винтовки смотрело прямо ему в грудь, но Хадж Гарун стоял насмерть, он был готов защищать невинных, защищать свой Священный город жизни старым мечом в ужасной Смирне, это было страшно, я успел умереть за него раз десять, не меньше, прежде чем достал пистолет и выстрелил солдату в голову. И ты знаешь, о чем он меня недавно спросил? Не вооружиться ли нам, потому что арабы и евреи пойдут войной друг на друга. Нам двоим, только представь себе. Мы двое, стоим плечом к плечу и защищаем Иерусалим. Что ты на это скажешь? Это бессмысленно, но похоже на реальность. Слишком похоже.
И еще одно, Джо. Еще кое‑что.
Джо потер глаза и осушил стакан.
Да, и это тоже. Хорошо, тогда, воскресным вечером, мы должны были сделать и это. Эта маленькая армянка на набережной, в лучшем выходном платье, черном выходном платье, потому что было воскресенье. Не больше восьми лет, изнасилованная и истекающая кровью, она уже почти не дышала и лежала там одна, в этом адском дыму, среди криков и смерти. Одна только смерть кругом, вот и все, огонь с одной стороны и гавань с другой, и некуда идти, некуда отнести ее, и она умирала от невыносимой боли. И то, что сделал ты, Стерн, то, что должен был сделать я, – и хотелось бы мне, чтобы это сделал я, чтобы это тебя не мучило. Пожалуйста, сказала она по‑армянски, и ты перевел это мне, но я не сделал ничего, и поэтому сделал ты, и это должен был сделать я, но я был слишком зол на тебя, и на Моди, и на весь чертов мир. Я был зол на себя, если честно. И в конце концов, что ты сделал, Стерн, если не прекратил мучения умирающего ребенка? Прекратил пытку. Она бы не пережила эту ночь.
