Текст книги "Иерусалимский покер"
Автор книги: Эдвард Уитмор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)
Джо?
Да.
Я раньше никому не рассказывала. Никогда. Ничего, что я тебе рассказала?
Ничего, грустно сказал он. Ничего. Такое лучше не держать в себе.
Джо? Тот витраж в Нормандии? Сад под Иерусалимом, где Мария встретилась с Елизаветой?
Джо неожиданно поник. Он прислонился к двери и вздохнул.
Да, я знаю, Эйн‑Карем. Я был там. И вчера был День святой Елизаветы. Ты решила прийти сюда, ко мне, именно в этот день. Почему?
Потому что там я живу, Джо. Со Смирны, весь прошлый год, я живу там. Я там работаю, в колонии прокаженных. Джо, прошу тебя… Руки, что обнимали тебя ночью, обмывают прокаженных. Обмывают прокаженных.Они ни на что больше не годны. Джо? Ты можешь простить мне все мои грехи? Я знаю, что Господь никогда не простит, но ты? Я так долго была дурной, и я знаю, что у меня нет права даже ходить по этим улицам, куда Он пришел страдать и умирать за нас. Вчера вечером, когда я вошла в ворота, я думала, что меня поразит молния. Но мне надо было рассказать кому‑нибудь, а ты единственный человек, с которым я осмеливаюсь говорить, потому что ты меня по‑настоящему не знал. Я так долго боялась Иерусалима, Джо, ты не можешь себе представить, и никто не может. И я слаба, я совершала один ужасный грех за другим, и так всю жизнь, и за это пострадала, но именно поэтому я и поехала в Эйн‑Карем. Чтобы быть рядом с Иерусалимом, чтобы смотреть на него снизу, на Священный город, который никогда не будет моим. О Джо, пожалуйста? Я знаю, то, что я сделала с тобой прошлой ночью, ужасно, но если ты скажешь, что прощаешь меня, я уйду, и ты меня больше никогда не увидишь, клянусь. Я уйду и больше никогда не побеспокою тебя. Только здесь, один разочек, прости меня здесь. Разочек. Пожалуйста!
Он стоял в дверях. Новое солнце тронуло купола, шпили и минареты золотым перстом. По лицу Джо текли слезы, у него не прервалось дыхание, он не в силах был говорить.
Да, маленькая Тереза, да, моя маленькая, моя измученная. Конечно, я тебя прощаю.
Его словами, Джо? Пожалуйста! Я уйду, и ты больше меня никогда не увидишь. В Его городе? Пожалуйста!
Джо кивнул. Это были не его слова, но он все равно произнес их, потому что больше никто не мог произнести этих исцеляющих слов. И вот он, глядя в пол, прошептал то, что Христос сказал женщине в доме фарисейском.
Прощаются тебе грехи твои, вера твоя спасла тебя. Иди с миром.[68]
Вскрик, почти безмолвный вскрик как ножом прорезал его всей болью Смирны. Джо поднял глаза и посмотрел на койку. Тереза сидела, протянув перед собой руки, не отрывала от них взгляда и молча кричала.
Джо тоже смотрел. На ее ладонях появились отверстые Христовы раны, сочащиеся кровью.
Джо поднялся со стены и беспокойно заходил по комнате.
Я не знаю, сколько я так простоял, Каир. Казалось, что вечно. И она тоже не шевелилась. Она сидела на кровати голая, с нее упали простыни, и смотрела на свои ладони, глядя, как появляются раны, как течет кровь, мы оба смотрели, не в силах поверить. Я даже не помню, произнесли ли мы после этого хоть слово, и не помню, как и почему я потащил ее к отцу Зенону, но я это сделал.
Она была потрясена, но и я был не лучше. Отец Зенон перевязал ее, положил на кровать и молился подле нее весь день и всю ночь. Он просил меня никому не говорить об этом, и я, конечно, молчал, мы оба притворялись, что это все просто так, ничего не значит.
Но это было не просто так, Каир. Не просто так. Через несколько дней раны исчезли, но спустя месяц вновь появились, снова исчезли на месяц и теперь появляются все так же. С тех самых пор, как мы занимались здесь любовью, – появляются в течение десяти лет.
Что говорит отец Зенон?
Что он исповедует ее и что я не должен никому рассказывать о ее стигматах. Она никуда не выходит, просто не хочет выходить. У нее где‑то внизу есть комната, я не знаю где, и она почти не выходит оттуда, а когда раны вновь появляются, она от всех затворяется, даже от отца Зенона. Я доверяю ему и уважаю его. Никто лучше него о ней не позаботится.
Ты с ней встречаешься?
Никогда.
А хотел бы?
Не знаю. Я виделся с ней первые три‑четыре месяца. Мне казалось, что она этого хочет, что ей это нужно. Мы мало что делали, даже почти не разговаривали, просто сидели по вечерам во внутреннем дворе. Но однажды отец Зенон пришел ко мне и сказал, что она не придет и лучше бы мне к ней вообще не приходить.
Он сказал почему?
Нет.
А ты спрашивал?
Нет.
Каир кивнул. Джо снова сел. Луна зашла, и купола, шпили и минареты Старого города постепенно исчезли в мягком звездном отблеске полуночи.
Знаешь, сказал Джо, я, наверное, недолго пробуду в игре.
Почему?
Как тебе сказать – ведь игра идет уже почти двенадцать лет, так? В декабре будет двенадцать.
Последний день декабря, сказал Каир. Ты сидел в той кофейне, и на душе у тебя было горько, потому что тебе всего несколько месяцев назад исполнилось двадцать два, а тебе было уже восемьдесят пять лет от роду, и тут вошел я вместе с Бонго, чтобы спрятаться от ветра, а потом появился Мунк со своим самурайским луком и трехслойными часами, и так‑то все и началось. Холодный зимний день, и в воздухе определенно пахло снегом.
Да. Ты знаешь, я тут, когда последний раз был на Акабе, поразмыслил. Думал, что, наверное, пришло время сняться с насиженного места. Думал, что вот последние двенадцать лет я говорил себе, что хочу того‑то и того‑то, а на самом деле, может быть, это совсем не то, что я хочу.
Джо широким жестом обвел рукой городские крыши.
Что мы знаем о том, что здесь происходит? Оно происходит, вот и все. Ты когда‑нибудь слышал о Синайской библии?
Что это?
Ну, это вроде как подлинная, первая Библия. Она вроде была написана примерно три тысячи лет назад.
Каир улыбнулся.
Разве такое возможно?
Кто знает? Кто знает, что вообще возможно? Точно не я. Я всего‑навсего сын бедного рыбака с Аранских островов, выглаженных ветром, голых, затерянных в глуши, таких бедных, что Господь даже не озаботился дать им хоть какую‑то почву. Нам пришлось самим наносить вместо нее на скалы водоросли и навоз. Что ж, дело в том, что Синайская библия зарыта где‑то здесь.
Откуда ты узнал о Синайской библии?
Ох, да я о ней слышал с тех самых пор, как приехал в Иерусалим. Это такая вещь, которая каждый раз меня поражает. И если искать доказательства, они всегда найдутся.
Джо рассмеялся.
Ох и наивен же был я, когда только приехал сюда. Я и правда верил, что эту Библию написал Хадж Гарун. Я слышал о ней и неправильно понял, и Хадж Гарун еще больше запутал меня, и вот я места себе не находил, все думал о ней. Ты знаешь, как Хадж Гарун любит называть то, когда у него в голове начинают путаться эпохи? История моей жизни.Это может быть и так, зависит от точки зрения. Это может быть так, а может быть и по‑другому, ничего нельзя сказать наверняка. В конце концов, сколько он живет, столько это и длится, три тысячи лет или около того. Почему бы ему не называть Синайскую библию историей своей жизни?
Любопытное мнение, сказал Каир.
Да уж. И вот через какое‑то время я узнал, что эту Библию действительно нашли в прошлом веке, догадываюсь, что на Синае, и поэтому‑то она так и называется. Ее нашел какой‑то монах‑траппист, но это все, что я о нем знаю, и она, видимо, так разрушала все устои, что он ужаснулся и решил подделать ее, чтобы подделку затем нашли, а потом закопал настоящую Библию здесь, в Иерусалиме, в Священном городе, понимаешь? Что ж, он сделал это, и в прошлом веке подделку приобрел царь, а как раз в этом году большевики продали ее Британскому музею за сто тысяч фунтов. Хватит на полторы саги? Но настоящая – настоящая все еще здесь.
Где?
Прямо здесь, где‑то в Армянском квартале. Спрятана в дыре в фундаменте одного здания.
И поэтому ты хотел жить здесь? Ты хотел быть к ней поближе? Хотел ее найти?
Да, хотел, очень хотел, но теперь я в этом не уверен. Я вовсе не уверен, что хочу узнать, что в ней написано. Увижу там что‑нибудь между строк и испугаюсь, нет, я больше ни в чем не уверен. Может быть, лучше просто оставить ее в покое. Просто думать о ней как об истории жизни Хадж Гаруна и напоминать себе, что мне повезло быть другом этого человека почти тринадцать лет, и оставить все как есть. В егожизни загадок предостаточно, гораздо больше, чем мне под силу разгадать, так зачем продолжать?
Но почему? спросил Каир.
Джо улыбнулся.
Ну вот оно. Я думаю, что больше искать не буду. Пришло время оставить поиски потерянного сокровища и жить просто в Священном городе Запада, не важно, поблизости от Синайской библии или вдали от нее. Пришло время стать вождем Пьяным Медведем в доме заходящего солнца.
Нам теперь придется учиться солнечному танцу индейцев‑зуньи?
Да ну тебя, Каир. До восхода еще далеко, и любой такой танец в этот час обречен на неудачу. Нет, перед нами открываются другие перспективы. Сейчас полночь, и нам еще надо кое‑что услышать от блестящего оратора по имени Финн Мак Кул.[69]
Джо сложил руки рупором и притворился, что кричит.
Эй, Фин‑н‑н‑н‑н,прошептал он, мы в Иерусалиме. Сделай милость, протяни нам руку.
Думаешь, он меня услышал? прошептал Джо. Я, конечно, кричал, обратившись на запад, но не знаю, хорошо ли меня сегодня слышно. Как ты считаешь?
Каир рассмеялся.
Он тебя слышал, как же иначе. Это, наверное, какой‑нибудь болотный бог ирландских племен?
Ну что за нелепая фантазия! Ну, он такой как есть, огромный, могущественный, настоящий гигант, и в такие ночи он обожает рассказывать истории. У него, в общем‑то, много разных историй, большинство – о себе, и они никогда не кончаются. Он уже давно так живет, и кажется мне, что этак он и будет жить до конца времен. Так вот, если хочешь, чтобы Финн рассказал историю, надо сказать «Ну‑ка, загни». Сделаешь?
Что?
А то, Каир. Я заметил, что ты сам подустал от игры. Все признаки налицо, и, конечно, от моих острых глаз им не укрыться, вот что я тебе скажу. Зачем ты вступил в игру? Зачем тебе контроль над Иерусалимом? Ну‑ка, загни.
Да не стану я, и все.
Джо рассмеялся.
Ох, Каир, примитивный же у тебя английский, ужасный и лучше не станет. Но тебе даже в Африке не сойти за ирландца. У тебя слишком аристократическое произношение. Что ж, загнешь?
Я пойду на компромисс, Джо. Я расскажу эту историю так, как рассказал бы ее твой Финн Мак Кул.
То есть?
Затяну ее, запутаю и сдобрю подробностями по‑скандальнее.
Отлично, просто отлично. Только так и надо рассказывать истории, так получается правдоподобнее. Так что начинай, пожалуйста. И пока ты рассказываешь, я себе еще накапаю этого напитка – он на вид как вода, но совсем на нее не похож, совсем.
Ночью это не поможет.
Ты прав, Каир, не поможет, конечно нет. Старит хорошего человека прежде времени, а плохого делает молодым прежде, чем он успеет к этому подготовиться, – проклятие нации, это ты прав. Но если тебе это не в помощь, то, может быть, до конца ночи захочешь разок‑другой затянуться. Так что, если желаешь, смотри, я кладу трубку и все принадлежности рядом с тобой на случай, если ты решишь незаметно подкрасться к ним в темноте, – поздно вечером в Священном городе не стоит слишком напрягаться. Итак, ты африканский Финн Мак Кул?
А я разве так сказал?
Да брось, Каир. Мы с тобой так долго играли в покер, что имя твое уж точно останется при тебе. Я всегда знал, что ты играешь не ради денег, а ради чего‑то еще. Ради чего?
Сначала должен был быть Иерусалим, потом Мекка.
Звучит. А что в Мекке?
Святая святых.
Ах вот оно что.
Черный метеорит.
Ах вот оно что.
Ты, пожалуй, не знаешь, но этот метеорит – величайшая святыня ислама. Он находится в Каабе. Я хотел похитить его, отвезти в Африку и зарыть в плодородной африканской земле. В черной земле. Где никто его никогда не найдет.
Зачем?
Тогда Каир помрачнел. Он рассказал о Джидде, которая долгие века была центром работорговли, он рассказал, что многие африканские дети, прибывавшие туда, уже прошли больше тысячи миль, прежде чем сесть в Джидде на арабские паромы и переплыть Красное море.
Он рассказал о маленьких колодцах, которые он видел по всей Сахаре. В радиусе целых миль от этих колодцев земля была усыпана иссохшими выбеленными костями, скелетами рабов, которые не пережили форсированных маршей арабов‑работорговцев. И хотя там, где почва была твердой, следы рабов исчезли, ровные глубокие впадины все еще шли от горизонта до горизонта на пути бесчисленных караванов пустыни – желоба, которые протоптали неуклюжие верблюды, везущие арабов‑работорговцев, их палатки, их еду и их воду – для них, а не для тех, кто, спотыкаясь, брел в пыли позади.
Джо молча слушал все это. И уже не в первый раз чувствовал невероятную грусть в душе Каира, грусть, которую сам Джо на месте сильного Каира не вынес бы. Но Каир, с его блестящей улыбкой, Каир, который так тепло смеялся и с такой нежностью опускал огромные руки тебе на плечи, обнимая при встрече, и просто поднимал тебя с земли с естественной легкостью мужчины, берущего на руки своего ребенка, был сильным. Он был только таким, и не могло быть иначе.
И вот Джо молча слушал, и через некоторое время Каир справился с приступом тоски.
Это ты от злости, Каир?
Пожалуй.
И из мести?
И это тоже.
Что ж, Богом клянусь, я теперь понимаю, как ты все эти годы мог ставить, не заглядывая в карты. Одного твоего имени достаточно, чтобы это понять.
Его мне дала прабабка, суданская рабыня. Я собирался сделать это ради нее и ради всего моего народа, чтобы отплатить арабам за черное золото, которое они веками вывозили из Африки.
Но теперь ты не уверен, что хочешь этого?
Не уверен. Моя страсть порастерялась в пути. Лучше уж что‑нибудь построить. Может быть, это из‑за игры. Может быть, я научился этому за покерным столом.
От нашего Мунка?
Да, от Мунка.
Я понимаю тебя. Но что это у нас происходит? Глазам своим не верю! Ты правда набиваешь трубку и сейчас закуришь?
Верь глазам своим.
Забавно. Никогда я этого не понимал. Зачем кому‑то все это, когда в заведении имеется настоящий ирландский самогон? Вот уж загадка, еще одна загадка из множества, что ставили меня в тупик. Но поскольку мы расслабляемся по‑разному, не поговорить ли нам о будущем? Вот Мунк, например, только и занимается что будущим. А что мы? Не пришло ли время и нам взяться за будущее?
Каир улыбнулся. Время,сказал он.
Вот‑вот. Кстати, какова эта дрянь на вкус?
Хороша.
Вот странно‑то. Вот именно хороша, а на самогон совсем не похоже.
Уже рассвело, когда Каир и Джо обнялись на крыше, а потом Каир прошел по каменному мостику и спустился по крутой каменной лестнице на улицу, тихую в этот ранний час, но не пустынную, потому что нищие, безумцы и фанатики Старого города уже вышли на промысел, как делали тысячелетиями.
Каир медленно брел по переулкам к базару, думая, что неплохо бы что‑нибудь съесть. Скоро он вернется в Африку, теперь он это понял. Они с Джо проговорили остаток ночи, строя планы, и решили, что тридцать первое декабря – вполне подходящий день, чтобы сыграть с Мунком последнюю партию. И еще договорились устроить Мунку сюрприз на последнем кону.
А Мунк обрадуется сюрпризу? засомневался Каир.
Может быть, и нет. Они к тому времени слишком хорошо изучили друг друга.
Рассвет после длинной осенней ночи. Десять лет, думал Каир, прошло с тех пор, как Джо и Тереза провели часы тьмы и света вместе на крыше в Иерусалиме и зачали ребенка.
Джо об этом знает?
Каир задумчиво покивал самому себе. Конечно, знает. Никто не сказал ему, но он знает. Он почти признался в этом, когда упомянул, что отец Зенон посоветовал ему не искать встреч с Терезой.
Он сказал почему? спросил тогда Каир.
Нет, ответил Джо.
А ты его спрашивал?
Нет, ответил Джо.
И Джо все эти годы знал тайну, хранимую ради других, и никому не открывал ее до прошлой ночи, пока наконец, вернувшись с Акабы, не разделил ее с другом.
И куда, удивлялся Каир, дел ребенка отец Зенон? Отдал в бездетную семью? В приют?
В любом случае, не в приют, в котором найденыши воспитываются в строгом соответствии с догматами той или иной веры. Это уж точно. Из того, что Джо рассказал об отце Зеноне, Каир понял, что щепетильный старый священник никогда бы не решился выбрать ребенку веру. Поэтому никто, кроме него, не знает о происхождении ребенка. Каир в этом уверен. Отец Зенон наверняка устроил все очень тщательно, и эта тайна умрет вместе с ним. И где‑то в Иерусалиме или в лагере беженцев поблизости вырастет дитя, не ведающее, что оно родилось у Марии Магдалины от Христа.
Каир остановился перед слепым нищим и опустил медную монетку в его чашку. С той самой весны, когда он спустился по Нилу и увидел, что саркофаг Менелика Зивара закрыт массивной крышкой и морщинистое улыбающееся лицо исчезло навсегда, с тех самых пор он никогда не проходил мимо нищего, не подав ему монетки, – вспоминая доброту, с которой старик однажды встретил испуганного двенадцатилетнего мальчика, безграмотного, ничему не учившегося, неожиданно оказавшегося в этом мире в полном одиночестве.
Престарелый слепец прошептал слова благодарности, и Каир пошел дальше.
Только для того, чтобы, пройдя несколько ярдов, остановиться и оглянуться. Он долго смотрел на нищего, сидевшего в пыли на истертых камнях, а потом вернулся и положил в его исполосованную шрамами руку три золотые монеты, одну за другой. Нищий услышал звон монет и поднял незрячие глаза. Не поверив, он забормотал:
Золото?
Да. Я хочу, чтобы ты помолился за ребенка, если не возражаешь.
Помолюсь всем сердцем. Скажи мне имя ребенка, и я помолюсь.
Я не знаю имени и никогда не видел ребенка. Или, может быть, видел ребенка и не узнал его. В этом я так же слеп, как ты.
Как все мы, пробормотал нищий. Но Господь знает наши имена в настоящем и будущем, и я помолюсь, и Он услышит мою молитву.
Каир кивнул. Он сжал плечо нищего, а потом повернулся и вошел на базар, просыпающийся под хриплые криков купцов и воров, выкликающих свои бесчисленные товары, обманы и надувательство.
Но тот дом в Армянском квартале рядом с собором Святого Иакова хранил еще один секрет, неизвестный даже отцу Зенону, тайну, которую Джо открыл через несколько лет после того, как поселился там в 1921 году, когда старый священник подарил ему дом на крыше, обитель его иерусалимской мечты.
В начале девятнадцатого века, зимней ночью, в бурю, в доме появился молодой нищий и попросил пристанища. Нищий был в чем мать родила, даже без набедренной повязки. Он притворялся армянином, хотя священник, принявший его, сразу понял, что он не армянин. Ему дали одежду и отвели комнату.
На следующее утро нищий сделал предложение: если ему позволят прожить в подвале остаток зимы, он готов выносить нечистоты и делать другую черную работу. Движимые христианским милосердием, монахи приняли предложение.
Все сразу смекнули, что пришелец – необычный человек. Перед тем как спуститься в подвал на первую ночь, он застенчиво, но решительно сообщил, что он дал строгие обеты бедности, безбрачия и молчания. Если бы он упомянул еще обет послушания, он вполне мог бы оказаться тайным траппистом, выполняющим какую‑то исключительную миссию.
Священник сначала был настроен скептически, но, когда пришелец переселился из подвала в узкую щель в фундаменте, чтобы терпеть еще большие лишения и истязать плоть, сомневаться перестал. Пришелец стал одним из тех отшельников, которые время от времени появляются в Иерусалиме, чтобы в уединении возложить на себя какой‑то особый религиозный подвиг.
С тех пор никто ни разу не слышал, чтобы отшельник раскрыл рот. Следующие двенадцать лет он прожил в этой щели, смиренно выполняя свое послушание, и очень редко покидал подземную келью.
Так, по крайней мере, считалось. На самом деле в подвале была маленькая дверца, выходящая в переулок за пределами монастыря, через которую отшельник мог выскользнуть незаметно для священников. В отдельные годы его почти не видели. Отшельник оказался таким аскетом, что священники между собой стали называть его братом Зеноном, в честь основателя стоицизма.
А в 1836 году, когда отшельнику было, пожалуй, около тридцати, как‑то утром он вышел из монастыря, воздев в умиротворяющем жесте руку, безмолвно повернул от ворот на юг и навсегда исчез.
Его неожиданное исчезновение заставило священников Армянского квартала задуматься, кого же они приютили на целых двенадцать лет. Теперь они говорили о брате Зеноне скорее с благоговением, чем с юмором. Куда он ушел и почему? Какую новую миссию возложил он на себя?
За девятнадцатый век эта история превратилась в одну из легенд собора Святого Иакова. Священники, уже не заставшие отшельника в монастыре, привыкли с теплотой думать о том, что под камнями, по которым они ходят, в щели фундамента, когда‑то жил незнакомец с загадочной судьбой, равнодушный к запретам всех известных церквей, но живший самой суровой жизнью и связавший себя клятвами непроизнесенного обета.
Эта легенда настолько пришлась священникам по вкусу, что самому уважаемому из них отныне предоставляли дом, из которого можно было попасть в щель в фундаменте, а называли этого священника с той поры отец Зенон, в память о том целеустремленном человеке, который при загадочных обстоятельствах появился в монастыре в начале девятнадцатого века и при столь же загадочных обстоятельствах исчез двенадцать лет спустя.
Нынешний отец Зенон удостоился этой чести в 1914 году, в возрасте семидесяти девяти лет.
И мне кажется, сказал он однажды Джо, что больше всего пищи для воображения дает загадочное исчезновение этого человека. Все мы здесь в свое время открыто произнесли слова наших обетов. Поэтому мы и заняли свое место в жизни, и вот мы служим Господу и славим его, до тех пор, пока не истечет отпущенное нам земное время. Но он? Каков был его обет? Что он поклялся совершить и куда ушел? Есть ли призвания, о которых нельзя рассказать другим? А еще меня волнует возраст этого человека, ведь когда он ушел из монастыря, ему было столько же, сколько Христу, когда тот начал свой подвиг. Какой скрытый смысл здесь таится?
Отец Зенон улыбнулся своей мягкой улыбкой.
Священник вполне может счесть значимым такие совпадения. Особенно здесь, в Иерусалиме, где мы радеем о вере и свидетельствуем о Его жертве.
Понимаю, сказал Джо. Странная история, даже пугающая.
И потом, собрав воедино все, что он знал о жизни последнего из Скандербег‑Валленштейнов, а знал он много, гораздо больше, чем рассказал Каиру или кому‑нибудь еще, – даты исчезновений этого албанского фанатика‑трапписта, который покинул свой орден и ушел в Синай, чтобы подделать Библию, – собрав все воедино, Джо конфиденциальным тоном задал отцу Зенону свой вопрос.
А чем занимался брат Зенон в фундаменте все эти двенадцать лет? Об этом что‑нибудь говорят?
Он якобы проводил время в молитве, но больше ничего не известно. Не желая нарушать его уединение, никто из священников не входил к нему.
Да, конечно. А не посещал ли его кто‑нибудь помимо священников, кто‑нибудь из мирян?
Отец Зенон удивился.
Почему ты спрашиваешь?
Да без причины. Просто интересно.
Это странно, потому что к нему действительно приходили. Очень редко, но это запомнилось, может быть, именно потому, что бывало так редко. По слухам, раз в год. И еще потому, что священники удивлялись, как он общается со своим посетителем, особенно если вспомнить, что он принял обет молчания.
Может быть, им не были нужны слова. О посетителе что‑нибудь известно?
Ничего определенного. Известно только, что он был очень стар.
Араб?
Теперь отец Зенон был поражен.
Да, прошептал он.
А во что он был одет, об этом ничего не говорили?
Говорили только, что он был в линялой желтой накидке. Это важно? Это что‑нибудь значит? Ты не можешь себе представить, как нас это интересует. Если бы только мы знали больше. Если бы только я знал больше.
Отец Зенон сцепил руки и опустил глаза.
Извини меня, я забылся. Негоже разгадывать это, как ребенок – головоломку. Многого в этом мире мы не знаем, и еще больше мы не узнаем никогда, так уж повелось, это неизбежно. Никто из нас – ни ты, ни я – не в силах противиться этому закону.
И вот отец Зенон смиренно опустил глаза и смиренно отринул вопросы, искать ответ на которые, возможно, было искушением. И Джо понял, что кроме тех, к кому Хадж Гарун заглядывал во время своих ежегодных обходов Священного города – кроме безымянного башмачника у Дамасских ворот, чью жалкую каморку Хадж Гарун все никак не мог найти, кроме безымянного безумца, который, бормоча себе под нос, беспрерывно бродил туда‑сюда по ступеням храма Гроба Господня, он навещал и религиозного фанатика, гениального лингвиста, с которым говорил на арамейском – языке, последний раз звучавшем в Палестине две тысячи лет назад.
Последний из Скандербег‑Валленштейнов двенадцать лет совершенствовал свое мастерство в щели фундамента в Иерусалиме – обучался писать обеими руками, потому что иначе на дело его, ждущее в пещере Синайской, не хватит сил человеческих. Он готовился создать самую выдающуюся подделку в истории человечества.
И вот под тем самым домом на крыше, обителью иерусалимской мечты Джо, прямо здесь, в щели фундамента, лежал подлинный манускрипт, который Валленштейн доставил с Синая, завершив подделку, – легендарное творение, цель множества поисков, документ, не упоминаемый ни в одной хронике, сложный и противоречивый, воплощение бесконечности, – подлинная Синайская библия.
За его спиной тихо ворковали и засыпали один за другим голуби. Джо лежал под звездами на животе, осторожно заглядывая через край каменного мостика, который вел на его крышу. Он задержал дыхание и посмотрел вниз, на узкий внутренний двор, где горела одна‑единственная лампа. Отец Зенон стоял у гончарного круга, а перед ним, в мягком желтом свете, на земле сидела Тереза и смотрела на медленно обретающий форму кувшин.
Отец, шепнула она, оно снова приближается.
Следи за кругом, дитя мое. Следи за его вращением.
Но я боюсь. Я всегда так боюсь, когда оно приближается.
Следи за ним, дитя мое. Мы почти закончили, а потом пойдем в дом и помолимся вместе, и все будет хорошо.
Джо беззвучно перекатился на спину и стал смотреть в небо, слушая, как скрипит гончарный круг, медленно творящий глиняный кувшин, кружащийся, все кружащийся в безмолвии ночи.
Благослови нашу маленькую Терезу, подумал он, нашу маленькую измученную девочку.
Ночь, казалось бы, похожая на другие. Отец Зенон вращает круг, рядом святая Тереза, а над ними на крыше – Джо, молчаливый свидетель, и его спящие голуби, Джо, мечтающий о новых звездах над Иерусалимом.
Эта ночь неспроста, подумал он, в такой‑то тишине. Неспроста такая ночь, ночь под шепчущими небесами.
Глава 14Стерн
Ну и что, если Господь на поверку оказывается контрабандистом, который летит над пустыней на воздушном шаре в четырнадцатом году?
Сочельник, 1933 год.
Джо сидел в грязной арабской кофейне у Дамасских ворот, сгорбившись над опустевшим стаканом арабского коньяка. Хлопья снега бились в окна, в переулках стонал ветер. В тот час в кофейне кроме Джо был только один посетитель, арабский рабочий, который храпел за передним столиком, укрыв лицо газетой.
Открылась дверь, и в кофейню вошел грузный нескладный человек. Он секунду помедлил, а потом, шаркая, тяжело протопал через комнату. Джо встал и протянул ему руку.
Привет, Стерн.
Араб под газетой встрепенулся было, но тут же снова захрапел. В тишине громко тикали настенные часы. Небритый владелец заведения, перебравший гашиша и оттого пошатывающийся, принес Стерну коньяк и кофе. Поздоровавшись, они помолчали, глядя, как за окнами пляшут снежинки. Джо заговорил первым.
Снег. Совсем как в тот раз. Та же ночь и то же место, только двенадцать лет спустя. Знаешь, Стерн, тогда я говорил тебе, что хочу стать подпольным царем Иерусалимским. Мечтал только о власти. Июньской ночью в четырнадцатом году именно это мой отец мне и предсказал. Пророчество просто сорвалось с его губ. Он не знал, почему это сказал, но он это сказал и оказался прав, насколько вообще возможно. Понимаешь, о чем я, Стерн? Я бы мог, если бы очень хотел, но, наверное, я хотел недостаточно сильно. Забавная вещь пророчество. Даже если оно верное, все равно надо очень хотеть, чтобы оно сбылось.
Да.
Да. Ты только взгляни на эту бурую жижу у нас в стаканах. Они все еще заправляют ею масляные лампы, совсем как тогда. Как раз перед тем, как ты вошел, наш спотыкающийся хозяин бродил туда‑сюда и заправлял лампы своим чертовым коньяком, который, думаю, стоит дешевле керосина и работает не хуже, – готовил эту развалину к Рождеству, хотя зачем бы мусульманину готовиться к Рождеству, мне как‑то невдомек. По‑твоему зачем?
Стерн улыбнулся.
Ты постарел, Джо.
Я? Да брось, какое там. Ты это сказал просто потому, что борода у меня поседела, а глаза такие, будто последний десяток лет стая голубей плясала вокруг них развеселую джигу? Не верю, но если бы это вдруг и оказалось правдой, я бы сказал, что виноват в этом разреженный воздух на вершине Священной горы и все такое. В Иерусалиме молодеют немногие, удел большинства – состариться до срока. С начала времен Иерусалим вспарывал человеку живот и рядком раскладывал кишки, чтобы высшие сферы глянули, как оно там, и вынесли вердикт. Слушай, я тебе хотел кое‑что сказать. Прости меня за то, что я сказал тебе в Смирне в двадцать втором. Трудно мне тогда было, все у меня в голове перепуталось, уж и не знал, что к чему. Это было давно, так, может быть, забудем об этом? Просто я тогда сделал что‑то не то.
Не ты один, Джо.
Сохрани нас святые, твоя правда. Что ж, прости, вот и все, я именно это и хотел сказать. Я был сам не свой, и мир тогда как будто взбесился. Ты все еще куришь эти ужасные арабские сигареты?
Стерн протянул ему пачку.
Хорошо, что мы с тобой встретились, Стерн, я и правда очень рад. И не просто потому, что я смог наконец попросить у тебя извинения, хотя и поэтому тоже. Господи, да я тогда был еще мальчишка и мало что понимал, да совсем ничего, полный был ноль. С тех пор я кое‑чему научился. А как же иначе, если двенадцать лет играешь в покер в Иерусалиме…
Стерн взял сигарету, и Джо поднес ему огня и посмотрел Стерну в глаза.
Эй, как ты там?
Что ты имеешь в виду, Джо?
Ничего.
Нет, а все‑таки?
Для сочельника освещение здесь так себе, вот что, но чего, спрашивается, можно ожидать, если они заправляют лампы тем же жидким дерьмом, что подают посетителям. Чертовы сочельники, никогда я их не любил. И последние дни старого года, та же фигня. Чертовы ожидания, а потом бум – и ты врезаешься лбом в реальность. Проблема в Еве, что ли? Миф в конце концов оказался реальностью, и мы должны винить во всех наших проблемах ее?[70]
Что ты хотел сказать перед этим, Джо?
