Текст книги "Иерусалимский покер"
Автор книги: Эдвард Уитмор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)
Нубар улыбнулся и запихнул брошюру в ящик стола. Он никак не мог понять, почему один из агентов РБУ счел необходимым послать ему этот сомнительный путеводитель в качестве дополнительного материала к разведывательному отчету. Нубар прочитал отчет и не нашел никакой связи с брошюрой, вышедшей из‑под пера странствующего болгарина. Ошибся ли агент или это хитрый выпад в адрес Нубара? Ладно, схемы пожарных выходов можно будет изучить и вечером, пока он будет проводить эксперименты со ртутью. Сейчас на повестке дня более насущная проблема.
Уже в третий раз за это утро Нубар перечитывал загадочный документ, прибывший сразу после завтрака, – приложение к ежемесячному отчету о деятельности управления в болгарском порту Варна, отслеживавшего всю деятельность организации в черноморском регионе.
Приложение будто бы являло собой стенограмму разговора, который произошел между одним из агентов Нубара в Болгарии и информатором из преступного мира с Брача, острова в Адриатическом море. Агент поехал на остров, чтобы разузнать, верен ли слух, переданный конфиденциальным источником в Варне.
По слухам, безработный хорватский крестьянин с острова Крк в Адриатическом море украл у одного туриста изрядно потрепанный манускрипт и скрылся на Браче. Похищенный манускрипт якобы не что иное, как «Три главы о французской болезни» Парацельса, труд, созданный магистром в 1529 году и изданный в Нюрнберге в 1530‑м.
Информатор из преступного мира говорил, что основное времяпрепровождение хорватского крестьянина – напиваться сливовицей до скотского состояния. Но, несмотря на то что сливовица изрядно затуманила его мозги, он все равно упрямо требовал три тысячи болгарских левов – иначе не разрешит агенту взглянуть на манускрипт.
Агент добавлял, что информатор из преступного мира, хотя и был пьян не меньше крестьянина – и, кстати, хлестал ту же сливовицу, – проявлял столь же ослиное упрямство и требовал три тысячи болгарских левов – иначе не покажет место, где на Браче прячется крестьянин, и агент не сможет лично с ним побеседовать.
В заключение агент рекомендовал выплатить обе суммы, и его начальник в Варне не возражал. У Нубара просили, как обычно, разрешения приступить к действиям.
Как обычно?
Нубар фыркнул. Что может быть обычного в старинной рукописи, если, возможно, это подлинный Бомбаст? Вообще‑то чем дольше Нубар обдумывал отчет, тем больше подозрений закрадывалось в его душу.
Почему, например, эта информация с Адриатики не поступила через белградское управление? Управление в Варне должно следить за черноморским бассейном – так зачем они затевают операцию на другом краю Балкан?
А кстати, хорошо ли агент владеет стенографией? Он болгарин? Хорошо ли он говорит по‑хорватски?
На первый взгляд всяких несоответствий и противоречий тут немало.
Зачем, например, нужен информатор из преступного мира на крохотном острове Брач? Что он там вообще делает?
Почему крестьянин, украв манускрипт, бежит с острова Крк на Брач? Что это его вдруг заинтересовали написанные по‑латыни труды шестнадцатого века о французской болезни? Откуда пьяному хорватскому крестьянину знать, что такое французская болезнь? Или крестьянин сам болен и болезнь уже в той стадии, когда наступает помрачение рассудка?
А вот турист, он‑то зачем повез с собой на каникулы на крохотный островок Крк такой ценный документ?
Или, если взяться с другого конца, откуда конфиденциальному источнику в Болгарии знать о слухах, которыми полнится Брач? И как мог безработный хорватский крестьянин, во‑первых, позволить себе роскошь бродить по острову Крк, а во‑вторых, напиваться допьяна импортной сливовицей? В‑третьих, оставался непроясненным тот факт, что сливовица, которой пьяны были, кажется, все без исключения в этой истории, оказалась болгарской.
Далее, почему все в этой истории просят расплатиться болгарскими левами, хотя оба островка принадлежат Югославии? Чем их не устроили добрые югославские динары?
Нубар выпрямился на стуле, держа наготове карандаш и отчетливо осознавая свою роль в истории. Великий доктор скрыл свои исследования завесой тайны, чтобы недостойные устрашились трудностей, но Нубар намеревался стать достойным гения, и его так просто не проведешь. Можно ли доверять хоть кому‑то на острове Крк? Чего на самом деле добиваются его люди на Черном море, прося разрешения «действовать» на Адриатике?
Крк‑Брач.Вкратце, где правда?
Нубар записал множество вопросов, на которые нужно было получить ответ, прежде чем финансировать операцию Крк‑Брач. Суммировав их, он почувствовал себя гораздо лучше. Он встал из‑за стола и подошел к окну – вдохнуть свежего воздуха.
Вдалеке простиралась Адриатика. Нубар посмотрел вниз, на долины, где крестьяне обрабатывали земли Валленштейнов. В нескольких сотнях футов внизу рабочие очищали ров замка, чтобы заново наполнить его водой – прошло чуть больше века после того, как его дед исчез в святой земле и замок пришел в запустение.
Это была идея Нубара, и София с энтузиазмом поддержала ее, но он внес предложение не для того, чтобы почтить память деда. Теперь, когда ему исполнился двадцать один год и с юридической точки зрения он стал совершеннолетним, он мог предпринимать любые перестройки в замке, а успокоительная защита рва была ему необходима, чтобы в гигиенических целях отгородиться от внешнего мира.
Он оперся на подоконник и заметил, что один из камней в стене расшатался. Левое веко Нубара резко задергалось от возбуждения. Он вытащил камень из стены и высунулся в окно, метя в работающего во рву крестьянина.
Вниз, сильней размахнуться, вниз, вниз. Камень не ударил крестьянина по голове, как он надеялся, а попал в плечо. Но этого было достаточно, чтобы сбить его с ног. Внизу раздался рев боли, сменившийся ревом ярости. Последнее, что увидел Нубар, было то, как ушибленный рабочий карабкается из рва, грозя киркой рабочим наверху.
Нубар хихикнул и втянул голову обратно в окно.
Порядок. Точность. Гигиена.
Остаток утра Нубар приводил в порядок книжные шкафы, поправляя книги так, чтобы их переплеты выстроились в абсолютно прямую линию. Чтобы облегчить эту ежедневную работу, он придумал хитроумное устройство: в корешки всех его книг были вмонтированы маленькие металлические пластины, края которых соприкасались со встроенными в шкафы контактами, которые, в свою очередь, вели к рубильнику. В оба конца каждой полки были встроены керамические изоляторы. Нубару нужно было просто включить рубильник, чтобы проверить, насколько совершенен порядок.
Ж‑ж‑ж‑ж.
Нубар вдвинул книгу‑нарушительницу на миллиметр и перешел к следующему шкафу.
Ребенком, сидя на унитазе, он любил наклоняться вперед и смотреть, что происходит. Сначала появлялась коричневая круглая головка, она медленно становилась все длиннее и длиннее. Он задерживал дыхание. Плюх.Еще одна. Внизу уютно сворачивались маленькие коричневые червячки. Тогда он тянул за цепочку и, пока они в вихре воды уносились вниз, махал им рукой.
До свидания, мои маленькие друзья.
Когда ему было девять, он увлекся бабочками и захотел научиться их засушивать. София написала в Венецию, и вскоре в замок приехал стройный молодой итальянец, специалист по чешуекрылым, и принял возложенные на него обязанности учителя. Но итальянец научил его еще кое‑чему, когда Нубар наклонялся над подносом с бабочками, широко открыв глаза и нежно прикасаясь губами к чудесно окрашенным крыльям.
По воскресеньям учитель‑итальянец возил его на концерты в разные города Адриатического побережья. Морщась от боли на жестких деревянных стульях, но блаженно счастливый, Нубар сидел, загипнотизированный эффектным видом оркестрантов в униформах. Особенно ему нравилась форма дирижера, украшенная золотым шитьем.
Когда‑нибудь, решил он, у него тоже будет роскошная форма.
В ту зиму ему неожиданно понравился один из их, замковых, механиков. Это был волосатый увалень, вечно перемазанный машинным маслом. К тому времени Нубар уже освоил, как засушивать бабочек, и итальянца отослали обратно в Венецию. Долгими промозглыми дождливыми днями Нубар стоял в ремонтной яме гаража, упершись руками в холодные липкие стены, а волосатый механик взбрыкивал и хрюкал позади, и эксперименты маленького Нубара были гораздо более неистовы, чем томные летние сношения со стройным молодым итальянцем над подносом с бабочками.
К концу Великой войны Нубар превратился в невысокого подростка с необычайно большой головой, узкой впалой грудью и заметным брюшком. У него было круглое маленькое лицо и крохотные близорукие глаза, очень близко посаженные. Он носил круглые очки в золотой оправе, отчего глаза казались еще ближе друг к другу. Два передних зуба были золотые.
У него был маленький нос и маленький рот и такие тонкие губы, что он не мог свистеть. Он отрастил короткие прямые усы и низко зачесывал прямые черные волосы на лоб, чтобы скрыть лысину, потому что, как только Нубару исполнилось пятнадцать, волосы у него начали редеть.
Теплый декабрьский день 1927 года, башня родового замка Валленштейнов.
Нубар выровнял все книги. Он хмурился, вспоминая сон, от которого недавно проснулся в холодном поту. В этом сне он вошел в ресторан с младенцем на руках и велел шеф‑повару зажарить его с кровью. Шеф‑повар в высоком белом колпаке уважительно поклонился, а за столом сидели трое молодых людей, они жевали цыпленка и похотливо ухмылялись Нубару, с рук и подбородков у них капало масло. Его разбудил мерзкий хруст цыплячьих костей, и ему смертельно захотелось помочиться.
Неужели и это отравление ртутью?
Парабомбгейм фон Го фон Цельс. Бессмертный Бомбаст.
Во внутреннем дворе прозвенел гонг; пора обедать, его ждет София. Нубар собрал свои заметки по операции Крк‑Брач и спустился вниз по длинной винтовой лестнице.
Глава 10София Черная Ручка
Она окунула свой крохотный правый кулачок в хрупкую фарфоровую чашку с нефтью, поболтала там и вытащила. С руки падали черные капли. Властным движением, всеми пятью пальцами она припечатала центр карты.
Когда София вошла в столовую, на балконе в дальнем конце комнаты загремел орган: раздались первые ноты Мессы си‑минор Баха. Это была любимая музыка ее гражданского мужа, деда Нубара, и София распорядилась, чтобы ее всегда исполняли в замке во время обедов и ужинов. Нубар мазнул губами по губам бабушки и сел на свое место посреди стола. На дальнем конце, лицом к Софии, ближе к органу, было место покойного деда.
Софии шел восемьдесят шестой год. Она уже полвека носила только черное – с тех самых пор, как последний из Скандербег‑Валленштейнов перестал узнавать ее после того, как родился их незаконный сын, Екатерин, в конце концов потерявший рассудок, а ныне покойный отец Нубара. На ней была плоская черная шляпа, черные перчатки и тонкая черная вуаль, которую она поднимала только за едой. Но ее лицо не было изборождено морщинами, и она казалась гораздо моложе своих лет.
Судя по фигуре, ее тоже можно было принять за молодую женщину. София была миниатюрна, а годы сделали ее еще меньше – она все уменьшалась и уменьшалась с возрастом, и сейчас была ростом с большую куклу. Вообще‑то Нубар иногда гадал, что же с ней произойдет, если она проживет еще лет десять‑пятнадцать. Если она уже давно постепенно исчезает, вдруг она когда‑нибудь умалится до росточка младенца?
А может быть, дело не в этом. София, безусловно, женщина с причудами. Когда‑то она росла, так не логично ли предположить, что теперь она решила пройти все этапы собственной жизни в обратном порядке?
У Софии был специальный высокий стул со встроенной складной лесенкой, чтобы без помех садиться за стол. Она без конца курила через проделанное в вуали отверстие черные турецкие черуты[46] – очень мягкие сигары, которые специально для нее привозили из Стамбула. В детских воспоминаниях Нубара нежное белое лицо в черной вуали склонялось над его колыбелькой, и его неожиданно окутывал аромат лаванды в сочетании с едким дымом сигар.
Тогда она казалась Нубару огромной, но он, конечно, не знал, что она стояла у его колыбельки на стуле.
Давным‑давно, когда она потихоньку, не особо распространяясь об этом, взялась восстанавливать растраченное дедом Нубара состояние Валленштейнов, ее прозвали Софией Молчуньей. В юности Нубар еще слышал это прозвище, но теперь ее всегда называли София Черная Ручка.
Происхождение этого прозвища все объясняли по‑разному. Местные крестьяне считали, что она постоянно носит черные перчатки, отсюда и прозвание. В более отдаленных районах Балкан подозревали, что она играла какую‑то важную роль в террористической организации. «Черная рука»,[47] действовавшей до войны на территории Сербии. Остальная Европа полагала, что это вполне уместное прозвище для дамы, которая столь масштабно и успешно торгует нефтью на мировом рынке.
Все эти объяснения были по‑своему верны. София действительно носила черные перчатки, а до войны поддерживала националистические движения на Балканах. Более того, ее влияние на Ближнем Востоке позволило ей стать самым влиятельным нефтяным магнатом в мире.
Но на самом деле ее прозвище родилось на тайном собрании, которое состоялось в 1919 году на барже, перевозящей лимоны, – почти никто в мире об этом не знал.
По мнению его участников, распространяться о нем явно не следовало, так как его организовал гигантский международный нефтяной картель, действительно существовавший в Европе после Первой мировой войны.
История этого в высшей степени секретного собрания началась десятью годами раньше. После смерти своего дорогого мужа в 1906 году София три года прожила в замке затворницей, воспитывая Нубара, который родился недоношенным на следующий день после смерти деда. Но потом унаследованная ею от предков жизнерадостность возобладала над скорбью.
Хотя никто в двадцатом веке ее в этом даже не заподозрил бы, София была не албанкой, а армянкой, прапраправнучкой женщины, которую два века назад привез в замок неграмотный воин Валленштейн, служивший в армии османского султана. Этот Скандербег участвовал в подавлении восстания в Армении и за доблесть, проявленную в жестокой бойне, получил несколько пленниц. Как и все Скандербеги – кроме последнего, – он, естественно, выбрал девочек в возрасте от восьми до девяти лет. Приторочив первую крошку к луке седла, а остальных привязав к первой, он возвращался в Албанию, предвкушая разгульное празднество победителя.
Но обратная дорога у этого Скандербега как‑то не заладилась. Не успел он добраться до Черного моря, как горстке армянских патриотов удалось освободить трех девочек. Пока они ждали судна, которое переправит их в Албанию, четвертая девочка бежала на гребной шлюпке. На следующую ночь ускользнула и пятая, пока он напивался, чтобы возбудиться, перед тем как изнасиловать ее. И получилось, что до замка в Албании доехала только прародительница Софии, все еще оставаясь девственницей, потому что Валленштейн мог насиловать только в пьяном виде, а он теперь слишком боялся потерять ее, чтобы напиваться.
К тому времени, как показался родовой замок, желание совершенно измучило Валленштейна. Он заперся с девочкой в башне и в неистовстве опустошил бутыль арака.
После нескольких недель воздержания напиток возымел немедленное действие. Валленштейн утратил рассудок и истерически рыдал, комната расплывалась у него перед глазами, а разум превратился в пещеру, где вихрем летали летучие мыши. В экстазе он прополз на четвереньках через всю комнату к окну, у которого съежилась маленькая девочка.
Девочка была напугана, но не настолько, чтобы потерять самообладание. Она была готова выпрыгнуть из окна, но прежде хотела проверить, не сможет ли воспользоваться состоянием Валленштейна, как с успехом смогли другие до нее. В частности, она сразу заметила, что, когда у него начинает дергаться веко, движения его становятся неуверенными.
Поэтому она прочла хвалу его невероятной мужественности. Она сказала, что ждала этой минуты долгие недели, и предложила ему еще бутыль арака, в надежде, сказала она, что он проведет на ней вдвое больше времени, чем планировал. Доблестный воин, истерически смеясь над собственной доблестью, поднялся на ноги и залпом осушил бутылку.
Его левый глаз резко захлопнулся. Валленштейн рванулся и врезался в стену, слепо откинулся назад и провалился в окно, пролетев несколько сотен футов и упав в ров, где и остался лежать, безнадежно мертвый и безнадежно неудовлетворенный.
Маленькую армянку отправили работать на конюшне до тех пор, пока ей не исполнилось десять лет, – таким образом она счастливо избежала домогательств очередного Скандербега. Когда ей исполнилось пятнадцать, она начала по ночам рыскать по деревням, решив найти армянина, который мог бы зачать с ней ребенка и таким образом сохранить армянское наследие в чужой варварской стране, куда занесла девочку злая судьба. Вскоре через те места проезжал армянский торговец коврами и был счастлив сделать одолжение соотечественнице. Родилась девочка, а пятнадцать лет спустя еще один странствующий торговец коврами провел в деревне упоительную неделю с другой молодой армянкой.
Эти матери и дочери чистили стойла Валленштейнов и сохраняли чистоту армянской крови до середины девятнадцатого века, когда София решила нарушить традицию и стала гражданской женой последнего из Скандербегов – того, кто подделал Синайскую библию.
В 1909 году период официального траура закончился, и София нарушила свое уединение. Сельское хозяйство перестало ее интересовать, и она занялась вопросами энергетики. Для этого она открыла в своем поместье несколько мелких шахт по добыче бурого угля. А когда в 1911 году британские военно‑морские силы перешли с угля на нефть, София решила поехать в Константинополь и узнать то немногое, что было известно о нефти на Ближнем Востоке. Там она прилежно училась и в конце концов преисполнилась уверенности, что в нижнем течении Тигра можно найти месторождения нефти.
В 1914 году она совершила второй блестящий маневр в своей карьере – собрала в Константинополе синдикат английских нефтяных компаний и немецких банков, чтобы получить разрешение османского правительства на добычу нефти в бассейне Тигра.
За посредничество в сделке София закрепила за собой семь процентов всех будущих доходов.
Следующие пять лет синдикат бездействовал из‑за войны. Потом, в 1919 году, София созвала строго секретное совещание представителей синдиката.
Англичане и французы, новые партнеры по синдикату, откликнулись охотно, потому что София поступила очень умно, распределив между ними пакеты акций, которые раньше принадлежали побежденным немцам. На Ближнем Востоке теперь правили Англия и Франция. И нефтяные компании этих стран по настоянию Софии добились от своих правительств, чтобы те разрешили синдикату работать не только в бассейне Тигра, но и во всех бывших владениях Османской империи.
Совещание должно было пройти на барже посреди Скадарского озера, на границе Албании и Югославии, и представители синдиката по соображениям безопасности прибывали туда из разных стран. Сама София ночь перед совещанием провела в Шкодере.
Чтобы ее появление в городе не вызвало никаких подозрений, она договорилась с местным архиепископом об обеде, на котором предстояло официально объявить о щедром пожертвовании местному иезуитскому колледжу на учреждение кафедры моральной метафизики. Но с банкета она ушла рано, пожаловавшись архиепископу на камни в почках.
Задолго до рассвета рыбацкая лодка с обернутыми дерюгой веслами уже бесшумно несла Софию по озеру к барже.
Раньше на этой барже со Шкодера на Адриатику перевозили лимоны. Старые доски пропитались густым лимонным запахом, и по этой‑то сентиментальной причине София выбрала место встречи.
Уже семьдесят лет она нежно любила аромат лимонов – с того давнего дня, когда она и ее Скандербег, держась за руки, бродили по лимонным рощам у подножия замка, улыбались, смеялись и в конце концов упали в траву и стали любовниками, впервые познав друг друга в пьянящем аромате той цветущей средиземноморской весны, давным‑давно.
Баржу прикрыли землей, кустами и плющом, превратив ее в настоящий маленький остров, но внутри она была пышно обставлена. Великолепные восточные ковры и гобелены создавали изнеженную восточную атмосферу. Вместо стола для совещаний по полу разложили мягкие атласные подушки, на которых представители синдиката могли удобно устроиться, потягивая крепкий турецкий кофе. Приглушенный мерцающий свет, льющийся от тонких свечей по стенам, плошки, наполненные нежными ароматическими маслами, и сладкий всепроникающий запах цветущих лимонных деревьев создавали истинно восточную негу.
Над кругом подушек на тонких бечевках, невидимых в тусклом свете, был хитроумно подвешен маленький, но роскошный восточный ковер – словно ковер‑самолет из арабских сказок. На нем София и принимала гостей – ковер был поднят на такую высоту, что она могла приветствовать вошедшего мужчину, глядя ему в глаза.
Стали прибывать англичане и французы, одетые, как джентльмены на рыбалке. Их доставляли к барже на веслах слуги Софии, одетые местными рыбаками. Они вручали Софии свои верительные грамоты, а та величаво указывала им на подушки. Когда все уютно устроились, София уселась на своем ковре‑самолете и произнесла краткую приветственную речь, в которой особо отметила, что синдикат теперь владеет всеми запасами нефти в бывшей Османской империи, а потом обратилась к сидящим на полу с просьбой высказать свои соображения.
Тут же стало очевидно, что все прочие члены синдиката плохо представляют себе границы Османской империи. Посреди комнаты были разложены карты, но оказалось, что все они противоречат друг другу. Бывшая Османская империя имела в высшей степени туманные границы – уж слишком долго эта империя распадалась.
Прошел час. Англичане все так же изредка мычали, французы все так же страстно тараторили, но так никто ничего и не решил. Все это время София сидела на своем ковре‑самолете, одну за другой куря черуты и наблюдая за ходом встречи. Но когда прошел час, она сказала слугам что‑то на тоскском или гегском,[48] и ковер‑самолет неожиданно сдвинулся с места.
Все разом замолчали. Расположившиеся на подушках мужчины в изумлении наблюдали, как ковер‑самолет медленно опускается посреди комнаты и застывает в нескольких дюймах от пола. София, держась очень прямо, сидела на ковре в своей плоской черной шляпе и черных перчатках, в отверстии ее тонкой вуали торчала сигара. Оказалось, что она сжимает в руке что‑то вроде изящной фарфоровой чашки.
София подняла чашку перед собой и склонилась к карте на полу. Потом она опустила указательный палец правой руки в чашку. И прикоснулась к карте.
Мужчины обомлели. От ее пальца на бумаге осталось пятно, черное, липкое, поблескивающее. Сырая нефть.
София кивнула сама себе и выпустила колечко дыма. Она замарала нефтью Константинополь. Теперь ковер‑самолет изящно кружил по комнате, зависая в нескольких дюймах от пола, и ровная черная линия, проведенная пальцем Софии, начала удлиняться.
От Константинополя она уверенно проплыла к восточному побережью Средиземного моря.
Ковер‑самолет замер. София опять окунула палец в молочно‑белую фарфоровую чашку. Зачарованные делегаты подались вперед, затаив дыхание, а София уже повернула на Красное море и двинулась вправо, обходя Арабский полуостров, по морю к Персидскому заливу, и за ней тянулась нефтяная линия.
Участники собрания пристально вгляделись в карту. Ковер‑самолет пролетел над Абаданом[49] и неуклонно следовал на север, по направлению к Черному морю. Пространство, захваченное Софией, постепенно приобретало форму эллипса – это была огромная территория, в которую войдут все нефтеносные регионы Ближнего Востока, кроме Персии.
Палец в последний раз окунулся в чашку с нефтью, и эллипс замкнулся. Ровная линия возвратилась в Константинополь, бывшую столицу Османской империи.
София торжествующе подняла вуаль, и единственный раз мужчины в комнате смогли увидеть ее лицо. Она счастливо улыбалась и попыхивала сигарой, но всем присутствующим запомнилось мечтательное выражение ее глаз. Она казалась едва ли не вдвое моложе своих лет, и это само по себе было удивительно. Но по‑настоящему их поразил ее неожиданно мягкий взгляд, совершенно не вязавшийся с традиционным представлением о деловой женщине.
Казалось, она поставила этот замечательный спектакль с бесхитростной простотой ребенка.
Да, именно. Невинность.Вот что увидели присутствующие.
София застенчиво улыбнулась, и тут лицо ее посерьезнело. Еще один приказ на тоскском или гегском, и ковер‑самолет пролетел в центр комнаты. Она окунула свой крохотный правый кулачок в хрупкую фарфоровую чашку с нефтью, поболтала там и вытащила. С руки падали черные капли. Властным движением, всеми пятью пальцами она припечатала центр карты.
Черныйотпечаток в сердце Ближнего Востока. София выпустила колечко дыма. Мужчины на подушках замерли.
Теперь ковер‑самолет изящно поднялся в воздух, унося Софию прочь. Обведя взглядом мужчин в комнате, София опустила вуаль. Она властно взмахнула сигарой и тихо заговорила.
Да, джентльмены, теперь вы сами все видите. Это бывшая Османская империя, в том виде, в каком ее можно использовать для наших целей. Это область, на которую распространяются наши полномочия. У нас есть согласие ваших правительств, и теперь я торжественно объявляю, что наш синдикат приступает к работе. Возвращайтесь к себе на родину и отдавайте соответствующие распоряжения. Копать, качать и продавать начнем немедленно.
Это был самый блистательный момент ее карьеры. Изящно скользя на ковре‑самолете, крохотная София Молчунья в полной тишине быстро облетела комнату, навсегда превратив себя в Софию Черную Ручку.
В пышной восточной комнате на лимонной барже зародился гигантский международный картель. С тех самых пор немногие избранные в сумеречных коридорах высшей власти, знавшие, кто на самом деле эта крошечная армянка в черном, будут называть ее «мадам Семь‑процентов‑с‑богатейших‑нефтяных‑месторождений‑в‑мире».
Нефть и невероятное богатство.
И все же в душе этой крохотной женщины продолжала жить ошеломительная невинность, которую заметили все на лимонной барже, бесхитростность и простота восьмилетней крестьянской девочки, которая нашла у ворот полуразрушенного замка умирающего – вернувшегося домой из невероятных странствий в святой земле последнего из Скандербег‑Валленштейнов, и с невероятной для своих лет силой полюбила его навсегда.
Да, иногда София все еще просыпалась задолго до рассвета со странной мечтательной улыбкой на лице и молча спускалась по лестнице в маленькую заброшенную комнату в подвале, где она родилась и в бедности прожила первые годы жизни. В этой комнате она и ее мать заботливо ухаживали за лежащим на соломенном тюфяке последним Скандербегом, возвращая его к жизни, – а сами спали на голом каменном полу.
София сохранила комнату в первозданном виде голые стены и маленький очаг, горшки и соломенная постель, метла у стены.
Она брала метлу и гордо мела пол маленькой кухни. Она опускалась на колени в своем черном платье и черной шляпе и все скребла и скребла истертые камни. Она резала воображаемые овощи, разводила слабый огонек и ставила на огонь горшок, чтобы приготовить завтрак для хозяина разрушенного замка.
Потом она поднималась во двор и собирала там воображаемые дрова, шла в воображаемый огород, где росли воображаемые овощи, и снова опускалась на колени, стирая воображаемые тряпки и развешивая их просушиться, и напевала армянские песенки, выполняя ежедневные обязанности своего детства.
Опять на нее нашло,опасливо шептали слуги, выглядывая из окон.
София сломала бедро, кости срослись плохо, и поэтому она прихрамывала и ходила покачиваясь, балансируя, чтобы не упасть. В эти дни согбенная старая женщина бродила по внутреннему двору замка – такая крохотная и легкая, что казалось, будто в любую минуту пролетающий ветерок подхватит ее и унесет за стены, к лимонным рощам и солнечному свету ее воспоминаний.
Опять на нее нашло,опасливо шептали слуги, выглядывая из окон и проверяя, с ними ли их хозяйка или она уже летит, и странная нежная улыбка ее детской мечты наконец нашла путь на небеса.
Месса си‑минор Баха еще звучала в столовой, и соло сменилось хором. София положила себе две бараньи отбивные, но не прикасалась к вилке до тех пор, пока еду не подали на пустующее место в дальнем конце стола. Нубар уже жевал кусок хлеба из непросеянной муки и резал вареные овощи.
Съел бы ты хоть одну отбивную, мягко сказала она, но Нубар не внял. В день, когда ему исполнился двадцать один год, он принял несколько важных решений, и одним из них был полный отказ от мяса.
Я наткнулся на замечательное историческое исследование, сказал он, чтобы переменить тему.
София вздохнула.
Что на этот раз?
Его написал шотландец. Оно называется «Доказательства козней против всех религий и правительств в Европе, строившихся на тайных собраниях вольных каменщиков, иллюминатов и обществ любителей чтения, полученные из надежных источников».[50]
София покачала головой.
Ох, Нубар, пожалей меня. И что сие должно означать?
То, что оно означает. Знаешь, выясняется, что рыцарей‑храмовников не уничтожили в тысяча триста шестьдесят четвертом году, как всегда считалось.[51] Они выжили, создав тайное общество, цель которого заключалась в свержении всех возможных монархий и папства и создании мировой республики. С самого начала они отравляли королей и при том пользовались медленно действующими ядами, так что короли сходили с ума. Ведь многие короли были безумны. Потом, в восемнадцатом веке, они подчинили себе масонов. В тысяча семьсот шестьдесят третьем году они создали тайное литературное общество, которое якобы возглавляли Вольтер, Кондорсе[52] и Дидро. Но на самом деле всем заправляли храмовники. Онистояли за всем этим.
Козни? Опять козни и заговоры? Кто это они?
Евреи, разумеется.
Ох, Нубар, пожалей меня. Опять этот вздор.
Но это не чепуха, бабуля, это факт. И вся эта история началась задолго до храмовников. Я могу это доказать.
Теперь уже Софии захотелось сменить тему.
Что было в тех ящиках, которые рабочие носили в твою башню нынче утром?
Киноварь, бабуля.
Киноварь? Сновакиноварь? Мне казалось, тебе привозили достаточный запас на прошлой неделе.
Да, но для опытов нужно очень много ртути.
Расскажи об опытах. Это интересно?
Хорошо, но как‑нибудь в другой раз. Ты слышала когда‑нибудь о Мани или Горном старце? Или об Осман‑бее?
София смутилась.
Не уверена. Они местные?
Нет, что ты. Мани основал манихейство в Персии в третьем веке. Горный старец был полновластным правителем ассасинов,[53] мусульманской секты, ее тоже основали в Персии. Оба они были евреи. А Осман‑бей бесстрашно разоблачил еврейский заговор – евреи ведь пытались завладеть всем миром!
