Текст книги "Лондон"

Автор книги: Эдвард Резерфорд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 77 страниц) [доступный отрывок для чтения: 32 страниц]

– И астролябия, известная еще издревле Птолемею, представляет собой подвижную карту, – сообщил он.

Затем с легкостью показал, как с помощью визирной линейки и отметок на астролябии выбрать диск на оси с лицевой стороны тарелки. Разъяснил и схемы созвездий на каждом диске, соответствовавшие оным на разных широтах и в разные времена года. Он даже показал, как можно не только опознавать звезды, но и отслеживать движение Солнца и планет. Его изложение было бесцветным, однако девочке почудилось, будто она едва ли не слышит геометрическую музыку сфер.

– Таким образом, – заключил он чинно, – с помощью этого маленького латунного диска и некоторых вычислений мы можем уловить высшее движение Primum Mobile и ощутить руку самого Господа.

Общество разразилось аплодисментами. Даже Булл, которому поначалу не очень понравился молодой правовед, не мог не впечатлиться столь блистательной просвещенностью и позднее, когда праздник закончился, пригласил его заходить еще.

Тем же вечером, когда гости ушли, он, находясь еще в приподнятом настроении, повернулся к Тиффани со словами:

– Ума не приложу, Тиффани, за кого тебя выдавать!

На самом деле Булл думал об этом уже не раз и не два. «В идеале, – сказал он жене, – я отдал бы ее за кого-нибудь из отпрысков Чосера. Но это не годится, раз он только что обзавелся семьей». Он делал прозрачнейшие намеки юному Уиттингтону, однако, увы, прошел слух, будто тот имел иные виды. Из соображений сугубо социальных Булл был бы рад рыцарю. «Но только не дураку».

Сейчас, любовно взирая на покорную жену и послушную дочь, Гилберт Булл, не задумываясь о смысле своих слов, великодушно изрек:

– Подумай об этом, Тиффани, но принуждать тебя я не стану. Выбор будет за тобой. Ты можешь выйти за кого пожелаешь.

Мало кто из отцов его положения предложил бы такое. Но история с астролябией произвела на Булла столь сильное впечатление, что он не сдержался и небрежно добавил:

– Смею сказать, что хорошо бы тебе обратить внимание на молодого Силверсливза.

Его впечатление разделяли не все. Тем самым вечером, пока гости держали обратный путь к Лондонскому мосту, Уиттингтон повернулся к Дукету и указал на законника, шедшего чуть впереди.

– Терпеть не могу этого типа, – заметил он.

– Почему? – спросил Дукет, довольно униженно ощущавший, что молодой умник обретался в мире, весьма отличном от его собственного.

– Не имею понятия! – фыркнул Уиттингтон. – В нем нет ничего хорошего.

В конце моста, где Силверсливз свернул налево к собору Святого Павла, он прошипел так, что правовед не мог не услышать:

– Почему никто не вычистит Святого Лаврентия Силверсливза? Воняет же!

Но Бенедикт Силверсливз не обернулся.

– Надувала, – буркнул Уиттингтон.

Тиффани захватили мысли о будущем муже, но она плохо понимала, что делать. В последующие месяцы девочка сидела с подружками у большого окна с видом на воды Темзы, кипевшие под мостом, и обсуждала достоинства всех известных им мужчин. За одного мальчика замуж хотелось всем.

Вскоре после дня рождения Булла скончался наконец Эдуард III, и королем объявили десятилетнего сына Черного принца – Ричарда – под опекунством верного дядюшки Джона Гонта.

– Он наш ровесник, – хором твердили девочки.

Юный Ричард был бесспорно красив. Точеное лицо, изысканные – даже в столь молодом возрасте – манеры. Если он бывал самоуверенным и упрямым, то об этом знало лишь самое близкое окружение.

– А эти печальные глаза! – прерывисто вздохнула одна девочка.

Его видели все, но как свести знакомство?

Впрочем, короли не женились на купеческих дочках, даже если у тех был прекрасный дом на Лондонском мосту.

– Отец уж, верно, найдет тебе кого-нибудь по душе, – утешила Тиффани мать.

Но Тиффани хоть и не возразила, но помнила обещание.

– А еще он сказал, что я могу выбрать, – кротко напомнила девочка.

Обосновавшись у Флеминга, Дукет неизменно держал слово и навещал Тиффани каждую неделю. Иногда они сидели с кухаркой, но если день выдавался погожий – выходили. Однажды в ясный октябрьский день того же года они отправились к Чосеру.

В последнее время Дукет чаще виделся с крестным, так как тот получил новую должность, удерживавшую его в Лондоне. Он стал таможенным контролером по шерсти.

Лондонская таможня располагалась в огромном, похожем на сарай здании, которое стояло на пристани между Биллингсгейтом и Тауэром. Королевские предписания, охватывавшие весь экспорт шерсти, настаивали на использовании лишь определенных портов – это была великая монополия торговцев, названная «Стейпл». И ее лондонский порт считался одним из крупнейших. Туда ежедневно прибывали сотни тюков шерсти, которые проверяли, взвешивали и оплачивали. И только после уплаты пошлин их метили и опечатывали королевской печатью под надзором самого Чосера, затем грузили и отправляли дальше по реке. Дукет любил навещать здесь Чосера и смотреть, как тюки волокли к коромыслу весов в кружении пуха, постоянно устилавшего деревянный пол. Чосер показывал ему бесконечные пергаментные простыни, на которых он и его клерки делали записи – «как в Казначействе», по его словам, – и прочные сундуки, где хранились деньги. Однажды, вскоре после созерцания астролябии у Булла, Дукет спросил крестного: «А что такое этот Primum Mobile, который вращает Вселенную?» Чосер со смехом ответил: «Шерсть». Ибо основой английской экономики, от которой в конечном счете зависела всякая лондонская коммерция, оставался, невзирая на рост производства тканей, широкий экспорт на Европейский континент необработанной шерсти.

Однако на сей раз они застали таможенника готовым идти домой, а потому пошли обратно все вместе. Чосер жил в великолепных апартаментах, приобретенных с получением должности. Его жилище находилось у Олдгейт – ворот города в восточной стене, в нескольких сотнях ярдов от Тауэра. Оно включало просторное и красивое помещение над самими воротами с отличным видом на открытые поля по сторонам от старой римской дороги, уходившей к Восточной Англии. Миловидная темноволосая жена Чосера занималась с младенцем, и глава семьи отвел гостей в большие комнаты наверху.

Там было определенно неплохо, и все же Тиффани толкнула юношу, шепнув: «Ну и кавардак». Повсюду громоздились стопки книг. Их тут обнаружилось несколько десятков – большая коллекция по любым стандартам. Одни переплетены в кожу, другие – нет; некоторые написаны изящным каллиграфическим почерком, однако иные накорябаны столь скверно, что рябило в глазах. Но беспорядок создавали не книги, а листы пергамента. Они были везде, стопками и отдельно, некоторые аккуратно переписаны, но большинство исчеркано лишь наполовину и сплошь в исправлениях.

– Это моя берлога, – виновато улыбнулся Чосер. – Здесь я читаю и пишу вечерами.

Тиффани знала от отца о литературной деятельности Чосера и, думая о собственной учебе, спросила:

– А сколько строчек вы можете написать за вечер?

– Очень много выкидываю, – признался он. – Бывает, что и одна едва наберется.

Впоследствии Тиффани сказала Дукету:

– По-моему, коли так, то не очень-то у него получается.

Они простились с Чосером и двинулись коротким путем по старой дороге за воротами Олдгейт, тогда-то Тиффани, позволившая себе возобновить размышления о муже, и повернулась вдруг к Дукету.

– Знаешь, – сказала она, – меня никогда не целовали. Надеюсь, ты умеешь.

Он умел.

– Ну так давай, – потребовала девушка.

Дукет обнаружил Бенедикта Силверсливза на южной оконечности Лондонского моста, когда возвращался домой, – тот поджидал его. Уиттингтон мог думать что угодно, однако на Дукета молодой законник произвел сильное впечатление.

Силверсливз был сама любезность. Он говорил спокойно и с достоинством. Бенедикт объяснил, что днем ему случилось выйти через ворота Олдгейт и он…

– Полагаю, вы знаете, что я увидел.

Дукет залился краской. Законник же продолжал: он выражал надежду, что подмастерье простит его, но в равной степени рассчитывал, что Дукет не злоупотребит доверчивостью девушки, чье положение весьма отличается от его, Дукета. «К тому же, изволите ли знать, она моя родственница». Что тут сказать? Что она попросила сама? Любой подмастерье счел бы это низостью.

– Вам может показаться, что это не мое дело, – гнул свое Силверсливз, – но я полагаю, что мое.

Нет, Дукет не мог его упрекнуть. Силверсливз поступал правильно, и ему стало стыдно.

– Ну и ладно, – произнес правовед. – Доброй ночи.

Дукет решил, что ему, наверное, какое-то время не следует видеться с крошкой Тиффани.

Со времени встречи с богатым кузеном прошло больше года, но Джеймс Булл не отступился.

– Девушка еще молода, – сказал он родным, все еще надеясь когда-нибудь получить приглашение в купеческий дом.

Тем сырым ноябрьским днем Джеймс думал как раз об этом – и о мясном пироге на обед, – когда на входе в город через Ладгейт обратил внимание на хорошенькую девчушку, спешившую домой с корзиной. Тиффани!

Булл колебался лишь секунду. В конце концов, не упрекнет же она его за искренность. И вот он с ясным челом метнулся вперед и заступил ей дорогу. Начинался дождь.

– Я ваш кузен Джеймс, – отрекомендовался он. – Наверное, ваш батюшка рассказывал вам обо мне.

Тиффани нахмурилась. Девушка знала, что у нее большая родня, и не хотела показаться невежливой. С другой стороны, она о нем слыхом не слыхивала.

– А что он должен был рассказать? – осторожно спросила она.

Джеймс посмотрел на нее сверху вниз, не зная, как продолжить. Имея, однако, обыкновение говорить правду, выпалил:

– О том, полагаю, что я должен взять вас замуж. – Желая зажечь ее, он добавил: – Я сообщал ему, что буду не против.

– Но я вас не знаю, – возразила Тиффани, затем, сообразив, что в ее мире этого недостаточно, объяснила: – Видите ли, отец сказал, что я могу сама выбрать себе жениха.

– То есть он разрешил вам самостоятельно выбрать мужа? – поразился Булл. Неужто богатый купец всерьез сказал такую нелепицу? – Вы уверены?

– Да.

– Тогда полагаю, – нахмурился он, – что я оказываюсь в положении отчасти невыгодном.

– Может, вы мне и понравитесь, – предположила Тиффани.

– Возможно. – Но вид у него был сомневающийся.

– Ни в коем случае не сдавайтесь, – улыбнулась она.

– Думаете? – Он продолжал смотреть на нее пристально, а дождь тем временем зарядил вовсю. – Пойду-ка я лучше, – сказал он и зашагал прочь.

Тем вечером Джеймс Булл ушел из дому и напился. За ним такого прежде не водилось. Он побрел в Саутуарк, без всякой особой причины зашел в «Джордж» и в одиночестве уселся за элем. Флеминг не проявил к нему интереса, ибо тот не выглядел человеком ученым, зато в разгар вечера к нему ненадолго подсела дама Барникель.

– Как в воду опущенный, – заметила она. – Случилось что? – Потом изрекла: – Не расстраивайтесь. Такой ладный молодец найдет себе подружку.

– Иногда, – признался он, – мне кажется, что я простоват. С моей-то честностью, вот я о чем.

Она посоветовала ему не переживать и подала еще кружку. Но позднее пришла и снова присела рядышком.

– Видишь того человека? – Дама указала на довольно высокого, смуглого мужчину в дальнем углу; тот причмокивал, когда пил; справа и слева от него сидело по девице. – У него женщины не переводятся. Но знаешь, чем он занимается? Разбойник с большой дороги. Грабит, шепчутся, паломников, когда те идут через Кент. А знаешь, где он окажется лет через пять? На виселице, попомни мое слово. Так что оставайся честным, какой есть. Все образуется. – И она дружески потрепала его по плечу.

Той же ночью, пьяный в стельку и уже засыпая, Джеймс Булл не без удовольствия узрел смуглого разбойника болтающимся в петле, а самого его держала под руку девушка – очевидно, Тиффани. Это придало ему достаточно смелости, чтобы пробормотать во сне: «Я им покажу».

Если Джеймс Булл пришел в уныние, то для Тиффани, которая вернулась домой промокшей до нитки, беседа с ним явилась радостным откровением. Она обнаружила, что сватовство бывает довольно приятным. И когда к Рождеству отец спросил о ее соображениях на известный счет, она с великой кротостью умолила его повременить еще и дать ей несколько лет на обдумывание. Он согласился довольно легко и заметил жене: «В конце концов, с моим состоянием мы и в пятнадцать лет найдем ей мужа». И дело до поры отложили.

1378 год

Покуда угроза продолжения войны с Францией при поддержке ее теперь и Шотландией продолжала досаждать власти юного короля, последние новости особенно возмущали: французские пираты беспрепятственно нападали на английские торговые суда, и совет при правителе был бессилен. Джон Гонт, королевский дядя, самодовольный, хотя и полный благих намерений, возглавил поход на французские прибрежные земли, но ничего не добился и вернулся дурак дураком. Но не успел он прибыть домой, как простой лондонский купец – предприимчивый малый по имени Филпот из гильдии бакалейщиков – на собственные средства сколотил небольшую флотилию, наголову разбил пиратов и с победой возвратился в город.

– Это наша гильдия! – торжествующе кричал Флеминг Дукету. – Он должен стать мэром! – И с этого дня гордо внушал своему ученику: – Гонт королевской крови, но Филпот лучше.

За триумфом последовало поражение. Однажды ночью банда головорезов напала за городом на другого королевского дядю – одного из младших братьев Гонта. Принц счел это заговором лондонцев, и никакие доводы мэра и олдерменов не могли убедить его в обратном. Их неспособность ни обвинить, ни привлечь кого-либо к суду привела его в бешенство.

– Принцам королевской крови нанесено оскорбление, – заявил он.

И Джон Гонт согласился.

Пора, решили принцы, преподать этим наглым лондонцам урок.

Прежде монархи угрожали лондонцам войсками, штрафовали и даже меняли торговые законы с целью ослабить могущественных купцов, но тактика, примененная королевскими дядьями, возжелавшими проучить город, была новшеством.

Все началось ясным утром незадолго до прихода зимы. Дукет и Флеминг только установили лоток, когда по Чипу зацокал конный отряд. Один вытянул меч и своротил большой глиняный горшок с компотом; тот раскололся. Вместо извинений товарищи всадника загоготали и поехали дальше. Через секунду после этой странной выходки за ними прогромыхала большая повозка, груженная снаряжением. Дело разъяснилось спустя несколько минут, когда появился запыхавшийся Уиттингтон.

– Не знаете, что ли? Принцы ночью решили уйти из города.

Часом позже из города потянулись люди: рыцари и оруженосцы; грумы с вереницами лошадей в поводу; слуги, правившие фургонами с домашней утварью. Затем торжественно проехали элегантные леди в сопровождении сквайров, направлявшиеся к Ладгейту.

– Они задумали разорить нас! – в отчаянии завопил Флеминг.

Так оно и было. Имея обширнейшие владения и огромные свиты, принцы контролировали половину материальных ценностей Англии, и эти богатства нередко перепродавались.

В последовавшие дни и недели масштаб катастрофы предстал вполне наглядно. Уэст-Чип наполовину опустел.

– Все бакалейщики пострадали, – сообщил Флеминг, – а торговцы рыбой и мясники даже больше.

Как из этого выбираться, лондонцы решили лишь незадолго до Рождества.

– Они собираются подкупить королевских особ, чтобы те вернулись, – сообщил Уиттингтон Дукету, а когда юноша пришел в замешательство, разъяснил: – Крупный подарок от города. Участвуют все солидные люди. Булл дает четыре фунта.

Даже сам Уиттингтон, начинающий торговец тканями, собирался внести пять марок.

– Это называется подкупом покупателя, – заметил он сухо.

Флеминг был вполне доволен Дукетом, но с дамой Барникель дела обстояли хуже. Дукет не преуспел в завоевании сердца Эми и не надеялся на успех. Да он не очень и старался. «Либо я нравлюсь ей, либо нет» – так думал парень. Прояви он настойчивость, которая оказалась бы нежеланной, отношения между домочадцами стали бы невыносимыми.

Вскоре после Рождества Карпентер с Эми отправились навестить ее родителей. Они внесли довольно простое предложение. Им хотелось обручиться, но поскольку Эми в свои тринадцать еще не была женщиной, а мрачный юный ремесленник стремился стать мастером своего дела до вступления в «опасное», как он выразился, «состояние супружества», он попросил Эми отложить свадьбу на три года.

– Хотя вы, возможно, сочтете, что мы просим слишком многого… – оговорился Карпентер.

– Нет-нет! Вовсе нет, – поспешно заверила его дама Барникель. – Осторожность лишней не бывает.

И если бы не взгляд Эми, она посоветовала бы ему накинуть еще пару лет до пяти. А Флемингу впоследствии ворчливо рыкнула:

– Господи, хоть бы она к тому времени переросла его!

Флеминг же был совершенно доволен уговором, а Эми вцепилась в оный с безмолвной решимостью, как будто плотник – соломинка в бушующем море. Для нее вопрос был решен.

Но не для дамы Барникель. Вскоре после разговора, придя домой рано, Дукет едва успел вкатить тележку во двор «Джорджа», как увидел ее топчущейся у двери. В тот же миг он проклял себя за глупость: забыл! В этих числах она всегда напивалась.

Рыжие волосы дамы Барникель были распущены; глазами, налитыми кровью, она таращилась на дочь, подобно дикому зверю, готовому наброситься на жертву. Девочка дрожала.

Дукет так и не узнал, о чем говорила дама Барникель, но, едва завидев его, та повернулась с дикой полуулыбкой.

– Тебя-то нам и нужно! – вскричала она.

И не успел Дукет оглянуться, как его рука угодила в мощные клещи.

– Ты тоже пойдешь, – пробормотала хозяйка, хватая и дочь, затем поволокла их на склад.

Не обращая внимания на протесты, она распахнула дверь и втолкнула дочь внутрь. Потом принялась заталкивать и Дукета. Тот, хотя был намного сильнее большинства молодых людей своей комплекции, обнаружил себя совершенно беспомощным перед дамой Барникель. Она подхватила его и швырнула, как малое дитя.

– Пора вам познакомиться поближе, – прорычала дама Барникель.

Через секунду дверь с грохотом захлопнулась, громыхнул засов, и они услышали удалявшиеся шаги.

На складе было холодно. Какое-то время они сидели молча. Наконец Эми не выдержала:

– Она хочет, чтобы я вышла за тебя замуж.

– Знаю.

Никто не произнес ни слова еще несколько минут.

– Как по-твоему, Бен Карпентер безумен? – спросила она в конце концов.

– Нет. – Он выждал немного. – Замерзла?

Девочка не ответила, но он придвинулся ближе, обвил ее рукой и обнаружил, что ту колотит. Они просидели в тишине еще час, пока их не нашел и не выпустил Флеминг.

Непонятное началось через несколько дней.

Флеминг выглядел довольно подавленным. Торговля на рынке зачахла, и Дукет пару раз замечал, что хозяин впадал за прилавком в прострацию. Вечерами, если ему не с кем было поговорить, он сидел у огня понурив голову – настолько удрученный, что Дукет сказал ему:

– Вы словно ждете дурных известий в Судный день.

Поэтому однажды вечером Дукет обрадовался, едва в таверне появился неожиданный гость. Флеминг как раз погрузился в уже привычное мрачное настроение, когда зашел Бенедикт Силверсливз, плотно укутанный в широкий черный плащ. Он возвращался по холоду из Рочестера.

Хотя Джеффри изрядно робел перед молодым законником, а говорили они в последний раз на мосту, где Силверсливз пенял ему за подаренный Тиффани поцелуй, сейчас Дукет не колебался. Флеминг пребывал в унынии, а Силверсливз был именно таким ученым собеседником, каких он любил. Юноша пересек комнату, представился и пригласил Силверсливза присесть с хозяином у огня.

Правовед не знал, как благодарить. Если он помнил о прегрешении Дукета, то ничем этого не выдал. Держа в руке кубок подогретого вина с пряностями, он подошел к маленькому бакалейщику, и в следующий миг мужчины уже настолько погрузились в беседу о малопонятных вещах, что Джеффри сумел незаметно ускользнуть. Но перед этим он отметил восторг на узком лице Флеминга и заключил, что тому, во всяком случае, попался действительно образованный человек.

Глубокой ночью его разбудил шум, и он не знал, который час. Пустяк – всего лишь звук открывшейся двери. Той, что не должна была открываться. Юноша резко сел.

Через считаные секунды Дукет крался к складу. Дверь оказалась приотворена, изнутри сочился свет. Парень подобрался ближе, жалея, что не вооружен. Осторожно заглянул.

Там был Флеминг.

После ухода Силверсливза он не разговаривал с хозяином. Видел, как тот перемолвился словом с парой незнакомцев. Флеминг выглядел совершенно нормальным и даже бодрым. Один раз вышел с высоким типом, который, как полагал Дукет, спрашивал дорогу на Бэнксайд. Парень решил, что бакалейщик лег позже, с остальными домочадцами. Тем не менее что-то произошло. Иначе как объяснить картину, представшую его глазам?

Флеминг пребывал в трансе. Он был один, смотрел на Дукета, но не видел его. На одном из мешков стояла лампа. Флеминг держал руки лодочкой, и горсти были наполнены драгоценным перцем. Наконец он осознал присутствие Джеффри и взглянул на него в восхищенном экстазе, как будто увидел ангела. Затем заговорил:

– Знаешь, что это такое?

– Перчинки, – удивленно ответил ученик.

– Да. Это перчинки. Драгоценные?

– Конечно. Наш самый дорогой товар.

– Ага, – кивнул тот.

Затем медленно развел руки и высыпал все на пол. Дукет пришел в ужас, но Флеминг лишь улыбнулся.

– Бесценный, – заметил он. – Бесценный.

Когда же Джеффри шагнул вперед, присел и начал собирать перчинки, он доверительно и настойчиво взял его за плечо.

– Но что, если человек стоит на пороге открытия вселенских тайн? – шепнул бакалейщик ученику. – Чем тогда станут перчинки?

Дукет был вынужден признаться, что не знает.

– Зато я знаю, – мягко отозвался Флеминг и уставился на него при тусклом свете лампы. – Хороша ли моя жена?

Дукет согласился, что да, хороша.

– А место разве не славное? – Своей тонкой рукой тот обвел погруженные в тень владения супруги. – Весьма и весьма. И все ее. – Он покачал головой и издал странный смешок. – Пустяки, – сказал он, обращаясь, очевидно, к мешкам. Затем вдруг дико посмотрел на юношу. – Скоро, Дукет, ты увидишь чудеса.

После этого замер со взглядом настолько пустым, что Дукет не осмелился заговорить и крадучись вернулся в постель.

На следующее утро бакалейщик выглядел совершенно нормальным, и Дукет решил, что не его дело болтать о ночном инциденте. Однако все равно недоумевал и гадал.

Тиффани порой озадачивали и втайне обижали редкие, вопреки обещанию, приходы Дукета. Один-единственный поцелуй – и пропал. Неужто так страшно? Она всегда была скромница, однако решила целоваться хотя бы с тем, чтобы научиться.

Когда девушка приблизилась к тринадцатилетию, отец постарался наводнить дом на Лондонском мосту мужчинами. Уиттингтон, увы, нашел себе пару, но он привел еще несколько молодых торговцев тканями из хороших семей. У трех олдерменов имелись сыновья подходящего возраста. Еще были итальянский виноторговец, богатый германский вдовец, ганзейский купец – пучивший глаза и быстро отвергнутый, – да еще добрая дюжина приличных молодцев. Нашелся даже юный аристократ, наследник огромного поместья на севере Англии, – красивый, но слишком тупой, по единодушному мнению отца и дочери.

За прошедшие месяцы между Буллом и дочерью установились новые отношения. Разумеется, многое она предпочитала обсуждать с матерью, однако с отцом держалась неизменно кротко, почтительно, и Булл с удивлением обнаружил, что доверялся ей все чаще и чаще. Он никогда не придавал большого значения женскому мнению, тем более суждениям простой девчонки, однако теперь, не имея других детей для серьезных бесед и предоставив ей столь большую свободу выбора, заинтересовался ходом ее мыслей. «Знаешь, что она думает о молодом имярек?» – гордо спрашивал он у жены. С каждым новым кандидатом он с любопытством ждал дочернего вердикта. «Когда наконец пробьет срок, не сомневаюсь, что под моим началом она сделает хороший выбор», – говорил он. Одновременно Булл поймал себя на том, что не особенно торопится выдавать девушку замуж. «Все они ей не пара», – заявлял он порой.

Однако все посматривал на одного претендента, считая его более подходящим. Это был Силверсливз.

Молодой правовед избрал безупречную стратегию.

– Я обязан уведомить вас, – сказал он однажды Буллу, – что род мой старинный, но состояние скромное.

Сменились поколения с тех пор, как его семья покинула старый дом Силверсливзов рядом с собором Святого Павла. Овдовевшая мать, недавно скончавшаяся, жила в многоквартирном доме на Патерностер-роу западнее собора.

– Но я честолюбив, – признался юноша.

Обоим же было известно, что изучение и отправление права за последние десятилетия потеснило Церковь как единственный путь к стяжанию богатства и власти в Лондоне. Эту стезю избирали многие молодые люди, предпочитавшие целибату честный брак; юристы же теперь соседствовали на высших постах с епископами.

– Ваша дочь очаровательна, – говорил он матери Тиффани. – Если я когда-нибудь добьюсь ее благосклонности, то буду трудиться денно и нощно, чтобы она была счастлива.

Но он мудро поделился и с Буллом:

– Я восхищен вашим великодушием, сэр, в дозволении дочери выбирать. Но, говоря между нами, мне будет неловко рекомендовать себя Тиффани без вашего благословения.

Жене Булла он еженедельно преподносил многозначительные дары.

Самой же Тиффани оставался добрым другом, а девушка им восхищалась. Пусть небогатый, как сам говорил, он одевался всегда с иголочки и ездил на прекрасном коне. Бенедикт мог беседовать на любые темы. Умел развлечь, а когда обсуждал с ее отцом события дня, девушка видела, что Булл уважает его мнение.

– Он, безусловно, умнейший мужчина из всех, кого я знаю, – сказала она однажды матери.

– И что же?

– Не знаю. По-моему, я еще слишком молода.

Тиффани сама не понимала, в чем дело. Возможно, чего-то недоставало. Читая стихотворные романы о рыцарях, умиравших ради любви своих дам, она испытывала странное возбуждение, однако не могла разобрать, взрослое ли это чувство или пока детское. Однажды, говоря о таком романе, она спросила у матери:

– Неужели бывают такие мужчины?

Мать ответила не сразу, потом отозвалась вопросом:

– А сама-то ты таких встречала?

– Нет.

– Значит, не стоит слишком разочаровываться, если никогда и не встретишь, – сказала та.

– В таком случае, – решила Тиффани, – я не хочу замуж, пока мне не исполнится хотя бы пятнадцать.

Обдумывая свою жизнь в начале весны 1379 года, Дукет огорчался одним: в семнадцать лет у него еще не было женщины.

Конечно, он целовался. И когда доходило до борьбы и бокса, Джеффри не однажды доказывал сверстникам свое мужество. Однако стоило его друзьям отправиться по девкам в Бэнксайд, он вечно находил какую-то отговорку и уклонялся. Дело было не в робости: его отвращали неблагополучие этого места и риск заразиться. Парень был здоров и статен, а потому порой ловил, как ему мнилось, оценивающие женские взгляды, но не знал, как подступиться к прекрасному полу.

Он не мог поделиться своей бедой ни с Флемингом, ни с Буллом, ни даже с опытным и мудрым Чосером. Но однажды, случайно встретившись на Уэст-Чипе с Уиттингтоном, все же спросил у него совета, и тот ответил: «Может, я и сумею тебе помочь. Дай мне неделю-другую».

И вот через десять дней юноша с некоторым волнением спешил к своему другу в таверну за Сент-Мэри ле Боу. Он вошел в людный зал, но Уиттингтон встретил его с вытянутым лицом.

– Задержка, – буркнул он виновато. – Я в ловушке. Притворись, что мы степенно беседуем, пока она не уйдет. Потом посмотрим, что делать.

И Дукет, когда Уиттингтон повел его к столу, с досадой узрел причину задержки, а именно кузину Силверсливза, носатую монахиню из монастыря Святой Елены, которую однажды видел в доме на Лондонском мосту.

– Ради бога, ни слова о моем деле, – шепнул Уиттингтон.

Джеффри было трудно сосредоточиться. Не раз он оглянулся украдкой, пытаясь выявить женщину, с которой, как надеялся, должен был встретиться, но тщетно. Тем временем Уиттингтон разошелся перед монашкой не на шутку. Можно было подумать, что он уже на пути к мессе. Сестра Олив в свою очередь расспрашивала юношу о его делах, и что-то в ее улыбке свидетельствовало об одобрении.

Вскоре она дала понять, что хочет уйти. Уиттингтон вежливо проводил ее до двери и наружу. Его не было несколько минут, должно быть, провел по Уэст-Чипу; но вот он вернулся и сел.

– Прости за сбой, – извинился он. Затем ухмыльнулся: – Теперь, мой друг, займемся делами иными. Готов познакомиться со своей женщиной?

В дверях Дукет придержал его за плечо.

– Ты уверен… – начал он.

– Девица чистая. Обещаю.

– Я ее знаю?

– Я видел, как ты оглядывался и искал, – засмеялся Уиттингтон. – Зато она тебя хорошо рассмотрела. Ты ей понравился.

И он вывел Дукета во двор. Там была деревянная лесенка, которая вела в помещение с видом на небольшой сад, обнесенный стеной. Из-под двери выбивался слабый свет.

– Наверх, юный Дукет! – возгласил Уиттингтон. – Райские врата! – И, не говоря больше ни слова, зашагал прочь.

Итак, свершилось. Поймет ли он, что делать? Не подведет ли его мужское достоинство? Сердце гулко колотилось, пока он медленно поднимался по ступеням и открывал дверь.

В комнате оказалось уютно. На полу толстым слоем лежал камыш. Справа виднелся дубовый сундук, мягко освещенный стоявшей на нем лампой. Слева – запертые ставни. Посреди комнаты стояла под балдахином кровать с пышной периной и одеялами.

А на кровати, полностью обнаженная и с распущенными теперь темными волосами, возлежала стройная и бледная сестра Олив.

Буллу проболтался Уиттингтон. На самом деле тот рассказал нескольким людям. Он не сдержался, желая досадить не сестре Олив, но ее кузену Силверсливзу.

А Булл пришел в бешенство.

– Эту монашку надо вышвырнуть из монастыря! – бушевал он. – А Дукета – к позорному столбу!

И только Чосер, прибывший позднее, сумел охладить его пыл.

– Мой дорогой друг, – напомнил он, – в этом городе есть глубоко набожные монахини. В монастыре Святой Елены живет и несколько женщин, которые не имеют склонности к религиозной жизни и очутились там лишь потому, что так захотели их родственники. Сестра Олив не совершенна, но и весьма скрытна. Я надаю Уиттингтону по ушам, чтобы не трепался. Будь милосерден!

– А Дукет?

Чосер улыбнулся:

– Насколько я знаю, он славно провел время.

Через несколько дней Силверсливз, повстречавшись на улице с Дукетом, послал ему убийственный взгляд. Он не обрадовался и словам Булла, которые тот произнес при очередной встрече, кусая губу:

– Лондон полон непристойных сплетен, мой дорогой друг. Я их не слушаю.

Единственный в доме человек, с кем это дело не обсуждали, была крошка Тиффани. Она пару дней не могла взять в толк, о чем шумели и шептались окружающие. Мать, будучи спрошена, уклонилась от ответа, остальные тоже помалкивали. Наконец ей сказала кухарка, после этого Тиффани какое-то время обдумывала случившееся.