Текст книги "Лондон"

Автор книги: Эдвард Резерфорд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 77 страниц) [доступный отрывок для чтения: 32 страниц]

– Я хочу есть.

Теперь Силверсливз расслабился. Девка его. И действительно, аппетитное блюдо. Он глянул на жену хозяина, просиял и воскликнул:

– Еще закуски! И вина!

Вечер тянулся, и Дионисий понял, что никогда не был так счастлив. Эта девушка была первой свежей, чистой женщиной в его жизни. Она, безусловно, достанется ему. Сидит на коленях, обняв рукой за шею, похоже, он даже нравился ей. Его привычная лихая агрессивность начала сменяться своего рода добродушием.

– Извините, что заставила ждать, – сказала девушка, – но у нас вся ночь впереди.

Так оно и было. Радость переполняла его и даже ожидание оказалось в охотку. Помещение купалось в теплом и милом свете. Когда чуть позже девушка шепнула ему, что все еще немного волнуется, если ему это интересно, он был искренне тронут и потрепал ее по колену.

– Спешить некуда! – воскликнул он и даже затянул песню.

Затем у них образовался хор, они выпили еще; ее головка уютно покоилась на его плече. Закаленная голова Силверсливза слегка пошла кругом, когда в какой-то момент, уже ночью, – он не следил за временем – его внимание привлекло постукивание ставней. Он посмотрел поверх радостных лиц собравшихся.

– Что это было?

– Ветер, – ответил хозяин и состроил гримасу. – Восточный ветер.

Как будто подтверждая сей факт, ставень хлопнул опять.

Дионисий встал; девушка уже засыпала. Он чуть качнулся, но осклабился:

– Пора наверх.

Силверсливз пошел к двери, девушка, спотыкаясь, двинулась следом. Девицы Доггет зачем-то присоединились к ним.

Холод ожег его, как пощечина, едва он вышел наружу. За несколько часов, пока он сидел в помещении, со студеного Северного моря на Лондон надвинулась суровая ноябрьская ночь. Выйдя из чадного тепла при жаровне, весьма нетрезвый Силверсливз даже пошатнулся – так его шарахнуло осенним холодом. Он моргнул. Фонарь на входе погас. Голова шла кругом. Он тряхнул ею, прочищая мозги, нащупал стену, чтобы добраться до лестницы.

Но даже и тогда он удерживал Джоан за руку, хотя едва видел ее алую ночную рубашку.

– Ну же, радость моя, – услышал он собственный голос, странно надрывный. – В райские кущи – сюда.

Он начал подниматься по ступеням.

Почему такое безумство вокруг? Кромешная тьма. Воющий ветер. Скрипучая и шаткая лестница. Дионисию мерещилось, что вся «Собачья голова» ходит ходуном – совершенно непредсказуемым образом. Бордель, вывеска, лестница и все прочее вот-вот встанут на крыло и воспарят на Бэнксайдом в черное небо. Он подавил тошноту, вызванную качкой.

А дальше – две женщины. Девицы Доггет.

Два бледных колеблющихся силуэта, подобные призракам – взывающие к нему, простирающие руки. Одна хватает его за руку на первой площадке, восклицая: «Идем со мной! Спи со мною, любовничек!» Она потянула его дважды, трижды, и он ощутил грубую ткань ее светлого одеяния, жавшуюся к нему, пока он не изловчился отшвырнуть ее прочь. Затем, едва он вступил в коридор следующего этажа, она вдруг нащупала его шею, обхватила, увлекла мимо лесенки, ведшей в мансарду, и каким-то чудом – он не сообразил как – втащила, бессвязно бормоча слова любви, в комнату, хотя он продолжал цепляться за крошку Джоан.

– Возьми меня! Возьми, как тебе нравится!

Ему пришлось бороться, и он высвободился, лишь сбив ее с ног. Звучали голоса, удары, шаги. Потом все стихло.

Наконец, все еще держа во мраке Джоан и толкая ее вперед себя, Силверсливз направился, спотыкаясь, к узкой лесенке, при этом он тряс головой, силясь остаться в сознании.

В каморке царила тьма, хоть глаз выколи. На миг ему почудилось, что он вот-вот лишится чувств. Но Силверсливз услышал ее голос с матраса и двинулся на звук, пока не споткнулся и не упал.

С секунду лежал, гадая, сумеет ли пошевелиться. «Бог его знает, способен ли я на что-то сейчас», – промелькнула мысль. Он ощупал ее ногу под мягким шелком рубашки.

– Подождем до утра, – донесся шепот Джоан, и в тот же миг голова закружилась так, что он готов был согласиться – да, это лучший выход. Но потом он издал урчание и криво улыбнулся.

– О нет! Теперь не отвертишься…

Положил руку. Все у него получится! Прелюдии ради наглаживая рукой и сонно похрюкивая, он приподнялся и в хмельном торжестве вполне воспользовался своим преимуществом – быстро, с нарастающим возбуждением, после чего с новым довольным урчанием, которое перешло в долгий вздох, скатился и заснул. Дело было сделано.

Через несколько секунд дверь тихо приотворилась и захлопнулась.

Утром же он проснулся в тот самый миг, когда девушка выпорхнула из комнаты. Она улыбнулась ему на ходу и исчезла.

Небольшая толпа, собравшаяся у Ньюгейта, пребывала в приподнятом настроении. Повешение пятерых воров, пусть и мелких, было все же событием. Трудно отрицать тот факт, что человечеству в своем большинстве нравится наблюдать за повешениями. Вкупе с присутствием в Вестминстере важных птиц это обещало славное развлечение.

Клепаная дверь тюрьмы у ворот еще оставалась запертой, но повозку для осужденных на казнь уже доставили. Это была маленькая повозка, очень низкая, о двух колесах со спицами, однолошадная. Осужденные стоя держались за борты. Благодаря этому толпа могла хорошо рассмотреть их, пока тележка медленно свершала короткий путь от Смитфилда до висельных деревьев. Ньюгейтский позорный стул нередко забавы ради совершал небольшой объезд по улицам.

Уильям Булл всматривался в толпу. Сразу напротив двери он увидел группу людей с печальными, странно вогнутыми лицами. Не иначе, семейство Мартина Флеминга, догадался он. Возле них он различил нескольких низкорослых угрюмых мастеровых с большой круглой головой, казавшейся слишком крупной для коренастого туловища. Это, видно, родные Джоан. День выдался погожий; ветер стих, однако было прохладно.

Справа особняком, но с хорошим обзором стояла высокая фигура в черном. По всей вероятности, ломбардец, явившийся стать свидетелем правосудия. Или отмщения. Булл потопал на месте и плотнее закутался в плащ.

Клепаная дверь тюрьмы начала открываться. По толпе пролетел гул предвкушения. Стали выходить какие-то люди. Первым выступил рыцарь из королевских судей, надзиравший за процедурой, за ним шел один из городских шерифов. Оба направились к лошадям, которых грумы держали для них наготове. Вышел бейлиф, за ним второй. И наконец узники.

Четверо из пятерых были бедными ремесленниками; пятый, судя по виду, – бродягой. Мастеровые одеты в рубахи, приталенные безрукавки до колен и шерстяные шоссы. Бродяга шел с голыми ногами, облаченный в лохмотья. Руки у всех оставались свободными, но на одной лодыжке имелись кандалы, соединенные цепью. Они молча взобрались в повозку, сопровождаемые бейлифами. Из толпы послышались ободряющие возгласы:

– Держись, Джон!

– Ты сдюжишь, старина!

– Молодчина!

Мартин Флеминг шел третьим.

Он увидел родных и печально, довольно тупо, на них уставился, но другого знака не подал. Те в своей скорби тоже не окликнули его. Но он уже шарил взглядом в толпе, будто что-то выискивал.

Выступил конюх, готовый вести лошадь. И в тот же момент в задних рядах зародился и начал разрастаться возбужденный гомон. Шериф раздраженно взглянул на шум, и на лице у него появилось удивление. Он что-то сказал королевскому судье, который тоже повернулся в седле посмотреть. Но их недоумение не могло сравниться с ужасом и ступором на бледном лице Мартина Флеминга, ибо он узрел близившееся видение.

Джоан шла медленно, но уверенно. На голове белый полосатый чепец в тон платью – позорный наряд шлюхи. В руках – по длинной горящей свече, знак покаяния. Несмотря на холод, она шагала к тележке босиком и остановилась до того, как королевский судья и шериф уставились на нее с высоты.

– Мое имя Джоан, я шлюха, – объявила она звонким голосом, чтобы слышали все. – Возьмет ли меня в жены Мартин Флеминг? – Взглянув юноше в глаза, она выразительно добавила: – Помни. Помни послание. Тебе нечего бояться.

Ошеломленная толпа на миг умолкла. Потом загудела. Узники глазели на Джоан. Бейлифы и конюх тоже вытаращились. Шериф и судья переглянулись.

– Что нам положено делать? – спросил шериф.

– Будь я проклят, если знаю, – ответил рыцарь. – Слышал о таком, но никогда не думал, что увижу.

– Она действует по закону?

Рыцарь нахмурился:

– По-моему, да. – Он глянул на Мартина в повозке, которому весьма сочувствовал, затем вдруг осклабился: – Я буду рассказывать эту историю годами.

Из толпы донеслись крики. Рыцарь обернулся. Вперед шагнул приземистый большеголовый человечек. Он побелел от смятения и неистово жестикулировал.

– Это моя дочь! – завопил он. – Мы уважаемая семья! – В ответ послышались смешки и свист. – Она ушла из дома всего день назад!

Снова крики.

– Хватит ночи! – напомнил кто-то.

– Клянусь, она девственница! – заорал красильщик.

Толпа разразилась хохотом. Джоан не смотрела по сторонам – только на Мартина Флеминга.

Ее отец был прав. Ни Булл, ни Силверсливз не причинили ей вреда. Ночной план сработал на славу. Покуда Дионисий боролся во мраке с одной сестрой Доггет, вторая проскользнула в мансардную каморку, надела такую же шелковую ночную рубашку, как у Джоан, и возлегла на ложе, тогда как сама Джоан, вошедшая вперед Силверсливза, спряталась под одеялом в углу и не дышала, пока все не кончилось и тот не заснул. Пьяный молодец взгромоздился впотьмах на девицу Доггет, и спозаранку сестры сидели внизу, покатываясь со смеху.

– Получилось! – галдели они. – Вышло! Вот умора!

Потом пообещали Джоан:

– Мы придем посмотреть, как ты спасешь своего висельника.

Но до сих пор так и не появились по той простой причине, что спали крепким и счастливым сном.

Взглянув на Джоан и ее смятенного отца, судья твердо заметил ремесленнику:

– Она либо проститутка, либо нет. А сколь долго – в этом я не вижу разницы. – Он повернулся к Джоан и мягко осведомился: – Можешь ли доказать, что ты шлюха?

– В «Собачьей голове» в Бэнксайде, – кивнула она. – Спросите епископского бейлифа.

Судья посмотрел на шерифа.

– Можно отправить мальчишку обратно в тюрьму, пока будем проверять, – предложил он. – Небось повесить всегда успеем, если она врет.

Шериф кивнул. Он наслаждался происходящим.

Но тут их размышления прервались свирепым воплем. То был ломбардец, только сейчас уразумевший, к чему идет дело.

– Нет! – заорал он, устремляясь вперед. – Эта девушка… – Ростовщик начал вспоминать слово. – Не шлюха! Все равно ходила замуж за него! Это притворство, commedia! – Он в ярости уставился на юного Флеминга. – Он вор! Должен взболтаться!

Судья глянул на итальянца, решил, что тот ему не нравится, и нехотя повернулся к Джоан.

– Ну? – спросил он.

И помощь вдруг явилась с неожиданной стороны: из толпы высунулась красная, прыщавая, бодро скалившаяся рожа. Это был Силверсливз.

Его прихода никто не заметил. Дионисий и впрямь не собирался к Ньюгейту и даже не помнил, что утром там будет казнь. Он шел к Вестминстеру поглазеть на парламентариев, когда заметил за собором Святого Павла людской ручеек, струившийся к Ньюгейту. И прибыл вовремя: увидел, как Джоан подошла к повозке, услышал ее требование и теперь, донельзя заинтригованный, узрел для себя возможность эффектно вмешаться. Делая шаг вперед, Силверсливз представлял, как о нем будет судачить весь Лондон.

– Это правда, господа! – крикнул он судье и шерифу. – Я Дионисий Силверсливз с Королевского монетного двора. – (Теперь его имя будет известно всем.) – Она шлюха. Я провел с ней сегодняшнюю ночь. – Перехватив взгляд Уильяма Булла и указав на него, Дионисий жизнерадостно воскликнул: – И он тоже!

Он сиял, распираемый восторгом.

На лице Джоан отразился ужас. Это не входило в ее планы, и она лихорадочно соображала. Она понимала, что проституцию придется доказывать, но эту задачу возложили на любезного Булла. Джоан была выбита из колеи, вид у нее стал виноватый и горестный. А что же несчастный Мартин, наблюдавший с повозки? Что ему думать? Охваченная страхом, она смотрела на него – только бы поверил, только бы понял!

Тут девушка услышала судью.

– Клянусь Богом, мы кое о чем забыли. – Теперь он обратился взором к Мартину Флемингу. – Похоже, юноша, что эта девушка – шлюха. Так вот: если оно правда, готов ли ты взять ее в жены? – Он выдержал паузу. – Имей в виду, что это означает свободу, – добавил он мягко. – Тебя не повесят.

А Мартин Флеминг лишь смотрел перед собой.

Парень не мог говорить и едва соображал. На пути к смерти, которой он вверил себя, явилась его чистая и обожаемая Джоан в постыдном одеянии шлюхи. Это настолько не укладывалось в голове, что он какое-то время не мог ничего понять. «Все будет не так, как кажется». Мартин помнил послание. Но как это возможно? «Ты должен ей верить». Ему хотелось. Наверное, вопреки всему, когда бы не выражение ее лица. Там безошибочно прочитывались вина и замешательство. И пусть сейчас она смотрела на него в отчаянии, что-то беззвучно выговаривая губами, он был уверен, что постиг ужасную истину.

Она шлюха. Наверное, сделала это ради его спасения. Даже наверняка. Но она теперь шлюха. На краю гибели за преступление, которого он в жизни не совершал, сей запредельный ужас из ужасов послал ему Бог с неимоверной и тупой жестокостью. Его рассудок не мог этого вместить. Единственная девушка, которой он посмел довериться, не отличалась от прочих. На самом деле – хуже. Все грязь, думал он, все скорбь и суета. И, вскинув глаза на чистое, холодное, голубое небо, он решил: «Довольно. С меня достаточно, я больше не хочу».

– Нет, сэр, – произнес он. – Я не хочу ее.

– Нет! – кричала Джоан. – Ты не понимаешь!

Но повозка уже тронулась с места.

– Быть по сему, – изрек судья, направляясь прочь.

Что было ей делать? Как говорить с ним? Она рванулась за тележкой, но сильные руки удержали ее. Она попыталась стряхнуть их.

– Пустите! – взвыла она.

Зачем ее держат? Кто? Джоан извернулась и увидела мрачные, суровые лица отца и двух братьев.

– Все уже кончено, – сказали они.

Девушка лишилась чувств.

Уильям Булл скакал во весь опор.

Он не обрадовался прилюдному разоблачению юным Силверсливзом, хотя не винил в этом несчастную. Да и не вполне понимал, что стряслось. Неужто малый с монетного двора лишил ее невинности? Если да, то наверняка силком. Что бы там ни происходило, он чуял подвох.

Однако одно Булл знал точно: он дал ей слово. «Я обещал помочь», – бормотал купец. И этого вполне достаточно. Он попытается. И единственный шанс, который усматривался, казался призрачным.

– Можно повесить его последним, – предложил ему судья. – Даю тебе час.

Он собирался испросить королевского помилования. Его мог предоставить наместник Лондона. А тот был в парламенте.

Когда Булл добрался до места, огромный Вестминстерский дворец был полон людей. Вельможи и бароны помельче в роскошных нарядах, рыцари и дородные городские парламентарии вроде него самого в тяжелых одеяниях и мехах. Бесстрашного купца, когда тот ворвался, никто не остановил.

У него не было плана. Время вышло.

– Мне нужен наместник Лондона! – выкрикнул Уильям. – Где он? Покажите, кто знает!

Булл несколько минут толкался в толпе, пока кто-то услужливо не указал ему на небольшой помост, возведенный в дальней части помещения и застеленный пурпурной тканью. И там Булл узрел наместника, беседовавшего с королем.

– Ну что же, – скривился Булл, обращаясь к себе самому. – Взялся за гуж…

Король английский Эдуард I бесстрастно рассматривал тучного и запыхавшегося купца, пока тот излагал свое дело наместнику, беседу которого с монархом осмелился прервать. Не исключена судебная ошибка. Мольба о милости. Такое случалось. Парень доставлен к виселице. Неудивительно, что проситель взмок. Осужденный – бедняк, ничем не связанный с этим почтенным лондонским аристократом, который готов заплатить. В высшей степени необычно.

– Итак? – вмешался король Эдуард. – Явим мы милость или нет?

– Это можно, сир, – с сомнением произнес наместник. Он знал, что король ему доверял, и не особенно пекся о знатном лондонце. – Замечу, однако, ограбили Ломбарда. И он крайне зол.

– Ломбарда? – Король Эдуард внимательно посмотрел на Булла. Глаза сверкнули так, что даже этот могучий муж слегка побледнел. Затем прозвучал сокрушительный вердикт: – Я не дам в обиду моих иностранных купцов. Прощения не будет. – И взмахом руки монарх повелел Буллу удалиться.

– Он из аристократов, которых вы возжелали сломить, – сказал ему наместник, когда тот исчез. – Мудрое решение.

Итак, дело плохо. Булл, потерпев поражение и сожалея о девушке и ее незадачливом возлюбленном, медленно ехал через город назад. Уильям миновал Чаринг-Кросс и свернул по улице на запад. Он терпеть не мог сдаваться, но не знал, что сделать еще. Будь он набожен – помолился бы о наитии свыше.

Близ Олдвича купец увидел небольшой конный отряд. Там, где некогда стояла усадьба его предков, ныне выросли красивые новые здания. В прошлое царствование сей комплекс даровали дядюшке короля – итальянскому графу Савойскому, и все это разраставшееся поселение знати именовалось Савойским дворцом. Перед Савоем всадники задержались, кого-то приветствуя. Булл сразу узнал группу лондонских олдерменов, направлявшуюся в парламент, – молодчиков, что заменили самого Булла и его друзей. Он усмотрел в этом очередное жестокое напоминание о своем бессилии.

– Если бы за малого попросил кто-нибудь из этих мерзавцев, дело бы выгорело, – буркнул он и уже собрался развернуть лошадь, чтобы разминуться с ними, когда заметил в самой гуще ненавистного Барникеля. – Этот свиделся даже с королем! – выругался Булл, думая о дне вчерашнем. – Добьется небось чего угодно.

Тут его осенило. У Мартина Флеминга еще остался крохотный шанс. Надежда на единственного человека, который мог заставить короля передумать.

– О черт! – воскликнул Булл. – Дьявол и тысяча чертей! – Ему предстояло унижение. – Но жизнь есть жизнь, – утешился он и смиренно подъехал к рыботорговцу.

– Что, еще один просит за этого паренька? – Король изумленно уставился на рыботорговца. – Да кто он такой, что у него такие друзья?

Но Барникель и ухом не повел. Хотя ему не было особого дела до Флеминга, он знал, чего стоило аристократу явиться к нему с такой просьбой. И если он преуспеет и явит личную победу над поверженным Буллом, оно и к лучшему.

– Ты уже просишь меня об услуге, олдермен Барникель? – холодно спросил монарх, изучая его из-под опущенного века. – Тебе известно, что даже королевские услуги приходится оплатить?

– Да, сир, – кивнул Барникель.

Король Эдуард улыбнулся.

– Парламенту предстоят серьезные дела, – заметил он и многозначительно добавил: – Помни, олдермен Барникель, что я положусь на тебя.

– Да, сир, – кивнул рыботорговец.

Король подозвал служителя.

– Иди с ним, – велел он. – По-моему, вам лучше поторопиться.

Так и вышло, что четверть часа спустя Мартин Флеминг, чрезвычайно удивленный и уже стоявший у вяза на Смитфилде с петлей на шее, увидел Уильяма Булла, олдермена Барникеля и королевского клирика – они мчались, крича на скаку:

– Королевская милость!

Свадьба Мартина и Джоан Флеминг состоялась через несколько дней в притворе береговой церкви Сент-Мэри Овери в Саутуарке.

Хотя Мартин уже полностью удовлетворился невинностью жены, ему пришлось долго беседовать с Буллом, дабы преодолеть свой ужас от поступка Джоан, падшей женщины, пусть даже только на словах. Что до их близких, то превозмочь оный не сумели ни те ни другие. На свадьбу они не пришли.

Поэтому рядом с Мартином стоял олдермен Барникель, а невесту вел Уильям Булл; подружками невесты выступили сестры Доггет, и священник подумал, что в жизни не видывал ничего подобного.

Быть может, самым замечательным было то, что молодой Мартин Флеминг оказался в тот день единственным в церкви мужчиной, который никогда не спал ни с одной из сестер Доггет.

На следующий день Марджери Доггет и ее сестра Изобел покинули Лондон. У них нашлась причина, с которой не мог поспорить даже епископ: они отправились паломницами в Кентербери.

А пока они находились в отлучке, Марджери продолжала лечиться мазью, полученной от врача, и крайне удивилась, когда к моменту их возвращения та помогла.

Парламент 1295 года, который из-за широкого состава нередко называли образцовым,[35]35
  Условное название, поскольку образцовым он был только формально – парламентарии от городов, рыцари и священники крайне редко его посещали.


[Закрыть] успешно завершил свою работу к Рождеству. Бароны и рыцари обеспечили королю налог в виде одиннадцатой части своего движимого имущества, духовенство – десятую часть, а городские парламентарии, несомненно вдохновленные пылкой и преданной речью олдермена Барникеля, – добрую седьмую.

В тот же день олдермена могло бы развлечь заключение, к которому нехотя пришла Изобел Доггет: он будет отцом.

– Я точно беременна и уверена, что это Барникель, – сказала она сестре.

Сразу же после Рождества Дионисий Силверсливз начал испытывать жжение в интимных местах.

Ибо переспал он не с Изобел, а с Марджери.