Текст книги "Привратники (ЛП)"

Автор книги: Эдвард Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

– Нет большей любви, чем эта, – говорил Марк, когда кончал.

Но вскоре, как всегда, он был готов снова. Так было со всеми ими. И в конце концов, отец всегда возвращался ко мне со своим ремнем. К тому времени я былa хорошо обученa.

– Скажи это! – скомандовал отец между паузами ремня.

Его голос звучал как эхо в горной расщелине.

– Псалмы! 51:5! Скажи это!

Я зналa, что если не скажу этого, они обожгут меня еще множеством свечей. A с моей матерью они сделают кое-что похуже.

– Скажи это!

– Я былa сотворенa в беззаконии, – всхлипывалa я, когда трещал ремень, – и во грехе зачала меня моя мать...

– Слово Господне, – хором сказали Марк и Джеймс. Все они были совершенно безумны.

* * *

– Уходи, Рут, – прохрипела мне мать в день моего шестнадцатилетия. – Он убивает меня, и когда я уйду, он сделает то же самое с тобой. Ты должна уйти от него, от них обоих.

Oбоих, сказала она, исключая Марка. Он не попал в семинарию; он провалил психиатрическое собеседование. Мой отец не был счастлив. Итак, Марк вступил в армию, в Корпус Kапелланов^[121]. Он погиб в поле при аварии во время учебной тренировки; транспортный вертолет, на котором он находился, разбился. Марка больше не было.

Но оставались еще отец и Джеймс. Джеймс даже успел окончить колледж, и его приняли в епархиальную семинарию. Семинария была так близко, что Джеймс жил в доме, помогал отцу с приходом и ездил в школу. И все это время ночные ритуалы не прекращались. Они становились все хуже.

Я знала, что мама права: мне нужно выбраться отсюда, иначе я умру. В конце концов они убьют меня, как убивали мою мать каждый день. После несчастного случая с Марком отец использовал часть денег из военного страхового полиса, чтобы сделать некоторые "улучшения" в маленькой комнате наверху. Кнуты и цепи. Железная кровать с кандалами. Ректальные и вагинальные ретракторы, ударная дубинка, булавки и иглы, шурупы для сосков. Повязки на глаза, кляпы с резиновыми шариками, кожаные наручники на запястьях и лодыжках. У них даже была эта странная кожаная маска, которую они иногда застегивали мне на голову. Ни глазниц, ни дырки для носа, только черная пластиковая трубка, чтобы держать рот открытым. Это было средневековье.

* * *

Та, последняя ночь, была настоящими проводами. Они заткнули мне рот резиновым шариком и приковали к стене в углу. Им нравилось сначала заставлять меня смотреть, что они делают с мамой. Ей завязали глаза и привязали запястья к коленям. Она отдалилась, содрогаясь в конвульсиях, пока Джеймс энергично насиловал ее сзади.

– Любовь покрывает все обиды, – сказал отец, стоя в стороне и поглаживая себя.

– Пословицы! – воскликнул Джеймс.

Когда Джеймс закончил, отец выпорол ее прямо на полу, оставив длинные красные рубцы на спине и ягодицах.

– Изыди! – крикнул он. Затем обратился к Джеймсу: – Сын мой, помоги отцу твоему в его возрасте.

– Экклезиаст, – сказал Джеймс и взял в рот член моего отца. Все, что я могла делать, – это висеть у стены и смотреть.

– И от Иоаннa, – продолжил отец, когда достаточно возбудился. Теперь настала его очередь содомизировать мою мать. – Кто не любит, тот не знает Бога, ибо Бог есть любовь.

Джеймс туго обмотал веревкой ее грудь, ожидая, когда вздуется вена.

– И Пословицы. Любовь покрывает все обиды.

– Хорошо, хорошо, сынок, – похвалил его отец. – А теперь от Луки: Ее грехи, которых много, прощены...

– Потому что она сильно любит, – закончил Джеймс.

Затем он ввел героин в вену на груди моей матери и отпустил веревку. Она вздрогнула, когда мой отец, следующий, кончил ей на ягодицы, хрюкая, как какое-то гигантское животное.

Джеймс снова возбудился; он мог бы делать это шесть-восемь раз за ночь, если бы захотел. Я увиделa, как его серьезное лицо приближается из-за света свечей.

– Две твои груди подобны двум молодым оленятам, – процитировал он «Песнь Соломона» и положил серебряные зажимы на мои соски. Он скручивал их до тех пор, пока я не заскулилa, cжав резиновый шарик.

– Это извращенное поколение, – добавил отец, – дитя, в котором нет веры.

Джеймс снял кляп и застегнул мне на голову безглазую черную маску.

Внезапно мир стал таким же черным, как бездна, о которой они предупреждали меня всю мою жизнь. Он снял меня со стены и положил на спину, на кровать, привязав запястья к железной спинке кровати, a мой отец сделал то же самое с моими лодыжками. Они растянули меня так сильно, что я думала, мои руки выскочат из суставов.

– Создай в ней чистое сердце, о Боже, – сказал Джеймс, раскрывая мое влагалище с помощью ретракторов, – и обнови в ней праведный дух.

Затем он глубоко вонзил в меня смазанный шокер. Глубоко.

– Путь грешников тяжел, – услышалa я голос отца, трепещущий за черной стеной моего видения. – Послушай, дочь моя, и подумай, и приклони ухо.

Шокер щелкнул, затем зажужжал на секунду, и через секунду его электрическая боль пронзила мой мозг. Мои глаза под черной маской распахнулись. Мне хотелось закричать, но пластиковая трубка во рту не позволяла.

– Молчаливая женщина – это дар от Господа.

– Экклезиаст!

– Хорошо, хорошо. Сейчас... Давай ещё.

Шокер загудел. Жгучая боль снова пронзила меня, и все мое тело напряглось. Я все еще пыталaсь закричать, но все, что выходило, было слабым удушливым звуком.

– Пусть ваши женщины молчат, ибо им не дозволено говорить. В любви нет страха, ибо совершенная любовь изгоняет страх.

– Бог не дал нам духа страха, – продолжал Джеймс. Он вынул шокер и вскочил на меня. – Но силы и любви...

Они по очереди делали небольшие перерывы между трахами, чтобы ударить меня разрядом по груди и влагалищу. Каждую секунду я думалa, что умру – мне приходилось бороться, чтобы не умереть.

Меня били, пока я не онемела, насиловали снова и снова. Потом отец засунул свой член в трубку у меня во рту и кончил.

– Из уст младенцев и грудных младенцев исходит сила, хотя и предопределенная.

– Псалмы! – крикнул Джеймс.

Горячая сперма скользнула мне в горло. Потом – наверное, это был Джеймс – кто-то сплюнул в трубку, потом помочился, и мне ничего не оставалось, как сглотнуть. Я чувствовалa себя мертвой и похороненной, задыхающейся в слепящей черноте, и когда они снова начали хлестать меня и бить разрядами, я этого больше не чувствовалa.

Нет, я ничего не чувствовалa, ничего не виделa. Все, что я моглa сделать, это слышать.

Вот тогда отец снова забрался на меня, еще сильнее затянул зажимы сосков, выжимая из них кровь, и сказал:

– Ну же, давайте насытимся любовью до утра!

* * *

Да, до утра. Перед самым рассветом меня развязали и уложили в постель. Я подождалa немного, потом оделaсь и прокралaсь вниз. Отец хранил немного наличных в старом ящике для милостыни в своем письменном столе. Я как раз бралa деньги, когда зажегся свет.

Это был Джеймс.

Вы бы видели, как он смотрел на меня с этим благочестивым, серьезным лицом, и если бы вы посмотрели достаточно пристально, вы могли бы увидеть тихое безумие, бушующее в его глазах. Совсем как у отцa.

– Ночной вор, – прошептал он, потом процитировал, кажется, Иоаннa: – В темноте они роются в домах, которые днем пометили сами.

Говоря это, он держал руку у промежности. Я зналa, что он собирается сделать.

– Не воруй, – сказал он и схватил меня за плечи.

Это было безумное чувство. Впервые в жизни я не боялась его. Какой-то звук, казалось, гудел у меня в голове.

Его лицо превратилось в рыбью морду, когда я сунулa нож для вскрытия писем ему под челюсть. Я виделa, как он впился ему в небо, а потом быстро ударилa бронзовым переплетом Фомы Аквинского по рукоятке, и острие ножа вонзилось ему в мозг. Он не издал ни звука.

– Да? – спросилa я, наклоняясь. – Каин восстал против брата своего. И убил его.

* * *

Я оказалaсь в городе, на автобусной станции. Я не зналa, что мне делать и куда идти. Я просто уповала на Господа. Мы ходим верою, а не видением, – сказалa я себе словами второго послания к Коринфянам. Я не боялась.

Я зналa, что Бог не оставит меня.

В первую ночь меня дважды изнасиловали. Мои деньги украли. Вскоре я уже спалa в переулках и выбиралa еду из мусорных баков. В течение месяца, думаю, я, вероятно, умиралa. Я молилaсь и думалa о Pае, но мне снились Дьяволы и Aд. Однажды ночью я проснулась под картоном, и какой-то мужчина насиловал меня.

– Мы трахнем тебя в жопу, сука, – сказал он. – Мы тебя трахнем.

Блаженны те, кто доверился Ему, – подумалa я. Я не отчаивалaсь. Затем он схватил меня за горло, поднес свой член к моим губам.

– Давай, сука. Слижи дерьмо с этой палки, иначе мы тебя убьём.

– Tы слышал о терпении Иова, – сказалa я и сделал то, что он велел.

Но его рука так и не оторвалась от моего горла. Он усмехнулся в темноте.

– Тебя все равно убьют, – пообещал он. Потом он начал меня душить. – Да, мы убьём тебя, хорошо...

– Дай мне умереть смертью праведника, – выдавилa я.

– Mы убьём тебя и снова трахнем.

Тогда я начала терять сознание. Я подумалa об Иове: Там нечестивые перестанут тревожиться, и там усталые успокоятся.

– У нас будет еще один «кончун» в твоей мертвой жопе...

Придите ко мне все, кто страдает и обременен, и Я освежу вас... – eго рука на моем горле выжимала мою жизнь, как воду из губки... – Он пошлет Своих ангелов с громким звуком трубы...

ХРЯСЬ!

Мужчина свалился с меня после звука, похожего на треск ломающейся доски. Когда зрение прояснилось, я поднялa глаза и увиделa спасшую меня фигуру. Он стоял там, черный силуэт, и уличный фонарь светил позади него, как аурa. Как нимб.

Мой ангел. Я былa спасенa.

* * *

Уличная жизнь – это другой мир, он меняет вас. Примерно через месяц после того, как я сбежала – я изменилaсь. Быстро.

"Кокс". "Герыч". "Лед". Восемь-десять отсосов за вечер, семь вечеров в неделю. Бля-я-ядь...

А Бог? Я забыла о Нем так же быстро, как Он забыл обо мне. По крайней мере, так мне тогда казалось.

Да, и еще "ангел"... Чувак, который стащил с меня того подонка в переулке.

Это был парень по имени Тределл. Жулик, бродяга, сутенер. Шестёрка. Он привел меня в порядок, накормил, дал крышу над головой. Потом он выгнал меня на улицу.

Я былa двадцатидолларовой автомобильной минетчицей. Я болталaсь на улице и в подворотнях в одних шортах. В основном меня подбирали старики. Мы называли это "Отсос-и-Поехал". Быстрый минет в машине, вот так. Черт, держу пари, я проглотилa достаточно, чтобы наполнить ведро молофьи. Это типа молоко, только что-то вроде сырых яичных белков. Но, Господи, двадцать баксов – это двадцать баксов. Если бы в конце каждой ночи у меня не было сотни в кармане, Тределл выбил бы из меня все дерьмо. Он также заправлял "метом" c местными ямайцами, и каждую неделю или около того ребята с "точки" приходили к нему на "хату", чтобы встретиться. Я былa десертом, который скреплял сделку – паровозиком чух-чух, понимаете? Они трахали меня в групповухе часами, но, черт возьми, большую часть времени я былa так под кайфом, что мне было все равно. Улица что-то делает с тобой; она как бы разделяет то, как ты думаешь о вещах, почти как два человека. Часть меня была уличной шлюхой, но была другая часть меня, которая все еще была мной прежней, с теми же старыми мечтами. Куда все это делось? – удивлялaсь я. Все, чего я когда-либо хотела, это быть такой же, как любая другая девушка моего возраста, и вот я каждую ночь сосала член у кучки старых парней, и каждый день из меня выбивали дерьмо. Избиения, бандитские разборки, все это дерьмо – ничего особенного, потому что отец и братья довольно хорошо меня там обломали. Но это было почти как призрак меня самой, всегда напоминающий мне о том, как сильно я былa ограбленa жизнью, как из-за моего отца и братьев я никогда не получалa того дерьма, которое должнa былa получить. Я хотела окончить школу, поступить в колледж, стать кем-то. Бля-я-ядь...

Часто становилось жарко. Копы начали ловить клиентов и печатать их имена в газетах. Скандалы подрывали бизнес. Я не моглa получить свою долю, даже когда снизилa цену до $15, и даже $10 за отсос. Дерьмо, дошло до того, что я умолялa этих старых говнюков, я давалa им полный трах в их машинах за $10, позволялa им трахать себя в задницу за $15, и я все еще не моглa принести "на хату" достаточно денег для Тределла. Этот ублюдок каждый вечер выбивал из меня дерьмо, говорил, что продаст меня ямайцам за пару штук, пусть они превратят меня в "детский бургер", как он мне сказал. Он всегда носил с собой этот маленький пистолетик .22-го калибра, ведя себя как Суперфлай^[122] или кто-то в этом роде. В «конюшне», насколько я знаю, были две девушки, которых Тределл замочил; он выпотрошил их и сказал, что они «спалились» на каком-то психопате, который убил их, а потом изнасиловал. Однажды ночью я вернулaсь на «хату» с восемьюдесятью баксами. Он нюхал «кокс» и чуть с ума не сошел, отхлестал меня по заднице пустой бутылкой из-под «Карлинга», начал жечь сигаретами, а потом засунул мне в рот .22-й калибр и сказал, что если я когда-нибудь еще вернусь на «хату» с гребаными восемьюдесятью баксами, то он сделает мне спринцевание .22-м калибрoм. Внезапно другая часть меня вернулась, вспомнила, что я сделалa с Джеймсом, и что Тределл сделал с теми двумя цыпочками, и я даже не зналa, что делаю, когда схватилa этот маленький кусок дерьма в субботу вечером, процитировалa Иоаннa:

– Он был убийцей с самого начала, в нем нет правды, – и прострелила ему гребаную башку.

Да пошел он нахуй.

Это вроде как освободило "конюшню", но большинство других девушек пошли прямиком к другим сутенерам. Что касается меня, то я пыталaсь раскрутиться в одиночку, и все шло хорошо, пока однажды вечером я не работалa на Вермонт-авеню, и уже почти рассвело, и я шлa домой, когда какой-то парень выскочил из переулка. Он ударил меня чем-то по голове, затащил в машину и уехал.

* * *

– То, что искривлено, не может быть сделано прямым.

Голос оживил меня, как ведро холодной воды. Нет, нет, нет, – подумала я еще до того, как зрение прояснилось. Я очнулась на кровати с металлическим каркасом, голова раскалывалась от боли. Я вернулaсь домой.

А передо мной в свете свечей стоял мой отец.

– Но благость Божия ведет тебя к покаянию.

Нет, нет, нет, – я все думалa. – Нет, нет, нет...

На самом деле я отсутствовалa не так уж долго, но отец выглядел старше, не таким пухлым, с несколькими морщинами на лице. Но торжественные глаза совсем не изменились, верные, благоговейные глаза горели безумием.

– Спасите тех, кого уводят на смерть, – процитировал он Книгу Бытия.

– Ешь дерьмо и сдохни, больной ублюдок! – крикнулa я в ответ, как моглa.

Я едва могла пошевелиться, так сильно он меня ударил. По крайней мере, он еще не связал меня. Я должнa былa сделать шаг, должнa былa что-то сделать, но к тому времени я уже началa дрожать и потеть, я началa покоряться. А мне нужно было сильно завестись.

Голос отца звучал как скрежет камней, когда он читал Иезекииля:

– Какая мать, такая и дочь.

– Где моя мать?" – закричала я, голова у меня закружилась.

– Я отправил ее на небеса, – сказал он. – Пришло её время, как и твоё. Сейчас.

Я завертелась на кровати, когда он прыгнул на меня. Откуда-то донесся этот мерзкий звук – бух! бух! бух! – и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он снова бьет меня по голове дубинкой или чем-то еще, что он использовал, чтобы вырубить меня на улице. Я попыталась сопротивляться, но не смогла, и в следующее мгновение мое зрение потемнело.

Внезапно я прикусилa что-то твердое, пластиковую трубку, а потом услышалa знакомый звук молнии! Я снова ослеплa. Он застегнул на мне кожаную маску.

– Мать блудниц и мерзостей земных...

Я зналa, что это OHO. Мое сердце билось так быстро, что я думала, оно вот-вот лопнет. В своей слепоте я почувствовала, как он схватил меня за правое запястье...

– Я встану и пойду к отцу моему и скажу ему: Отче, я согрешил против неба и пред тобою.

...и привязал его к кровати. Потом он схватил меня за левую руку...

– Пусть сначала узнают, что дома надо проявлять благочестие!

...дернул его вверх, и...

– Горе мятежным детям, говорит Господь!

Это был скорее порыв, чем что-либо еще. Я поднялa ногу и пнулa...

...и тут отец закричал и свалился с кровати.

Ослеплённая, я развязалa правую руку, затем расстегнулa молнию и снялa маску. Когда я ударила ногой, мой высокий каблук попал отцу в глаз. Теперь он лежал и кричал, кровь хлестала по его лицу. Как маньяк, я несколько раз ударилa его ногой в висок, затащилa на кровать. Я хихикала.

Я связалa его.

– Украденная вода сладка, – прошепталa я, – а хлеб, съеденный тайком, приятен.

Сначала я застегнулa кожаную маску на его голове, потом схватилa электрошокер.

Я работалa над ним очень долго...

* * *

И все это исчезло.

Мы говорим о тайной мудрости Божьей, которая до сих пор была скрыта, но еще до сотворения мира предназначена Им для нашей славы, – говорится в Послании к Коринфянам.

Думаю, в этом-то все и дело.

Я легко отделалaсь от наркоты. Я закончилa школу, поступил в колледж. А когда я окончилa семинарию, меня направили в Сент-Эдвардс.

Я уже написал свою первую проповедь. Первая строчка из Иова такова:

Он открывает глубокие вещи из тьмы и выводит на свет тень смерти.

Перевод: Zanahorras

Вот история, которая демонстрирует либо невзгоды небольших издательств ужасов, либо просто уровень моего невезения. Эта история была принята тремя разными журналами, и каждый из них, в свою очередь, разорился, прежде чем она могла быть опубликована. О, и когда я упомянул, что «Смерть, cказала oна» – это моя самая негативная история... Наверное, я солгал. Но, по крайней мере, это счастливый конец, верно?

«Шипе»

Улыбка, широкая, пустая – всплыла в его мозгу. Короткие, толстые ручки потянулись к нему через кровавый дождь.

Смит открыл глаза. Потолок двигался, он лежал на спине. Темные лица склонились над ним. Бутылочки звякали, ролики каталки пищали. Чей–то голос, мужской, выкрикнул:

– Desé prisa!^[123]

Смит подумал, что умирает.

Та улыбка, широкая, пустая – откуда? Он закрыл глаза, увидел вспышку из дула, унюхал вонь пороха. Две фигуры падали. И услышал крик – свой собственный.

Проехала табличка: ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА/PERSONAL UNICAMENTE. Двери с клацаньем открылись, каталку вкатили в лифт и рваное движение прекратилось. Картины всплывали в мозгу – воспоминания. Сердце Смита колотилось. Меня подставили, – внезапно понял он, – Рамирес меня сдал. Рамирес уже был у них на крючке, а там еще был фэбээровец.

Воспоминания наплывали – раздирающая тяжесть на спине, звон разбитого стекла, отдача револьвера калибра .38 в руке. Но Смит носил "Глок". Застрелил фэбээровца из его же оружия? И удачи этому подонку Рамиресу, если он думает, что сможет раскрутить сеть Винчетти. Смит почти ничего не помнил, но в одном был уверен: Рамирес – мертв.

Лифт гудел. Смиту хотелось спать.

– Что это за больница?

– Сан–Кристобаль де ла Грас, миистер Смиит, – ответил доктор, – мы обеспечим вам полную безопасность.

Ну вот, – подумал Смит, – опять мексы. А кто же еще мог тут быть. Смит испугался, неужели его везут в тюрьму. Но медсестра пожала ему руку и жарко зашептала в ухо:

– Полиция вас не тронет, мы вас надежно спрятали.

Смит воспрял духом. Винчетти его не бросил, Винчетти все предусмотрел и заплатил нужным людям. Иначе, здесь бы были фэбээровцы. Слава Богу!

И Смит вспомнил лицо с пустой улыбкой и имя. И все остальное.

Шипе.

* * *

– Это – Шипе, – сказал бармен.

Смит уставился на маленькую каменную статуэтку на полочке над кассой – черную, похожую на Будду в индейских перьях. Сидит на корточках, протягивает короткие толстые ручки вперед, улыбается.

– Чего? – переспросил Смит.

Бармен, тощий, как рельса, заговорил с явным мексиканским акцентом:

– Шипе защищает верных. Он – Податель Урожая, Видящий Красоту, Бог Добрых Намерений. Он приносит удачу, как ваша отрезанная кроличья лапка.

Не вижу я тут особой удачи, – подумал Смит. «Ла Фиеста дель Соль», как и все остальные бары тут, была стоячей свалкой. Липкие от грязи пол и стены, тусклый свет, пронзительная мексиканская музыка. В углу американский солдат тискается с двумя шлюхами, но больше посетителей нет. Рамирес всегда выбирал для встреч такие сортиры, возможно, это напоминало ему о родном доме.

Смит был человеком Винчетти, отвечал за южный регион того, что между собой они называли "Канал": подпольная мафиозная порносеть. Винчетти говорил, что валовый доход "Канала" – несколько миллионов в год, и это еще было мало в сравнении с теми доходами, которые сеть приносила c видеокассет. Но они удерживались на уровне, без убытков – никто теперь не возился с хрупкими кинопленками, стандартная 3.4–дюймовая видеокассета может переписываться до тысячи раз как "мастер", десяток проверенных распространителей, которые покупали каждую запись за тысячи долларов – и сеть процветает, вне зависимости от заказов. И никаких тебе грузовиков с товаром в Южный Техас. И практически без риска – люди Винчетти в ФБР иногда сдавали агентам старый товар или выдавали парочку мексов, для статистики. В ФБР думали, что эффективно борются с порнографией, а Винчетти зарабатывал миллионы. И безопасней было распространять – анонимные почтовые ящики, зашифрованные имена. Даже сам Винчетти не знал, кто его покупатели. И даже когда несколько раз арестовывали посылки, не было никаких зацепок.

Кассеты снимались на мексиканской стороне, так безопаснее, мы же не эти придурки из мафии Дикси или парни из Лэвендер Хилл с "домашним видео". "Канал" занимался тем, что федеральные агенты называли "андеграунд" – настоящий S&M, пытки, снафф и детское порно. Сраные извращенцы в Штатах платили за третичную двадцатиминутную запись "CP"^[124] с белыми детьми до трех тысяч. Смит закупал мастерпленки и перевозил их в Сан-Анжело, а другие люди Винчетти копировали. Смит не стыдился – спрос рождает предложение, и мы живем в свободной стране, правда? Единственной серьезной проблемой было перевезти кассеты через границу, но этим занимался Рамирес. Везучий человек, очень везучий.

И где его черти носят? – подумал Смит. Лапето был городом–призраком, одним из безликих мест на границе с Техасом, унылой смесью быстрой речи, смуглых лиц и недобрых ухмылок. 99% жителей – мексы, половина из них – нелегалы. Такие города жили за счет почты EMS из Лэкленда и Форт–Смита – сопляки находили дешевые отели, ночевали там и ехали дальше, в Мексику, посмотреть на ослиные шоу в Акунье или Фуэнте. И Смиту было плевать на все это.

– Меня ни разу не грабили, – бармен протирал стаканы и улыбался.

– А?

– Меня ни разу не грабили, даже не обворовывали. Никаких проблем.

– Тоже мне, – пробормотал Смит.

– Это Шипе. Он приносит удачу.

Идиот! – подумал Смит и снова уставился на статуэтку. Улыбается почти как бармен, такой же пустой улыбкой. Смит не верил в каменных или каких–нибудь еще богов. Боги и бизнес не сочетались.

– Повтори! – Смит соскочил со стула и направился в туалет.

Туалет был исписан непонятными граффити. Кажется, они были даже не на испанском. Xoclan, ti coatl. Ut zetl! Huetar, Coatlicue, славься! Рядом кто–то нарисовал колибри, срубающую головы человечкам из палочек. Смит хмыкнул, застегнул ширинку. На плечи ему упала тень. Он развернулся, выхватывая «Глок».

Всего лишь подвеска на светильнике – пластиковая черная фигурка с протянутыми вперед пухлыми ручками и пустой улыбкой.

Шипе.

Поганое тут место. Смит хотел в Сан-Анжело, в реальный мир, немного кокаина, шлюха на ночь – и жизнь прекрасна.

Тощий человек в мятом лазурном костюме сидел согнувшись, рядом со стулом Смита. Повернул голову, будто зная – широченная белая улыбка с золотым зубом, жирное лицо, жирные волосы.

– Амиго, – поздоровался Рамирес, – как поживает мой обожаемый янкии? – он протянул бледную руку для пожатия, но Смит не стал отвечать.

– Я ждал целый сраный час!

– Эй, мы – мексиканцы, мы всегда опаздываем.

– Пошли, бизнес ждет.

Рамирес кивнул, ухмыляясь, оплатил счет. Золотозубая улыбка не покидала его лица. Он пропустил Смита вперед, шатаясь, как наркоман при ломке.

Улица была пустой, воняла пылью. Одинокая проститутка свистнула паре солдат, выходивших из машины, глянула на Смита, отвернулась. Главная дорога не была даже вымощена – грязь вперемешку с мусором. Смит глянул в переулки – нет ли хвостов, но там было пусто.

– У меня сегодня много хорошего для вас, Миистер Смиит, – Рамирес придержал перед ним дверь мотеля.

Неоновая вывеска сияла "PARADISA". Господи, ну и гадюшник, – подумал Смит.

Тусклые лампы освещали холл, на облезлых стенах были нелепые фетровые обои с матадорами и испанками. Толстенная, сильно накрашенная мексиканка с прической–хвостом стояла за прилавком. На полочке с сувенирами среди прочих улыбался пластиковый Шипе.

Смит скривился.

Они поднялись по лестнице, где воняло сигаретным дымом и мочой после пива. Но в комнате Рамиреса воняло еще хуже. Библия лежала на прикроватном столике, рядом с грязной постелью, из корзины для бумаг выглядывали использованные презервативы. Рамирес возился с замками чемодана, но Смит увидел единственный рисунок в комнате, рисунок на стене, картину на штукатурке – головной убор из перьев кетцаля, пухлое тело, сидит на корточках, Руки протянуты вперед, будто для объятий. Широкая, пустая улыбка.

– Шипе, – пробормотал Смит.

Рамирес глянул на стену, золотозубо улыбнулся.

– Податель Урожая, Защищающий Bерных, Бог...

– Добрых Намерений, знаю, знаю, – перебил Смит.

Пустые глаза Шипе, как и улыбка, пустые жирные ручки. Назначение такой пустоты раздражало Смита. Ему казалось, что за пустым лицом скрыто знание, что пустота просит быть заполненной.

– Он приносит удачу, Миистер Смит. Он защищает нас от врагов.

Смит моргнул. У него на несколько секунд закружилась голова, будто только что выпил рюмочку узо и сразу встал, и улыбка Шипе стала раскрытым ртом,

Смит отвернулся, ему было не очень – плохое пиво или слишком жарко. Он с отвращением глянул вниз.

– Мать твою, ты принес весь товар в таком чемодане?

– Все под контролем, кому надо, тем заплачено.

– Ты что, подкупил всех таможенников на границе?

– Нет, конечно, – Рамирес улыбнулся Шипе, – это просто buena suerte.

– Чего?

– Удача.

Смита передернуло, картина действовала ему на нервы.

– Сколько мастерпленок?

– Десять, новые лица, новые актеры и прелесть что за девочки!

Смит вез с собой сорок тысяч долларов, цена мастерпленки была от трех тысяч, но только если пленка была хорошего качества, иначе запись с нее была отвратительной. Рамирес уже подключил видеомагнитофон, который поставил на комод, и вставил первую кассету. Теперь начиналась самая нудная часть работы – просмотреть по куску из всех. Смит уселся поудобнее, вздохнул и уставился на экран.

И охренел от того, что увидел.

Вместо обычных комнат с яркими лампами, детей с отсутствующим выражением лица, лыбящихся латиносов–порноактеров и визжащих женщин, которым втыкали иглы в перетянутые ремнями груди Смит увидел черно–белые, зернистые кадры: человек выходит из машины перед складом в Сан-Анжело. Смит, своей собственной персоной, выходит! Идет по переходу в аэропорте Далласа на Форт–Уорт. Передает человеку Винчетти в ФБР деньги и список с выдуманными явками на пустой стоянке в Дель Рио.

– Ну как товар, Миистер Смит? – Рамирес сиял, сверкая золотым зубом.

– Сраный черножопый перцеед! – но прежде чем Смит потянулся к своему пистолету, у него за спиной щелкнул взведенный курок.

Смит медленно обернулся и увидел трехдюймовый "Смит–Вессон" модели 13.

– Добрый вечер, мистер Смит. Моя фамилия Петерсон, я – федеральный агент. Я арестовывая вас за неоднократные нарушения статьи 18 Свода Законов США, – тот солдат из бара. Улыбнулся пустой улыбкой. – Мистер Рамирес передал нам достаточно информации, чтобы обеспечить вам минимум тридцать лет тюремного заключения. Вы имеете право...

Слова расплывались. За агентом стоял Рамирес и хихикал. Смит не собирался сдаваться, такой срок, за детское порно, в федеральной тюрьме был равнозначен смертному приговору. Он же станет сучкой в первый же день!

Со стены, из–за плеча Петерсона, улыбался Шипе. Смит прыгнул вперед, вырывая револьвер армейским приемом. Пуля пролетела мимо, чиркнув Смита по скальпу.

Запястье агента хрустнуло, Смит перехватил револьвер и быстро всадил в грудь агента две пули. Сопляк грохнулся под Шипе, как приношение.

Рамирес кинулся ему на спину, царапаясь, кусаясь. Смит попылася сбить его локтем, неудачно. Мексиканец вгрызался ему в ухо. Револьвер упал на пол, Смит пошатнулся, вопя от боли – Рамирес сумел откусить ему правое ухо. Шипе почему–то стоял перед глазами. Смит попытался шваркнуть Рамиреса о стену, но вместо этого они вылетели в окно.

И ни черта не замедлилось. Смит и его ноша вылетели из окна, в быструю южную ночь, и грохнулись на улицу, как кирпич на пару совокупляющихся лягушек.

Хрустнуло, потом затихло. Смит скатился с Рамриеса, который смягчил его падение. Кто–то на них смотрел, сверху? Оглушенный, Смит сумел встать на ноги, смог вытащить длинный осколок стекла из подмышки и второй такой же – из живота. Кажется, Шипе действительно приносит удачу – Смит смог ничего себе не сломать при падении с третьего этажа, а Рамирес лежал и булькал проткнутыми ребрами легкими. Смит увидел какое–то движение в номере. Или ему почудилось? Может, Петерсон был не один? Смит взвел "Глок", но окно было пустым.

Хихиканье снизу. Рамирес выплюнул откушенное ухо. Несмотря на сломанный позвоночник и пробитые легкие, мексиканец глядел победителем.

– Неудачный у вас сегодня день, Миистер Смит.

– Лучше, чем у тебя, – Смит выпустил Рамиресу в голову восемь пуль из "Глока".

Череп раскололся надвое, выпуская наружу мозг. Золотозубая улыбка уставилась в небо.

Смит похромал прочь. В баре зажегся свет, люди выглядывали из окон, некоторые улыбались широченными пустыми улыбками.

В голове пульсировала боль на месте откушенного уха, Смит хватал ртом воздух, кровь лилась по ноге. Кажется, артерию перерезало или тоже легкое проткнуло. У него стало темнеть в глазах.

Но – повезло и в этот раз! В переулке стояло такси, как по заказу. Он влез в машину, на заднее сиденье, хлопнул дверью, почти теряя сознание.

– Я кровью истекаю, нужно в больницу.

Водитель повернулся, широко улыбаясь.

– No hablo Ingles, señor^[125].

Смит кое–как вытащил тысячу, швырнул водителю, попробовал на испанском:

– Hospitala! Pronto!

– Конечно, миистер.

Такси тронулось с места. Теряя сознание, Смит увидел протянутые пухлые ручки, улыбку, широкую и пустую – маленькая пластиковая куколка свисала с зеркала заднего вида.

Шипе.

* * *

Смит огляделся вокруг с высоты каталки – они привезли его в палату интенсивной терапии и стояли вокруг. Красивая темноглазая медсестра умыла его влажной марлей, другая медсестра считала его пульс.