Текст книги "Готика Белого Отребья (ЛП)"

Автор книги: Эдвард Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– За покерным домом Кори Калпа будет проходить ПУБ! Сноуи и Дон будут иметь друг друга! Вход пять долларов!

Сразу после этого заявления последовала массовая миграция болтливых деревенщин со всех концов парка на указанную территорию.

Я слишком стар для такого дерьма, – подумал Писатель, затем застонал и поднялся. С пивом в руке он поплёлся в сторону суматохи. Чтобы это ни было, он решил, что должен это увидеть, потому что видение было топливом для его творческого огня…

Когда он прибыл, его встретили хаос и безумие. В поле, за трейлером, по меньшей мере сотня щербатых ухмыляющихся сенокосцев образовала большой круг вокруг участка земли, дергаясь, толкаясь, потирая свои промежности и попивая пиво. Но не только мужчины составляли зрительскую аудиторию, так как там присутствовало немало неуклюжих женщин, одна из которых заявила:

– Я обожаю хорошую ПУБ. От этого моя киска мурлыкает.

– А я люблю передёрнуть на это! – выкрикнул какой-то мужик.

На столбах горели керосиновые факелы, один человек, сидевший впереди, продавал заранее сделанные билеты. Джeд Клэмпетт продолжал руководить происходящим из своего громкоговорителя:

– Все сюда! Никто же не хочет пропустить хорошую ПУБ!

Писатель раздраженно фыркнул и снова задал ожидаемый вопрос:

– Cэр? Что такое ПУБ?

Джeд Клэмпетт пристально посмотрел на него и ответил:

– Пиздо-Ударная Борьба, мистер. Пиздо-Ударная Борьба.

Писатель молча смотрел на него.

В центре поля стояли Сноуи и Дон, теперь они обе были голые и беспокойно переминались с ноги на ногу. Свет факелов отражался от их кожи, пышные груди покачивались в такт их движениям. Они стояли друг напротив друга, как два боксёра, ожидающие начала боя.

Как ни был бы потрясён Писатель, ему пришлось спросить:

– Так как это работает?

– Мистер, всё говорится в названии, девки по очереди хреначат друг друга в пизду, пока одна не свалится. Та, которая будет на ногах – и побеждает; она же получит половину собранных денег. Вторая половина идёт в коммерческую палату Бэктауна и распределяется между местными благотворительными организациями.

Писатель нахмурился:

– Ну, а проигравшая что-нибудь получает? Какой-нибудь утешительный приз?

– Не, все проигравшие, сэр, получают только болящую киску.

Ну, собственно, этим всё сказано.

Гул празднества перешёл в шум безумия. Сноуи расхаживала взад-вперёд, ухмыляясь своей сопернице, в то время, как Дон прыгала вверх-вниз на своих ногах (одна, конечно, была из нержавеющей стали). Искусственная нога сверкала, как молния.

Внезапно Писатель осознал всю комичность своего затруднительного положения: я наблюдаю за одноногой женщиной в соревнованиях по Пиздо-Ударной Борьбe…

В трепещущем свете факелов, под луной, едва видным на заднем плане древним лесом и всеми этими неряшливыми, разношерстными деревенщинами, бессмысленно пялившимися на пару обнаженных участников, сцена казалась поистине средневековой, словно сборище крестьян, ожидающих увидеть сожженную на костре ведьму.

Наконец Джeд Клэмпетт достал старую монету в полдоллара и крикнул:

– Сноуи, что выбираешь? – и он подбросил монетку.

– Орёл! – завопила Сноуи.

Толпа притихла. Джeд наклонился, чтобы посмотреть, что выпало.

– Орёл! Сноуи, ты первая!

Дон взмахнула рукой.

– Сука бьёт первой. Я ударю последней!

Джeд заговорил в громкоговоритель:

– Вы оба знаете правила. Если ты нарушаешь правило, тo получаешь “удар пенальти”. Если пошевелишься или попытаешься прикрыть шмоньку рукой в последнюю секунду, получишь два “пенальти”. Всё понятно, девочки?

– Да, блядь! – выкрикнула Дон. – Давай начинать уже. Это всё равно не займёт много времени.

– Ты права, жирная морда, – ответила Сноуи. – Через пару минут тебя повезут в гар-спи-тал с разбитой пиздятеной!

– Не гар-спи-тал, ты, необразованная бродяга с холмов, – с усмешкой поправила Дон. – А госпиталь.

Сноуи стиснула зубы.

– О, я отобью тебе пизду так сильно, что твоя грёбаная матка вылетит из твоего поганого рта!

– Хватит! – pявкнул Джeд. – Вы обе пожмите друг други руки, чтобы мы уже могли начать.

Обе девушки нерешительно приблизились друг к другу. Сноуи протянула руку, после чего Дон…

Куур-ХОК!

…плюнула на неё.

Сноуи улыбнулась и облизала её.

– Твоя киска будет выглядеть, как лопнувший вишнёвый пирог, когда я закончу хреначить её!

– Давай уже сделаем это!

Джeд свистнул в свисток, и представление началось…

Дон стояла, широко расставив ноги почти на ярд, уперев руки в голые бёдра и нагло ухмыляясь.

Сноуи сделала три быстрых шага вперед, и…

БУХ!

…катапультировала верхнюю часть правой ноги в голую промежность Дон. Писатель поморщился от резкого звука удара: словно груда гамбургеров упала на кафельный пол.

Толпа взревела, но Дон едва отреагировала.

– Это всё, на что ты способна? Двухлетка может пнуть сильнее, чем ты!

– Заткнись, жирнуха! Твоя очередь! – взревела Сноуи и встала в позу с расставленными ногами.

Немного неуклюже, конечно, но Дон сделала несколько быстрых размашистых шагов и…

БУ-БУХ!

…запустила свою настоящую ногу, как профессиональный футболист, в пушистый белый треугольник плоти, который являлся штаб-квартирой женственности Сноуи. На этот раз звук был похож на удар бейсбольной битой по набитому мешку. Однако, к чести её стойкости, Сноуи никак не отреагировала на жёсткий удар.

– Это что, должно было быть больно? – oна засмеялась. – Чёрт, я подумала, что кончу!

Было бы эксплуатацией читательской аудитории сообщить любые дополнительные детали ПУБ. Писатель подумал: Думаю, я могу с уверенностью сказать, что чаша моего терпения переполнена, и я, как выпускник Гарварда, НЕ БУДУ больше смотреть ни одной минуты моего первого и, я молю Бога, моего ПОСЛЕДНЕГО «соревнования по Пиздо-Ударной Борьбe», – а затем он повернулся и пошёл обратно в город, и ему показалось, что этот бесспорно уникальный звук удара, так похожий на удар бейсбольной биты по тяжелому мешку, следовал за ним до самого выхода из Бэктауна, как невидимый преследователь.

* * *

Это была одна из тех ночей, когда чувствуешь себя совершенно одиноким. Это чувство успокоило Писателя. Обратный путь пролегал мимо темных, приземистых домов с маленькими окнами, похожими на вытаращенные глаза, белые от отражения лунного света. Заметил ли он две тёмные фигуры, стоявшие на том месте, откуда он уехал на “Эль Камино”, простоявшем там двенадцать лет? Возможно, это были Дикки Кодилл и Тритт “Боллз” Коннер.

Oн слишком устал, чтобы беспокоиться об этом.

Автомастерская ДеХенцеля стояла тёмной и была закрыта в это время. Из её окна виднелся “Эль Камино” с поднятым капотом, уже почерневшим от новой краски и лака.

Теперь это моя детка, – подумал он. – Как раз то, что мне нужно: реднековский ”xот-род”^[89]…

Неужели уже так поздно? Массажный салон Джун был закрыт, как и стрип-клуб и “Перекрёсток”. Очевидно, время летит чертовски быстро, когда смотришь соревнование “по пинанию пизды”…

Тишину и покой города можно было бы назвать гробовой. Наконец, добравшись до гостиницы "Расинка", Писатель постоял немного на старомодном крыльце и вгляделся в бархатную ночь, с её светлячками и хором сверчков с цикадами. Эта спокойная, естественная красота заставила его задержаться на некоторое время, чтобы насладиться ею, как, несомненно, сделал бы Торо, Ченнинг и Олкотт. Затем, пусть и на мгновение, из его головы исчезли ужасные образы, такие как "Мертвый Дикинс", "Длинношея", "Пиздо-Ударная Борьба", а также лесной монстр в морге, психопатические мафиози, колдуны и некрофилия ради подпольной порнографии. Ароматный ветерок дул с противоположной стороны леса, заставляя Писателя глубоко дышать, улыбаясь в чудесную ночь и вспоминать, каким прекрасным может быть мир.

Затем… он вздрогнул.

Далёкий звук разрушил всю роскошь этого наслаждения, и Писателя передёрнуло. Это был пронзительный человеческий крик, доносящийся со стороны Бэктауна, а может быть, и ещё дальше, звук настолько резкий, настолько пропитанный ужасом, что он мог подумать, что нечто отвратительное проникло в горло человека и вырвало не только его сердце, но и душу.

Писатель снова вздрогнул в наступившей тишине и поспешил внутрь.

Фойе, атриум и библиотека, хоть и были ярко освещены, при этом были пусты и пугающе тихи. Никаких признаков миссис Говард за стойкой регистрации, и Портафоя не было. Хорошо… Он уже достаточно наговорился за сегодня и не нуждался больше в общении. Однако, несмотря на усталость, он знал, что не сможет заснуть, не прочитав сначала несколько страниц книги, и ни одна из немногих, которых он взял с собой, не справится с этой задачей. Естественно, он побрёл в библиотеку.

Он сразу же удобно устроился среди полок, изучая их содержимое. Хорошая книга Кафки или Шекспира вполне подошла бы, но нет, большую часть библиотеки составляли романы в мягких обложках, вестерны, кулинарные книги, всё то же, что он уже видел в первое посещение этой библиотеки. А вот и роман, – увидел он. “Дом Дика”, осуждённого “Уотергейтского грабителя” Э. Говарда Ханта^[90]. А вот ”Побережье Варваров” Нормана Мейлера^[91], возможно, самая скучная книга из когда-либо написаных. Но…

Что это?

На одной из полок на дюйм был выдвинут корешок книги. Ещё одна милая записка от моего двойника? Он почти был уверен в этом. Но, эта книга в твёрдом переплете точно была не пустой, на её корешке читалось: “Г.Ф. Лавкрафт: Жизнь”

О, Лавкрафт! – подумал Писатель. – Вот это сюрприз! Хотя Лавкрафт был академическим писателем ужасов c Род-Айленда в 20-х и 30-х годах, и при жизни не издавший ни одной своей книги, после его смерти в 1937 году, его стали называть величайшим в мире мастером фантастических рассказов. Его наиболее известные работы послужили предзнаменованием будущего, аллегориями важных вопросов, такими как научные исследования, тоталитаризм, экзистенциальная философия и социальная динамика. Он писал о не просто домах с привидениями или о ночных ужасах, а о вымысле, побуждающем к интеллектуальным постулатам. Писателю нравились многие произведения Лавкрафта, такие, например, как «Данвичиский Ужас» или «Тень над Иннсмутом», и он сразу же признал их уникальность по отношению к стандартной эскапистской литературе. На самом деле, эта книга идеально подошла бы для его комнаты сегодня вечером.

Но потом он вытащил томик и посмотрел на обложку…

Чтобы описать воздействие того, что он увидел, можно привести пример, что по ощущениям ему было похоже на то, как будто ему на голову упал потолок, и это сравнение было совершенно не преувеличено. Он пошатнулся, чуть не упал и прижал руку к сердцу.

Почему?

Потому что, на обложке книги была черно-белая фотография Г.Ф. Лавкрафта, и его лицо было идентично лицам на всех картинах в отеле, и лицу на фотографии, которую ему показал Септимус Говард, и оно обладало теми же отчетливыми чертами (длинное узкое лицо и выступающая челюсть), что и у всех членов клана Говардов.

Святые угодники, – пришло осознание. – Лавкрафта же звали ГОВАРД! Сомнений быть не могло! Первым предком мужского пола из местного клана Говардов – был сам Говард Филлипс Лавкрафт!

Писатель поднялся в свою комнату, воодушевлённый этим открытием. По пути он рассматривал картины «Лавкрафта» в рамках и сравнивал их с фотографией на книге; в коридоре наверху тоже. Это был бесспорно, совершенно бесспорно, Г.Ф. Лавкрафт.

Улыбнувшись, он посмотрел на портрет Говарда над комодом.

– Мистер Лавкрафт, полагаю. Для меня большая честь познакомиться с вашим сыном и вашими потомками.

(Вряд ли стоит упоминать, что теперь Писатель вознамерился прочитать всё, что написал Лавкрафт, изучить каждую биографическую книгу этого человека, чтобы понять, есть ли какие-либо ссылки или предположения на пребывание ГФЛ в Люнтвилле в конце 20-х годов.) Его осенило волнующее предположение: А что, если нет никаких ссылок? Что, если Лавкрафт никогда не упоминал о своём визите? Значит, я единственный человек, кто теперь это знает!

Конечно, Писатель в своём, пропитанном пивом, разуме перегибал палку. Не то чтобы Лев Толстой или Герман Мелвилл приехали в город, но всё же…

Это было круто…

Он начал мыслить абсурдными связями. Сколько раз его собственные шаги пересекались с шагами Лавкрафта? Если он вышел на улицу и прислонился к дереву, мог ли Лавкрафт сам прислониться к нему? И...

Его брови взлетели вверх, и он даже почувствовал волну в чреслах…

Если я трахну Сноуи и она забеременеет, то мой ребёнок будет иметь часть моей крови, смешанной с кровью Лавкрафта!

Эти размышления, какими бы глупыми они ни были, вызвали у Писателя улыбку. Он открыл окно, предвкушая свежий ночной воздух, но тут же вспомнил, что это окно выходит на городскую свалку. В лицо ему ударил порыв зловония, он хотел было закрыть окно, но…

Он приложил ладонь к уху и прислушался.

Вдалеке он услышал вой сирен – не греческих мифических существ, а сирен полицейских машин или машин скорой помощи. Казалось, они доносились из леса со стороны Бэктаунa, с той же стороны, откуда он слышал ужасный крик, когда входил в отель…

Может быть, сирены и крик связаны между собой?

О, но почему он задумался об этом (и почему я обременяю читателя такими отрывочными наблюдениями?)

Он закрыл окно, задыхаясь от смрада. Запах помойки заполнил комнату, поэтому он, спотыкаясь, доковылял к двери, открыл её и начал махать ею, чтобы разрядить воздух. Свет в коридоре казался тусклее, чем обычно, и как раз в этот момент громадные часы, стоящие возле лестницы, пробили три. Чёрт побери. Я надеюсь, что Сноуи и Дон уже закончили свою грандиозную “Пиздо-Ударную Борьбу”. Утром они будут смешно ходить! Но тут на лестнице появился человек со странной походкой. Это был мужчина с длинными, зачёсанными назад волосами, в отглаженных джинсах поверх ковбойских сапог и клетчатой спортивной куртке. По-видимому, он и сам выпил несколько лишних рюмок, потому что чуть не споткнулся, не говоря уже о затруднённой походке: не столько хромота, а сколько напряжение, как будто ему было неудобно сзади. Это напомнило Писателю о чём-то, но он не помнил, о чём…

Конечно, это был нe кто иной, как пастор Томми Игнатиус, и когда этот просветленный сановник веры заметил Писателя у двери, он сделал явное усилие над собой, чтобы поправить свою несчастную походку.

– Благословенной ночи тебе, брат! – поздоровался пастор. – И да воссияет свет твой пред другими и да прославит Отца Небесного!

– Xвала Господу, – ответил Писатель, который надеялся, что милосердный Cоздатель простит ему такие прегрешения, как вожделение к груди Сноуи и Дон, отказ от трезвости по ночам и участие в клипе с трупом.

– Да пребудет с тобой Бог, брат!

– И с вами тоже, – ответил Писатель.

И тогда пастор Томми улыбнулся, кивнул и пошёл к себе в комнату, почти сразу же возобновив свой мучительный шаг. Вот тогда-то Писатель и вспомнил: теперь я знаю, что мне напоминает его походка! В прошлом году, сразу после колоноскопии^[92] я шёл точно так же!

Оказалось, что добрый пастор получил сегодня вечером в массажном салоне Джун не только «Кукурузный Палец» – возможно, что-то более продвинутое, вроде «Кукурузного КУЛАКА». Кроме того, его озарило запоздалое наблюдение: когда пастор Томми проходил мимо, спереди на его джинсах торчала эрекция, которую легко можно назвать внушительной.

По крайней мере, Писатель был так благодарен судьбе, что теперь его жизнь не была ни скучной, ни заурядной, и с этой мыслью он счастливо лёг спать.

* * *

Его первая вспышка сна была не из тех, которые он когда-либо потом вспоминал с улыбкой после пробуждения. Сон начался вполне благоприятно, без каких-либо помех, и уснуть ему помогало убаюкивающее действие пива. Он начал спокойно погружаться в видения неясного спокойствия, сопровождаемого образами полных, больших голых грудей и торчащих сосков размером с жевательную резинку, когда он провалился в объятия Морфея, ребёнка Гипноса.

Звук испражнения грубо врезался ему в уши.

Сон прервался – по крайней мере, он так думал – и он сразу же проснулся и сел в постели. Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО это слышал, или мне ПОКАЗАЛОСЬ? Если последнее, прекрасно. Если первое... не так хорошо, потому что это означало бы, что он не был единственным обитателем комнаты. Он включил лампу на прикроватной тумбочке, следом и другие лампы, поморщившись от мысли o том, как нелепо он, должно быть, выглядит в своём «плоде ткацких станков», в парадной рубашке, горестно выпятившейся из-за внушительного пивного живота, и держа книгу Лавкрафта над головой, как будто её было бы достаточно в качестве оружия.

Блядь, – подумал он.

Как можно более угрожающе он ворвался в ванную, включил свет, осмотрел маленькую комнату и отдёрнул занавеску. Комната была пустой, если не считать его нелепого отражения в зеркале. Он уже собирался уйти, как…

В ванной был слабый запах, безошибочно говоривший о недавнем испражнении, и там, в унитазе, плавал один-единственный почти футовый кусок экскрементов. Вау! – подумал Писатель. – Вот это котях, я понимаю!

Более того, он был абсолютно уверен, что не “клал” его туда.

Он сразу же заподозрил двойника. Он спустил воду в унитазе, но дерьмо размером с баржу смылось только после второй промывки. Обернувшись, он увидел то, чего раньше не замечал: слова, нацарапанные на зеркале мылом. Слова были таковы:

ОТВЕТЬ НА ЗВОНОК!

– Так телефон же не звонит! – пожаловался он сам себе.

Когда он подошёл к ночному столику, зазвонил телефон. На экране высветился НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР, но он чертовски хорошо знал, кто окажется на другом конце линии. Он ответил на латыни:

– Qui est hic?^[93]

Ответ прозвучал на немецком:

– Ich bin dein Doppelgänger, scheissekopf!^[94]

Писатель ощетинился.

– Ты только что насрал в моём туалете?

– Конечно, – oтветил его собственный голос. – Когда тебе надо срать, ты же срёшь.

– И теперь, когда я подумал об этом, я вспомнил, что там даже туалетной бумаги нет. А это значит, что ты даже не вытер свою задницу! Тебя что, воспитывали лешие? Это же каким надо быть утырком, чтобы даже жопу не подтереть?

– Эй, я вытер задницу, Марсель Пруст^[95]. Занавесками. Извини, туалетной бумаги и вправду не было.

Писатель ворвался в ванную и, нахмурившись, посмотрел на безвкусные занавески на окне; они были вымазаны жирными, коричневыми полосами. Блядь!

Его злой двойник продолжил:

– Мне нужно было всё проверить, и хочу сказать тебе, что я проверил нашу новую тачку сегодня в мастерской.

– Мою новую тачку! – поправил Писатель.

– Тем не менее. Мне была нужна “Рука Славы”, она моя. И тебе нужно помнить об этом, когда наступит время мрачного вопроса o времени, тратящимся впустую.

Что? “Рука Славы”? Этот термин показался ему туманно знакомым, но он быстро вспомнил свои прошлые изучения оккультизма и колдовства. “Рукой Славы” называли отрубленную кисть осуждённого убийцы и, как утверждали, её широко применяли в оккультных ритуалах.

– Точно же. Под пассажирским сиденьем “Эль Камино” была отрезанная кисть! И, как утверждают книги, с её помощью можно отрыть любой замок, – Писатель скрипнул зубами. – И это её, очевидно, ты использовал, чтобы забраться в мою комнату и посрать, а потом ещё и занавесками подтереться!

– Да, для этого и многого другого. Помни об этом. Но, разве тебе не интересно, что ты услышал, как я хезаю, а потом не видел, как я ушёл?

Писатель обдумал полученную информацию.

– Ну, да... так, и как же ты ушёл?

– Используй своё воображение. Ты наконец узнал, что Г.Ф. Лавкрафт был первым мужчиной-основателем клана Говардов, ты можешь успокоиться и прочитать его рассказ 1933 года – «Сны в ведьмином доме».

Писатель подошёл к своему ноутбуку и немедленно заказал полное собрание сочинений Г.Ф. Лавкрафта на Kindle. Чудеса техники! Это заняло у меня целую минуту!

Вернувшись к телефону, он продолжил слушать, a его двойник продолжил:

– Ты украл “Руку Славы” из дома Крафтера, когда ты, Боллз и Дикки Кодилл ограбили его двадцать лет назад.

Писатель удивился этому заявлению. Но теперь его догадки подтвердились. Он был знаком с Дикки и Боллзом, и уже бывал в доме Крафтера. Казалось, от этого осознания он “завис” на несколько минут.

– И смотри мне, не потеряй страницу из “Kодекса Войнича”, – наставлял его двойник. – Завтра она нам пригодится.

– Завтра?

– Да, когда ты заберёшь нашу машину из мастерской, и поедешь в дом Крафтера с теми двумя девками. И да, главное, не забудь захватить лопату.

Писатель попытался осмыслить происходящее безумие в голове. Должно быть, это сон! Мне всё это снится! На прикроватной тумбочке стояла наполовину опустошенная бутылка диетической колы. Он сделал глоток, не заботясь о том, что напиток тёплый.

– Завтра я никуда не поеду, – осмелился он бросить вызов своему близнецу. – Мне нужно приступить к работе над книгой.

– Идиот.

– Прошу прощения?

– Наша книга, она закончена. “Готика Белого Отребья”. Я написал её для тебя больше двадцати лет назад.

Это было просто смешно.

– О чем ты говоришь? – сказал Писатель. – Была написана только одна страница книги. Она была извлечена из пишущей машинки, когда я потерял память. И мой редактор в конце концов прислал её мне.

– Господи, и ты ещё считаешь себя каким-то мыслителем?

– Не пойму, почему ты так говоришь?

– Если была написана одна страница, то не приходило в твою, размером с арахис, голову мысль, что, возможно, существуют и другие страницы?

– Нет, не приходила. Хоть я и не отрицаю такой возможности, но если бы они и были, то я всё равно не знаю, где их искать.

– Используй голову не только для сосания членов, – сказал двойник. – Где портье нашёл старую печатную машинку?

– Кажется, он говорил, что в кладовке.

– Точно! А теперь надень свою шапочку для мозгов. Может быть, будет логично пойти и посмотреть, что ещё есть в той кладовке?

Писателю не нравились намёки на то, что он не дедуктивен, потому что он знал, что это не так. Через несколько секунд он натянул джинсы, надел кроссовки из «Walmart» и вышел в коридор.

Неужели Портафой работает так поздно? Сомневаюсь. В конце коридора он увидел дверцу с надписью: ПОДСОБКА. Интересно, будет ли дверь открыта?

Да!

Но, на мгновение он задумался. Что он надеялся там найти? Законченную рукопись романа, написанную больше двадцати лет назад, похожую на голосовую галлюцинацию, услышанную пару минут назад по телефону?

Он открыл дверь и включил свет. Полки были забиты разными чистящими средствами, на полу стоял пылесос «Kirby», на натянутой веревке сушились полотенца. Он тут же схватил рулон туалетной бумаги, в которой так нуждался. Также, он заметил кое-что странное: отдельной стопкой стояло несколько небольших коробок, каждая из которых гласила: СИСТЕМА ХРАНЕНИЯ ПРОДУКТОВ “THERM-O-FRESH”. Эти штуки для домохозяек, чтобы вакуумировать остатки еды… Что может здесь делать целая куча этих устройств, притом явно совершенно новых, в подсобке уборщика старого отеля?

Кому какое дело, блядь? – было его ответом.

Его взгляд приковала коробка печатной бумаги марки «Eagle». Эту бумагу Писатель считал лучшей бумагой для печатных машинок. Теперь он прекрасно понимал, что в ней нет ни одного законченного романа. Это была всего лишь чистая бумага, которая в любом случае могла оказаться полезной.

Машинально он открыл коробку, посмотрел на стопку бумаги и помочился себе в штаны.

Внутри не было пустых страниц. Вместо этого там лежало, по меньшей мере, 400 отпечатанных на машинке листов, через два интервала.

Несмотря на мокрое пятно, он быстро отнес еe и туалетную бумагу обратно в свою комнату.

Заголовок на первой странице гласил:

ГОТИКA БЕЛОГО ОТРЕБЬЯ – стр. 2

Затем он пролистал всю стопку, чтобы убедиться, что каждая страница заполнена печатным текстом.

– Да ты издеваешься надо мной! – проревел он в трубку.

– Не утруждай себя чтением, – сказал двойник. Он или оно что-то ест? – Ты говённый редактор и корректор. Просто пошли книгу по почте и получи остальные два миллиона.

– Я не верю тебе! Я не собираюсь сдавать то, чего не писал! Это, наверно, чушь полная, а не книга!

– Хорошо. Тогда прочти её. Но ты зря потратишь время, и поверь мне, оно уже почти на исходе.

Не могу поверить, что веду этот нелепый разговор, – раздраженно подумал Писатель. Но… он прочёл несколько строк в середине рукописи.

– Чувак, а она, похоже, хороша…

– О, я только что так и хотел сказать, – сказал двойник в трубку телефона. – Кстати, вчера вечером в морге ты был крут. Браво!

– Был крут?

Его близнец рассмеялся.

– Когда ты тарабанил поджаренную нарколыгу. Тупица.

– Я был без сознания и действовал против своей воли!

– Конечно, конечно. Мама с папой гордились бы тобой, – и “призрак” громко рассмеялся.

Этот комментарий не понравился Писателю.

– Да я даже не помню своих родителей!

– Вспомнишь, будь уверен. Они были прекрасными людьми. Мы не могли бы просить лучших родителей и лучшего воспитания.

Теперь Писатель чувствовал себя обманутым. Он совершенно ничего не помнил о своём воспитании. Грабёж какой-то, – подумал он. Всё, что говорил ему двойник, казалось конфиденциальной информацией, от которой он, Писатель, был изолирован.

– Ты, по-видимому, много знаешь. Что ещё ты можешь рассказать?

– Сейчас не очень много. Но, вот что я могу тебе рассказать. Хочешь, я скажу тебе, кто выиграл соревнования по Пиздо-Ударной Борьбe?

– Мне плевать, кто выиграл этот грёбаный конкурс!

– И я могу с уверенностью сказать тебе, чтобы ты хорошо помнил все, что рассказал тебе старый мертвец в Бэктауне.

Сознание Писателя, казалось, поплыло.

– Септимус Говард? Но, он не умер.

– Теперь уже да. Ты же слышал сирены, не так ли? А, ебись оно. Ну, вот видишь, во всяком случае, я уже тебе кое-что да рассказал.

Вероятно, это не ложь, – предположил Писатель.

– Бедный старик. Какая у него была жизнь! Быть неизвестным сыном Г.Ф. Лавкрафта. Ему, должно быть, было почти девяносто. От чего он умер? Oт сердца? Инсульта?

– Да, сердце. Он умер от страха.

– От страха? Что его так напугало?

– Всему своё время, брат. После этого бедняга был… а, ладно, не бери в голову.

– Что после этого?

– Извини, – сказал близнец. – Пока на этом всё, мне пора…

– Нет! Подожди!

– Да, и не заставляй своего гостя ждать. Это невежливо.

Писатель нахмурился.

– Какой ещё гость. Я здесь один.

Телефон отключился, и тут же кто-то постучал в дверь.

Во имя всего Святого, в ТАКОЙ-ТО час? – Писатель не был счастлив, несмотря на то, что сегодня стал миллионером. Всё ещё в мокрых штанах он открыл дверь.

– Да?

Напротив стояла слегка полноватая, но необыкновенно привлекательная женщина лет двадцати с небольшим. Большие ярко-карие глаза затрепетали, а большие крепкие груди с темными, как у кошки, сосками смотрели на него сквозь прозрачную ночную рубашку. Взъерошенные каштановые волосы обрамляли веселое, соблазнительное лицо.

– Привет, меня зовут Джули, и я ужасно извиняюсь, что беспокою вас, но видите ли, я останавливаюсь в этом отеле иногда по делам, а в прошлом месяце я снимала эту комнату на неделю и забыла в шкафу ужасно важную вещь. Вы не против, если я…

– Пожалуйста, заходите, смотрите, – сказал Писатель, отступив на шаг.

Он не производил инвентаризацию содержимого в шкафу (фактически он и вещи свои ещё не распаковывал), однако её просьба казалась вполне безобидной. Он смотрел на её фигуру в ночнушке, когда она подошла к открытому шкафу, встала на цыпочки, протянула руку и радостно завизжала:

– Вот он, там, где я его и оставила!

Она взяла что-то с верхней полки.

Писатель не обратил на это особого внимания, потому что его внимание было приковано к крошечной татуировке у неё на бедре, которая гласила:

ТОЛСТОЛОБ ПОЙМАЕТ ТЕБЯ.

ЕСЛИ ТЫ НЕ БУДЕШЬ ОСТОРОЖЕН!

– Мисс, если позволите, что означает ваша татуировка?

Она повернулась, приняв восхитительную позу.

– Что? А, Джори? Просто бывший парень. К сожалению, оказался подонком.

Зрение Писателя изменилось, он моргнул и посмотрел снова. Татуировки, которую он видел до этого, не было. Tеперь там было:

ДЖУЛИ И ДЖОРИ НАВСИГДА!

внутри грубой формы сердца.

Он не стал говорить ей о грамматической ошибке.

Странно, – подумал он. – Слишком много пива и стрессa за один день, – решил он.

– О, я понимаю, – пробормотал он и почувствовал укол удивления, когда увидел, что она достала из шкафа. Это была коробка, как и несколько виденных им раньше, и на ней было написано: СИСТЕМА ХРАНЕНИЯ ПРОДУКТОВ “THERM-O-FRESH”.

– Я забыла ее здесь в прошлый раз. Bы – мой спаситель, – сказала она, и вдруг поцеловала его в губы. – Большое вам спасибо!

– К вашим услугам…

Она направилась к двери, но остановилась, повернулась и медленно подошла к окну и заглянула сквозь занавески.

– Это хороший номер, тихий и уютный, но…

– Действительно, – заметил он. – Вид оставляет желать лучшего.

– Клянусь, я видела огни там ночью. Неужели вы никогда не видите никаких огней?

Писатель нахмурился, услышав грамматическую катастрофу вопроса.

– Огни? Нет, боюсь, что нет. Какие ог...?

– Единственное, что мне не нравится в этой комнате, так это чёртово окно. Иногда я просыпалась поздно ночью и смотрeла в него. И я видела…

– Что?

– Ладно, неважно, что я видела, – и она бросилась – словно внезапно отвлекшись – к передней стене. – A вот и мои сладенькие!

Странность этой последней встречи не произвела на Писателя никакого впечатления. Вместо этого его взгляд был прикован к телу Джули, чей силуэт теперь был отчетливо виден по тому, как она стояла между ним и ночником. Потрясающая грудь, прекрасные бёдра и пышный пучок лобковых волос.

Но… что она делает?

Она наклонилась, разглядывая что-то на стене, пятно от воды или что-то в этом роде. Потом, словно в замедленной съёмке, она поцеловала указательный палец и прижала его к пятну.

Это пиздец, – подумал Писатель. Прежде чем он успел спросить, зачем она сделала такой странный жест, она объявила:

– Большое спасибо, сэр! Пожалуй, мне пора. О, у меня сегодня был прекрасный день! Сначала я нашла на дороге конверт с пятьюстами баксами, а теперь ещё вернула свой “Therm-o-Fresh”! Доброй вам ночи!

– Вам… Вам тоже, – пробормотал Писатель, и девушка ушла.

Естественно, вы задались вопросом, что же это за «пятно» такое, собственно, как и Писатель. Он сразу же, как она вышла, подошёл и наклонился. Да, раньше он его не замечал, но почему? Что это за пятно на стене в захудалом старом отеле? Однако теперь его охватила интрига. Он прижал палец к отметине, слегка надавил на него и обнаружил, что поверхность «поддалась». А потом… Ой… она треснула и развалилась на мелкие кусочки. Конечно же, это был тонкий слой шпаклевки, грубо закрашенный под цвет стены. Но что там под ней?

Фотография Лавкрафта смотрела с ночного столика, как Писатель вытаскивает какую-то набивку, втиснутую в отверстие в стене. Эта дыра имела окружность больше, чем серебряный доллар, в то время как «начинка» оказалась не более чем скомканной салфеткой. Человеческая натура не оставила ему другого выбора, кроме как начать копать глубже.