Текст книги "Готика Белого Отребья (ЛП)"

Автор книги: Эдвард Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Что, во имя призрака Кромвеля^[2], там ПРОИСХОДИТ?

“Там” был угол здания и два мусорных контейнера, а в пространстве, которое было между мусорными баками, похоже, завязалась самая настоящая драка. Сначала Писатель услышал:

– Я залью свой сок радости прямо в задние двери этой бродяжки! – oрал мужчина среди быстрых хлопков. – Да, сэр! Я нафарширую ее прямо в середине ее последнего меню закусок, едрён-батон!

– Выеби её, Хорейс! – pаздался ещё один радостный мужской голос.

Писатель поднял взгляд и увидел ужасную сцену, в которой 300-футовый^[3] мужчина с всклокоченными волосами насиловал 100-фунтовую^[4] блондинку, чьи обрезанные шорты были разорваны на ягодицах, а топ был сорван и засунут ей в рот, чтобы предотвратить любые возражения. Писатель, естественно, поморщился. Это было всё равно что наблюдать, как горная горилла спаривается с маленькой мартышкой. Из-под кляпа доносились рвотные позывы.

От увиденного у него закружилась голова, а потом он вспомнил, что там был ещё один человек, но быстрый взгляд указал ему на его ошибку. Там был не другой мужчина, а другие мужчины. Tрое. Каждый из них весили около 300 фунтов, и все они были с одинаковыми стрижками. Ещё Писатель заметил чертовски странную вещь. Эти четверо толстяков были абсолютно одинаковые!

Сомнений быть не могло. Даже при тусклом желтом свете фонаря он смог разглядеть, что эти четверо огромных, тучных головорезов выглядели идентично друг другу.

Тут глаза Писателя сузились, и он увидел пятого человека (никак не связанного с бандой толстяков), придавленного к земле двумя братьями, пока еще один из четверки...

Что за…?

Джинсы лежащего мужчины были спущены до колен. Он тщетно пытался вырваться из крепко держащих его рук, он орал, как будто его режут, пока одна из толстых рук не зажала ему рот, в то время как один из братьев был занят какой-то тщательной деятельностью между его ног.

– Пока мы получаем реальное удовольствие, приятель, – сказал он, – я сделаю твой день на порядок лучше!

Писатель со своей позиции не мог видеть, что делал громадный противник; что бы это ни было, оно заставляло орать жертву, как только что оскоплённую свинью. Один из братьев яростно мастурбировал прямо перед лицом лежащего мужчины. Затем тот, что торчал между ног жертвы, поднял над своей головой орудие пытки.

– Один убит, и еще один остался, – хихикнул четвертый "четверняшка", после чего вопли и удары жертвы удвоились.

Писатель прищурился, но всё же смог разглядеть загадочный инструмент…

Ореходавка?

Ошибки быть не могло; точно так же не могло быть ошибки и в том, для чего она была использована: с её помощью толстяк раздавил яички прижатого к земле человека.

Без промедления Писатель достал телефон и набрал 911, потом заметил, что он не нажал решётку. Семьсот долларов – и никакого толку! – бушевал он про себя. Он хотел крикнуть хозяину магазина, но следующее зрелище потрясло его.

Вернемся к изнасилованной блондинке: ее насильник встал, застегнул ширинку на джинсовом комбинезоне и обильно принялся поливать волосы и лицо женщины жидкостью для зажигалок.

– Не волнуйся, милая, скорее всего, это тебя не убьёт, но, едрён-батон, это будет тебе напоминать каждое утро, когда ты будешь смотреть в зеркало, почему тебе не следует продавать свои вонючие наркотики в нашем славном городке!

Женщина металась в грязи, потом встала на колени, скрестила руки в мольбе и сквозь рыдания и слёзы выдавила из себя:

– Пожалуйста, не надо! Я никогда не вернусь, клянусь! Просто отпустите меня!

– Так я и собираюсь это сделать! Причём, прямо сейчас, – пообещал мамонт, а затем щёлкнул своей “Зиппой”, и…

ПУФ!

…голова женщины вспыхнула ярким пламенем, и через мгновение её ноги понесли её через парковку, и только потом раздались нечеловеческие крики.

Один из толстяков отошёл в сторону, водя большим пальцам вверх и вниз по подтяжкам:

– Эй, мужики! Кому жареную курочку? – и четверо братьев разразились хохотом.

Глаза Писателя сузились. Он не верил в происходящее.

– Кто-нибудь, вызовите полицию! – крикнул он старику за стойкой. – На парковке произошло жестокое нападение! Какие-то негодяи только что подожгли женщине голову!

Водитель автобуса, старик за кассой и несколько посетителей рассмеялись, что ввело Писателя в ступор.

– Негодяи, – усмехнулся один из посетителей. – Они отличные малые, мистер.

– Вы, что меня не слышите? – повысил голос Писатель. – Они только что подожгли женщину и пытают мужчину на парковке! Вы обязаны немедленно позвонить в полицию!

Внезапно в помещении раздался женский голос:

– Эти четверо – братья Ларкинс, мистер. И они близнецы…

– Я и сам это вижу! – начал Писатель, повернувшись к женщине, которая заговорила; но то, что он увидел, когда обернулся, лишило его дара речи.

Высокая женщина в рабочем комбинезоне улыбнулась ему в ответ: очевидно, она только что вышла из подсобки. Её лицо было далеко от понятия “красивое”: оно было худым, а челюсть непропорционально выступала вперёд. Но больше всего его поразили её ярко-розовые глаза, вьющиеся бледно-белые волосы и гладкая белая кожа. Aльбинос. Вернее, альбинесса.

– Я…– начал он.

– Парни Ларкинс – это, так сказать, и есть наша полиция, – сказала она. – Местные копы штата, шерифы графства – все ёбанные взяточники!

– Да, мистер, – подтвердил водитель. – Здесь мы сами о себе заботимся. Так уж у нас сложилось.

Старик за прилавком утвердительно кивнул.

– Те два куска дерьма, которых проучили Ларкинсы – всего лишь парочка барыг из Пуласки. Эти грязные ублюдки прут сюда, как тараканы, пытаясь отравить наш прекрасный город своими наркотиками, чтобы наши дети потом сосали их хуи за дозу! Но, это длится недолго. И они никогда потом не возвращаются после встречи с мальчуганами Ларкинсами!

– Так и есть, Тобиас, – сказала альбинecса, глядя в окно. – Они отлично справляются со своей работой.

Это заявление, казалось, послужило приглашением для всех, потому что все находящиеся в магазине люди нетерпеливо потянулись к боковым окнам.

Писатель привстал на цыпочки и посмотрел поверх голов.

Неразличимые братья Ларкинс уже поднимали дрожащего наркоторговца на ноги, и через несколько мгновений привязали его к кольцу на мусорном контейнере, его штаны были всё ещё спущены, со лба до подбородка стекало семя одно из братьев, а его раздавленные яички уже распухли до размеров грейпфрута.

– Я не думаю, что они собираются тарабанить его в задницу, я видел в ней пивную бутылку, – сказал радостно Джо-водитель, а потом дал старику пять.

– Может быть, они собираются сделать “Хреногрызку”? – cказал кто-то ещё.

– Может быть, может быть, – сказал кто-то из покупателей, – но я вроде как надеялся на "Пиздюлятор" или на хороший, старомодный "Мёртвый Дикинс".

– Да, мужик! Я не прикалывался больше ни над чем с тех пор, как застал их за хорошим "Мёртвым Дикинсoм"!

Внезапно альбинесса оказалась прямо за спиной Писателя, положив руку ему на плечо:

– Смотри! Сейчас ты увидишь, как мы решаем свои проблемы!

Внезапное прикосновение женщины заставило Писателя вздрогнуть, и когда она прошептала ему прямо в ухо: "Bолнительно, не правда ли?" – ее длинные пальцы слегка сжали его плечи, и это вкупе с теплотой её дыхания на его шее и лёгким приятным ароматом шампуня, вызвало эрекцию в его штанах так же спонтанно, как у 16-летнего.

Из ступора его вывел очередной радостный крик какого-то покупателя:

–Ура! Блядь! “Мёртвый Дикинс”!

“Мёртвый Дикинс”? – не понял Писатель.

Тем временем зрители прижались лицами к окнам, вставали на цыпочки и радостно переговаривались, Писателю становилось всё яснее, что такое «Мёртвый Дикинс».

Один из братьев Ларкинсов заткнул жертве рот порванным топом подожженной наркоманки, в то время, как другой брат затягивал жгут у основания, сморщенного от ужаса, члена наркоторговца.

– Вы, очевидно, из города, мистер, так что не знаете, что значит «Мёртвый Дикинс», – сказал хозяин магазинчика.

– Нет, но я довольно быстро улавливаю суть, – пробубнил Писатель в ответ.

– Видите ли, они завязали вокруг его члена то, что называется «жгут Тёрнера», который, я думаю, изобрёл парень по имени Тёрнер, и они затянули его так туго, как только смогли. Через пять минут его член станет красным, а ещё через пять минут – синим, затем фиолетовым, а в конце почернеет. Его писюн сдохнет меньше чем за двадцать минут. И как только он почернеет, он начнёт гнить, и тогда его уже не спасти.

Тёрнер? – подумал Писатель. – Жгут? Господи, они наложили жгут на его пенис!

– Держу пари, он ещё и насильник, – предположил один из посетителей.

Водитель Джо согласно закивал головой:

– Надеюсь, последний кончун, который он поймал, был что надо, потому что у него их больше не будет!

– Аминь, – сказал кто-то еще.

Вся толпа снова зашлась хохотом.

– Но… Но… Но…– запинаясь, пробормотал Писатель.

– Что «но… но… но…», мистер? – oгрызнулся владелец.

– Скажите мне, пожалуйста. О какой части американской юриспруденции вы говорите, когда утверждаете, что кто-то другой не имеет те же права, что и я с вами? Например, право на надлежащую процедуру, справедливое судебное разбирательство, в соответствии с признанными правилами доказывания, допрос обвинителей, наличие коллегии присяжных, получение юридического представительства, вызов свидетелей от своего имени, обращение в вышестоящий суд? Вы же полностью игнорируете конкретные компоненты закона, которые делают нашу страну свободной. Эти двое считаются невиновными, пока их вина не доказана. Вы вообще понимаете это?

В комнате воцарилась тишина. Писатель был доволен своим красноречием и считал его кратким, умным и эффектным.

Затем владелец магазина смачно пёрднул, и в следующее мгновение все в помещении разразилась громким хохотом, последней каплей было, когда кто-то спросил:

– Что такое юриспeрденция?

Смех и последний вопрос подтолкнули его к выходу из магазина. Сдаюсь, – подумал он, положил деньги за пиво на прилавок и направился к двери. Автобус должен был скоро отходить, но он понял, что не раньше, как член наркоторговца почернеет. Единственное, на что он надеялся, так это на то, что лишь бы его конечная “цель” не была хуже, чем этa.

Альбинесса подошла к нему и схватила за руку:

– Не обращай на них внимания. Просто у нас так заведено. У горожан свои городские обычаи, у жителей холмов – свои. Поверь мне, если парни Ларкинсы говорят, что они виновны, то значит – они виновны.

Её цветочный запах шампуня снова пробудили эрекцию в его штанах.

Ради всего святого…

– Да, я понимаю. Это как в пьесе Ибсена. Я – посторонний. Я – чужак в чужой стране. Всё, чем мы являемся, всё, что нам дорого – это просто определенные элементы в той среде, в которой мы живём.

Женщина со странным лицом проигнорировала это замечание и посмотрела прямо на его промежность.

– Хотела бы я увидеть тебя снова, но, похоже, ты собираешься уехать на автобусе.

– Да, кстати, приятно было познакомиться, – сказал Писатель, его ошеломило странное очарование непривлекательной женщины и отвратительные действия, которые он видел на улице. – Меня зовут ______ __. А вас?

Её удлиненное лицо улыбнулось, a красные глаза сверкнули.

– Сноуи, Сноуи Говард^[5].

Подходящее имя. Особенно с такой белой кожей, как свежевыпавший снег...– подметил Писатель.

– Куда направляешься? – cпросила она, не отводя с него глаз.

Что со мной такое? – удивился он, забавляясь. – Я толстый старик, а она смотрит на меня, как на Тома Круза...

– Не думаю, что это далеко. Городок называется Люнтвилль.

– О, Господи! – удивлённо улыбнулась Сноуи. – Я там живу! Так что до встречи!

– Здорово. Bозможно, вы могли бы мне помочь, поскольку я ничего не знаю о городе. Где я могу снять комнату в Люнтвилле? В интернете очень мало информации о нём.

Она снова сжала его руку, настойчиво:

– Просто перейди через дорогу с автобусной остановки, и там будет мотель "Расинка". Я, кстати, тоже там живу! Разве это не совпадение?!!

– Да, точно, – сказал Писатель, всё ещё поглощённый внешностью женщины: странное, удлиненное, почти мужское лицо на столь привлекательном теле. – Большое спасибо за информацию.

– И не забудь сказать ночному портье, что ты друг Сноуи Говард, тогда получишь скидку. Видишь ли, ночной портье – моя мама!

– Огромное спасибо, Сноуи. Надеюсь, вы окажете мне честь пригласить вас куда-нибудь на ужин в обмен на вашу щедрую помощь.

– Можешь не сомневаться, что так и будет! – и вдруг она крепко обняла меня и страстно поцеловала в щёку. – Я живу в четвёртом номере, заходи, когда захочешь. До встречи! – и потом она вернулась к работе.

Писатель покинул магазин в странно приятном возбуждении. Я, выпускник Гарварда и Йеля, только что назначил свидание необразованной деревенской девице с телом, как у Ракель Уэлш в “Фантастическом путешествии”^[6] и лицом, как у Кэлвина Кулиджа^[7]. Тем не менее, он пригласил её на свидание, и он понятия не имел, делал ли он это раньше.

Вернувшись в салон, он поставил пиво на сиденье и прошёл в задний отсек, размером с гроб, который была уборной. Он был так заинтригован – в основном самим собой и своим нынешним положением – что не обратил внимания на ошеломляющий смрад внутри помещения. Его моча хлынула в алюминиевую воронку, а в голове роились вопросы. Как пройдёт его “свидание”? Каким будет его новое жильё? Как он проведёт свою первую ночь в этом почти потустороннем мире?

И закончится ли его свидание сексом?

Вскоре мочеиспускание стало затруднительным из-за нехарактерного возбуждения…

Пока он стряхивал последние капли, ему на глаза попались разные надписи и граффити, со свойственным для этого места содержанием. Нацарапанные номера телефонов, обещали оральные услуги, женские имена, которые оскорбляли и призирали, мужские имена, которые обвинялись в содомии. Из всей этой белиберды он заметил одну довольно интересную и нетипичную надпись:

B Мэйфэйр-Хаусе говорять,

бродит беременный призрак опять.

Он бушует нагишом,

и охотится с ножом.

Ты с ним шутки не шути,

a услышь – прочь беги.

Жуть, – подумал Писатель. Отрывистый стишок был неприятным, но в то же время несколько любопытным, настолько, что он почувствовал легкое восхищение; он напомнил ему Шелли или Джорджа Гордона Байрона.

Заскрежетал стартер автобуса, а потом завёлся и сам двигатель. Как только Писатель вышел из туалета, он заметил ещё одну странную надпись:

Берегись! Толстолоб идёт за тобой!

Откинувшись на спинку сиденья, Писатель вздохнул и открыл бутылку пива библиотечной открывалкой.

– Все на борт! – крикнул Джо, водитель автобуса, перекрикивал рев мотора.

Писателю нравился этот междугородний автобус, и он был уверен, что в прошлом они нравились ему тоже, несмотря на то, что он не мог вспомнить ни одной своей прежней поездки. Машина, казалось, обладала своим собственным шармом: тусклый свет, рокот мотора, мягкие вибрации. Да это идеальное место для размышлений над романом. Я чувствую себя экстатически творческим! Холодное пиво казалось идеальным компаньоном для таких размышлений.

Но здесь творчество и музы эксцентричных романистов развалились, как только автобус тронулся с парковки маленького магазина. Писатель успел заметить братьев Ларкинс, весело переговаривающихся перед несчастным молодым человеком, подвешенным к мусорному контейнеру. Хоть место преступления было слишком далеко, чтобы Писатель мог разглядеть детали, он увидел, как один из негодяев посветил фонариком в область паха жертвы.

Наверно, – подумал Писатель, сглотнув, – наверно, они ждут, когда пенис бедолаги почернеет…

Автобус поехал дальше, оставив зверство позади. “Мёртвый Дикинс”, очевидно, изобретение Южан, и, Господи, КАКОЙ вклад в общество! Какие же они чокнутые, эти Южане. Интересно, Уильям Фолкнер^[8] когда-нибудь был свидетелем убийства?

Слава Богу, ужас остался позади… или нет?

Теперь только темные леса окаймляли дорогу впереди, и глубоко в этих лесах он мог видеть крошечный трепещущий желтый огонёк, похожий на далёкое движущееся пламя. Он двигался зигзагами вдоль линии его зрения, и Писатель понял, что это могла быть только женщина, чья голова была подожжена.

Писатель откинулся на спинку сиденья с бутылкой пива, смотря прямо перед собой. Добро пожаловать, – поприветствовал он сам себя, – на великий, старый Юг…

* * *

Дальнейшие подробности, связанные с прибытием писателя в Люнтвилль, не нуждаются в подробностях. Достаточно лишь сказать, что после пятнадцати минут пути по обсаженной деревьями дороге, он приехал и сошёл с автобуса с сумками в руках. Выйдя из автобуса, он повернулся к водителю и весело сказал:

– Спасибо, что подвезли, сэр, и приятного вечера.

В слабом свете приборной доски лицо водителя казалось рыбьим.

– Это место не для вас, мистер, – сказал он, и тут дверь захлопнулась, и автобус с грохотом тронулся, подняв облако пыли с парковки, сверкавшее в свете уличных фонарей.

Это место не для меня? Вздор! Здесь все секреты моей жизни, и они ждут открытия!

Было слишком темно, чтобы разглядеть большую часть города: скудный ряд магазинов, почти все из них были закрыты в этот час – или нет? За тёмным стеклом жужжала неоновая вывеска ОТКРЫТО – очевидно, это было что-то вроде массажного салона. В конце улицы мигали неоновые огни бара, догадался Писатель. Может быть, это и есть тот самый «Перекрёсток», где он двадцать лет назад оставил солидную сумму. Но сейчас было не время выяснять это.

Быстрыми шагами он пересёк мощенную гравием дорогу, где, как и было обещано, его ждал старый мотель. Он предстал перед ним в виде ветхого трехэтажного здания, вероятно, это был плантационный дом времен Гражданской войны. Несколько стариков сидели на темном крыльце, поскрипывая в креслах-качалках и потягивая пиво. Писатель приветливо кивнул, поднимаясь на крыльцо, зная, что его оценивают. Сердечных кивков в ответ не последовало.

После того, как он прошел через освещенную тусклым светом, довольно потрёпанную, входную дверь, его встретил мрачный, обшарпанный ковер нехорошего цвета, который привел его к стойке регистрации, где…

Это БЕЗУСЛОВНО мать Сноуи!

Служащая была выше своей дочери, но в остальном представляла собой точную копию, за исключением двадцатилетней разницы в возрасте. Те же бледные вьющиеся волосы, розовые глаза, белая, как бумага, кожа, та же фигура с пышной грудью. Точно такое же длинное, узкое и смутно мужественное лицо, не говоря уже о такой же выступающей челюсти, из-за которой на её лице доминировал подбородок.

– Здравствуйте, мэм. Я хотел бы снять комнату минимум на неделю, и я друг Сноуи.

– Эта маленькая дрянь – моя дочь, – сказала женщина скрипучим голосом. – Ну, по крайней мере, вы хоть прилично выглядите и хорошо говорите, в отличие от тех, с кем она обычно якшается. Я так понимаю, вы – образованный джентльмен?

Писатель не хотел хвастаться, когда ответил:

– У меня несколько ученых степеней в Гарварде и Йеле.

– О, никогда о таких не слышала. Должно быть, какие-то общественные колледжи с Cевера, наверно…

Писатель поморщился.

– Как бы то ни было, я – Хэйзел Говард, и добро пожаловать в «Расинку», – oна положила ключ на стойку регистрации. – Ваш – шестой номер, лучший в нашем мотеле.

– Премного благодарен, мэм.

Длинное лицо женщины исказила легкая гримаса презрения, создалось такое впечатление, как будто она внимательно изучала его.

– Ну, я думаю, вы тот самый писатель, который, как я слышала, должен был приехать сюда. Вы же писатель?

Писатель был изрядно удивлён странным вопросом.

– Я действительно писатель, мэм, но совершенно не понимаю, как вы узнали о моём приезде.

Она задумчиво коснулась подбородка.

– Вы довольно забавный, я думаю, вам понравится наш город. Да, и завтра к нам приедет знаменитый телевизионный проповедник… Две знаменитости в одно время, это надо же!

Писатель ответил ошарашенно:

– Я романист-фантаст, и хоть я действительно заслужил признание критиков в литературных кругах, вряд ли могу назвать себя знаменитым. И я откровенно озадачен. Каким образом вы узнали, что я приеду к вам?

Глаза женщины затуманились, словно она пыталась что-то вспомнить, но знала, что это невозможно.

– Действительно, странно. Я знаю, что слышала это от кого-то, но не знаю, от кого…

– Как… странно, – но затем он вспомнил «злого гения».

Доктор Оффенбах? Хотя нет, она не могла знать, что я остановлюсь именно в этом отеле. Я и сам не планировал здесь останавливаться, пока не встретил Сноуи. И я уверен, что не говорил ей, что я писатель…

– А, какая разница, – сказала пышногрудая женщина, – просто ещё одна странная вещь. Как, например, много лет назад, сразу после рождения Сноуи. Я работала уборщицей в библиотеке, помню, как толкала ведро со швабрами в секцию «М», и потом – бах! Книга упала с верхней полки и ударила меня по голове.

– Надеюсь, это была не книга Миченера?^[9] – попытался пошутить Писатель.

Ответа не последовало.

– Это была всего лишь тонкая бумажная обложка. И было совсем не больно. Но в ту же секунду, как она ударила меня, в голове у меня что-то вспыхнуло, и я поняла, что мой муж – Бифф – бросил меня. И как бы то ни было, я больше никогда его не виделa.

Писатель счёл это предзнаменованием, но тут же отверг эту мысль. Однако следующий вопрос, который он задал, был вполне уместен:

– Что это была за книга?

– Книга? А, чё-eрт, простое название какое-то… «Смерть молочника», «Смерть мороженщика», или «Смерть…»

Писатель пристально посмотрел на женщину.

– Может, «Смерть коммивояжёра»?

Она щёлкнула пальцами и воскликнула:

– Да! Точно! Она!

Возможно, его отказ от предчувствия был сделан слишком поспешно.

– Как странно. Это пьеса Артура Миллера, одна из самых важных в истории Американской литературы. Исчезновение – там центральная тема, – и тут он понял, что его замечание было ужасным. – Мне очень жаль это слышать, мэм. Какое, должно быть, было ужасное время, потерять мужа сразу после рождения ребёнка.

Женщина хлопнула в ладоши и расхохоталась так резко, так громко и неистово, что Писателю стало неудобно.

– Мистер, когда этот кусок вечно бухого дерьма с вялым членом меня бросил, это был подарок свыше! Если когда-либо человек мог быть более бесполезным, чем корзина для пикника, полная дерьма опоссума, то это был он! Я так сильно веселилась в тот день, что у меня до сих пор похмелье! Че-eрт! Единственный раз, когда у этого козла был нормальный стояк, чтобы кинуть мне палку, была ночь, когда он обрюхатил меня Сноуи… а я даже не кончила тогда!

Вот это я называю избытком деталей, – подумал Писатель. Прежде чем он успел сказать что-либо ещё, Хэйзел резко поднялась на цыпочки, отчего её грудь стала ещё шире. Она посмотрела налево и крикнула:

– Портафой!

Рядом с Писателем, словно по волшебству, возник худой пожилой негр в белых манжетах, белом галстуке-бабочке, чёрных брюках и чёрном жилете.

– Проводи джентльмена в шестую комнату, – сказала она и протянула ему ключ. – Такой знаменитый писатель, как он, заслуживает комнаты с лучшим видом!

– Я... Я… не настолько знаменит, – вставил Писатель.

– Чушь, – сказала женщина. – Спасибо, что выбрали нашу гостиницу, а когда эта распутная, дрянная дочка вернётся с работы, я скажу ей, что вы здесь.

– Спасибо, было приятно познакомиться, – сказал Писатель, после чего она подмигнулa и улыбнулaсь так, что еe можно было бы назвать “скользкой”.

Высокий носильщик тащил самую тяжелую сумку Писателя; на вид ему было около восьмидесяти.

– Мистер Портафой! – встревожился Писатель. – Позвольте мне взять её.

– Я и слышать об этом не желаю, сэр. Если вам будет интересно, то я открываю двери, обслуживаю столики и ношу сумки с тех пор, как “Lucky Lindy” пересёк Атлантику.

Ближе к девяносто, – понял Писатель, когда вспомнил о Чарльзе Линдберге^[10].

– Следуйте за мной, сэр.

Прежнюю шикарность отеля можно было заметить невооружённым взглядом. Когда-то дорогой ковёр, превратился в потертую, потрепанную тряпку; обои, давным-давно бывшие элегантными и с византийским рисунком, теперь выгорели и во многих местах покрылись пятнами плесени. Писателю пришло в голову тревожное дежа-вю, но он тут же понял, что вполне мог быть здесь гостем в туманном прошлом, но он не помнил этого. И… Надеюсь, это правда, – подумал он без всякой причины. Он поднялся следом за портье по скрипучей лестнице и по своей навязчивой привычке считал каждую ступеньку, не удивляясь, что они закончились на тринадцати. Почему в столь большом мотеле нет тринадцатой комнаты, когда на большинстве лестничных площадок тринадцать ступенек? По тринадцати ступеням, ведущим к виселице, поднялся осуждённый, – зазвучал в его голове стишок. На тринадцатый день месяца, особенно по пятницам, поездки стали реже. Тайная вечеря состоялась в пятницу, и за столом сидело тринадцать человек. Чувство страха распространялось на несчастливое число на комнатах и даты, но никак на лестничные ступеньки? Писатель ещё немного поразмыслил над этим вопросом, а затем заключил: даже думать об этом – пустая трата бесконечных синаптических связей мозга, заключила бы доктор Оффенбах!

– Надеюсь, у вас была приятная поездка, сэр? – cпросил Портафой, ведя Писателя в затхлый, темный коридор.

Лампы в стиле "Carriage", торчащие из стен, освещали их продвижение, но не слишком эффективно.

– Это было действительно прекрасное, медитативное и расслабляющее путешествие, – ответил он. Eсли не брать в расчёт анальное изнасилование и поджог женщины, и последнее, но не менее важное – “Мертвого Дикинса”. Интересно, достаточно ли пришла в себя жертва, чтобы понять, что стало с его пенисом?

– Рад это слышать, сэр. И я надеюсь, что тоже самое будет и с вашим пребыванием у нас.

– Ну, мистер Портафой, у меня есть чувство неоспоримой уверенности, что так оно и будет.

Было бы преувеличением сказать, что это оптимистическое утверждение было совершенно точным.

* * *

Это был 6-й номер. У Писателя не было иного выбора, кроме как задуматься: “6”, библейское НЕСОВЕРШЕННОЕ число и обозначение зла и заблуждения... Oднако, это суеверие не могло быть более обоснованным, чем его предыдущие наблюдения о числе тринадцать, не так ли? Он не обратил на это внимание.

Однако по пути вниз по коридору, он заметил множество смутно интересных картин – в большинстве случаев таких, что большинство из них были настолько затемнены мраком, плесенью, пылью и возрастом, что были почти неразборчивы. Однако две из них – одна на лестнице, вторая ближе к его комнате в холле – содержали идентичный и гораздо более разборчивый центральный рисунок.

На них был изображён один и тот же мужчина выше пояса. В очках, с короткой стрижкой, в старомодном пиджаке и тонком галстуке. У него было бесстрастное лицо, смотрящее прямо перед собой. Самым примечательным было как раз его лицо; оно было очень длинным и узким, и у него был небольшой неправильный прикус челюсти, который приводил к выступающему подбородку.

Точно такому же, как у Сноуи и её матери, – понял Писатель. Очевидно, человек на картинах был их далёким родственником много лет назад. Картины не были ни картинами, ни фотографиями, но четкими рисунками или гравюрами. Писатель с нетерпением ждал возможности расспросить их об истории этих картин, и более того, он не мог избавиться от некоторого раздражающего знакомства лица на портретах…

Портафой провёл его в комнату, включил свет, поставил сумки и объявил:

– Bаша комната, сэр. Надеюсь, вам понравится, сэр. Жаль, что солнце село, в сумерках здесь открывается потрясающий вид.

– С нетерпением жду завтрашнего дня, мистер Портафой, – oн дал носильщику десять долларов. – Это вам. Благодарю вас.

– Вы слишком великодушны, сэр. Я к вашим услугам, сэр.

– А я – к вашим. Спокойной ночи.

– И вам, сэр, – кивнул пожилой камердинер и вышел из номера.

Какой приятный человек, – заключил Писатель. Комната, однако, была лишь чуть лучше лачуги. – Если это лучшая комната в мотеле, я бы не хотел…

Быстрый осмотр привёл его к ветхой кровати с балдахином, затянутой паутиной, маленькой кушетке цвета хмурого неба, туалетному столику и, как он был рад видеть, своего рода письменному столу. Щелчок света в ванной оставил его довольным тем, что тараканы не разбежались в разные стороны, хотя несколько мертвых плавало в унитазе. В общем, он нашёл здесь удовлетворение: идеальное пристанище для писателя-натуралиста и экзистенционального наблюдателя, – каковым он себя считал. На стене висела не очень хорошая пейзажная картина. На ней был изображён далекий горный хребет, и причём не слишком хорошо; он сказал бы, что это была покраска по номерам, но даже это не было бы таким дрянным. Затем он раздвинул вермикулированные шторы, которые, по всей видимости, когда-то были скатертями.

Захватывающий вид?

Правда, далекая линия гор обещала быть интересным зрелищем на закате, и он подозревал, что они послужили моделью для неумелого художника. Но это была просто неописуемая зазубренная громада в ночное время. Ещё более неопознаваемая громада заполнила равнину позади отеля, и что это была за громада, он разглядел практически сразу, там была большая металлическая вывеска:

ОКРУЖНАЯ СВАЛКА

ЗАКРЫТA

Какие тайны подстерегают нас в Пустоши, – подумал он чересчур позитивно, вспомнив монументальную поэму Т.С. Элиота.

Затем он повернулся, словно повинуясь какому-то невидимому влиянию…

Как все это странно!

У входной двери висел ещё один портрет, на котором был изображён тот же узколицый мужчина.

КТО этот человек? Писатель знал, что творческая сила внушения вполне может быть в игре, сочетающаяся с волнующими чувствами, вызванными пребыванием в новом и чужом месте. Но мысль не покидала его: я просто ЗНАЮ, что видел этого человека раньше, и это вовсе не связано со сходством лиц между ним, Сноуи и миссис Говард…

Это была пища для размышлений и, возможно, для нового романа… к чему он пока не испытывал желания приступать. Возможно, потом…

Выпивка поможет мне собраться с мыслями! Поэтому, освежившись в пустой ванной, он вышел из комнаты, запер её за собой и действительно отправился в таверну под названием «Перекрёсток».

* * *

Когда он зашёл в «Перекрёсток», его не поразила молния похороненных воспоминаний. Готов ли я к этому? – прозвучал странно нерешительный вопрос. Так и должно быть, но… Сейчас я готов только к пиву. Он пододвинул стул к барной стойке, за которой сидело всего несколько посетителей. Громкая музыка, громкие разговоры и шум в целом не способствовали творческому размышлению, хотя он где-то читал, что Джон Ирвинг^[11]– или это был Том Роббинс?^[12]– любил сидеть в шумных низкопробных барах и читать Шекспира, а когда какой-нибудь деревенщина начинал издеваться над ним, он быстро и умело “надирал ему задницу”. Но я не крутой парень, – напомнил себе Писатель, – и если я когда-либо и дрался с кем-то, то подозреваю, что чаще задницу надирали мне…