Текст книги "Театральный бинокль (сборник)"
Автор книги: Эдуард Русаков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)
«Нет ничего Другого... – думал сейчас Ракитин. – Человек замкнут сам в себе... прорыв невозможен. Есть только то, что есть. Быть может, горько – смиряться с этим сознанием, но расчет на любой иной вариант – ложь, лицемерие. Все законы, понятия о добре и зле, все, все – внутри человека. Быть может, нет ни в чем никакого смысла, есть лишь голая очевидность. Надо смело, спокойно и просто смотреть в глаза тому факту, что нет ничего таинственного в этом единственном мире... и ничего иного, никакой другой жизни – нет и быть не может».
Ну, ладно. Вот и парк, и широкие аллеи, и музыкальный гром репродуктора: «Листья желтые над городом кружатся!..»
Постой!
А Ракетов, Ракетов – что должен он сделать в следующей главе романа? Чем он займется? Будет ли следовать авторской воле иль проявит гордую самостоятельность?
Вдохновение – что это такое?
Ракитин никогда не испытывал вдохновения – он испытывал душную тоску, вынуждающую садиться за стол. Он – подчинялся.
Что еще осталось? Ракитин прикинул в уме.
Оставалось описать триумфальный взлет Ракетова, присуждение ему всяческих премий, восторженные письма читателей, женская навязчивая влюбленность... оставалось выразить его усталость и пресыщение, оставалось заставить его от всего отказаться... от всего-всего... от всего-всего...
19.30—...
Раков пришел с опозданием.
Ресторан «Елочка» прятался в глубине парка, в густом окружении старых сосен. И в вестибюле, и в зале было много елочек, живых, ароматных, стройненьких. В вазах почти на каждом столе стояли сосновые и еловые ветки.
Драшкинская компания оккупировала банкетный зал. Взглянув на два стыкованных стола, загроможденных вином и закусками, Раков сразу прикинул, что выпили уже минимум по два раза – лица у большинства гостей были пунцовые, и на закуски никто особенно не налегал.
Публика была солидная, отборная. Понимали друг друга с полуслова. Многие были между собой на ты, обращались друг к другу по именам, – но эта кажущаяся фамильярность легко поддавалась анализу: субординация соблюдалась при помощи интонаций, улыбок, жестов. Не с первого, конечно, но с третьего взгляда легко можно было рассортировать присутствующих по иерархическим ступенькам. Все тут были – и Коноплев, и Зайчиков, и сам Корытов...
– Евгений Петрович! Сюда! Сюда! – закричал Драшкин, увидев Ракова. – Пробирайтесь к нам, присаживайтесь со мной рядышком. А Верочка где?
– Куда ей, – усмехнулся Раков. – Последние дни догуливает.
– Ах, да! – и Драшкин хлопнул себя по лысой макушке. – Совсем забыл. Значит, скоро будем малютку обмывать... а, будем?
– Не знаю, рано загадывать, – уклонился Раков и сел на предложенное место. – Извините, что опоздал.
– Нет уж, никаких извинений, – вмешался Корытов. – Придется, Женя, наказать тебя штрафом...
– Штрафную! – подхватил Драшкин. – Штрафную!
Корытов налил Ракову полную рюмку. Раков не стал спорить, выпил. Драшкин радостно хлопнул в ладоши:
– Ай, молодец! Достойная смена!.. – и повернулся к Корытову. – Советую обратить внимание – перспективнейший молодой человек.
– Не волнуйся – уже давно обратили, – усмехнулся Корытов.
– Да я в подметки ему не гожусь! – заявил вдруг Драшкин.
– Ну-у, что ж ты себя-то чернишь... – хмыкнул Корытов, а Раков даже поморщился от явного лицемерия шефа.
– Чистая правда! Клянусь! – и Драшкин перекрестился. – Евгений Петрович далеко-о пойдет... голова у него государственная, министерская!..
– Странно вы меня хвалите, – тихо сказал Раков (но Корытов слышал). – Шутите, что ли?.. Или уж так запьянели?
– А что, заметно? – притворно испугался Драшкин. – Да вы, голубчик, меня не слушайте. Вы закусывайте, закусывайте. Вон тот салат попробуйте, который под майонезом... вкуснятина! Вам подать?
– Не надо за мной ухаживать, я не барышня, – поморщился Раков. – Сам возьму.
– Ух, какой гордый! – восхитился Драшкин. – И хохолок такой торчит – прямо петушок!..
Раков промолчал.
А Корытов, прищурившись, поглядывал то на Драшкина, то на Ракова. И Раков – перехватывал эти взгляды.
Веселье продолжалось. Некоторые, кто пободрей и помоложе, выходили в общий зал, танцевать, а группка более пожилых пела нестройным хором «Катюшу». Драшкин пил мало, боялся за сердце. Корытов пил много, но не пьянел. Привычка большого начальника. А Раков пил очень осторожно – и запьянел как раз из-за этой самой осторожности... от напряжения, что ли.
– Эй, молодой человек! – крикнул он официанту. – Есть в вашем заведении телефон?
– У нас – нет. Есть автомат – рядом с рестораном.
– Что, хотите домой позвонить? – спросил любопытный Драшкин.
– Наоборот – жена хотела.
– Беспокоится? Боится одна оставаться?
– Наоборот. Меня одного оставлять боится...
– А-а... вот как? Разве есть основания? – и Драшкин подмигнул.
– Наоборот.
– Что – наоборот?
– Все – наоборот. Извините.
Раков встал, вышел в общий зал, окунулся в грохот электрогитарной музыки («Листья желтые по городу кружатся!..») проскользнул мимо танцующих.
Кто-то тронул его за плечо.
Раков обернулся – и увидел совсем рядом, вплотную, улыбающуюся Надежду. Она была... она была просто сказочно красива: яркие карие глаза, припухшие губы, приоткрытые в приветственной улыбке, веселая челка... Кофта темно-вишневого цвета. Нежное благоухание духов.
– Ракитин, привет! – сказала Надежда. – А вы за каким столиком? Я вас что-то и не заметила.
– Простите, вы обознались, – быстро сказал Раков. – Вы меня с кем-то спутали...
– Ка-ак? – изумилась Надежда. – Не может быть... Ракитин, не надо меня разыгрывать... И голос – ваш!
– Моя фамилия – Раков, – строго сказал Раков. – Так что прошу прощения.
– Да-а?.. – Надежда никак не могла поверить. – Странно, а так похожи... прямо какая-то мистика.
– Извините, – повторил Раков, пожимая плечами.
– Нет уж, это вы меня извините, – Надежда резко отвернулась и быстро пошла к столику в дальнем конце зала.
Раков посмотрел ей вслед, поднял руку, словно хотел окликнуть, но сразу же передумал – и вяло махнул... отмахнулся.
Зашел в туалет. Когда мыл руки – увидел в зеркале за своей спиной Драшкина. Тот ему улыбнулся, вынул из кармана расческу, стал приглаживать седой венчик вокруг лысой загорелой головы. Драшкин был так мал ростом, что ему приходилось вставать на цыпочки, чтоб увидеть в зеркале свое отражение.
– У меня к вам просьба, – сердито сказал Раков. – Хоть при посторонних, пожалуйста, меня не задевайте. Зачем юродствовали перед Корытовым? Что за провокационная клоунада?
– Евгений Петрович!.. О чем ты? – Драшкин даже расческу выронил, наклонился, взял, стал отмывать под горячей водой, бормоча при этом: – Ради вас же старался... доброе слово спешу молвить – в вашу же пользу.
– Доброе слово?.. От ваших добрых слов тошно становится. Уши вянут. Разве не видели, как скривился Корытов?
– О, какой вы мнительный, – сказал Драшкин, снова начиная причесываться, подымаясь на цыпочки. – Нервный, нетерпеливый... ух, какой горячий! Вы слишком торопитесь, голубчик. А зачем? Куда? И так все знают, что вы – перспективный работник. Хорошая карьера вам обеспечена. Так что не тратьте зря нервные клетки, их всего четырнадцать миллиардов... – и Драшкин внезапно хихикнул, обрадованный собственной шуткой.
– Проклятый гном... – прошептал Раков.
– Что? – испугался почему-то Драшкин. – Как вы сказали? А за что так? Го... голубчик!.. Вы что, ненавидите меня?
– Хватит прикидываться, – сказал Раков. – Я все ваши делишки знаю. Досье имеется.
Драшкин побледнел, протрезвел, испуганно уставился на Ракова.
– За что же, голубчик? – взмолился Драшкин почти искренне. – И это вы – с вашим будущим, с вашим умом, талантом – и против меня? Зачем? Я и так скоро уйду. Зачем вам со мной сражаться-то? Стоит ли вам силы богатырские тратить на такого... гнома!.. Сами, сами сказали, сами так пошутили. Стоит ли? Я ж вам не враг. Ну, не друг, не друг, согласен... но и не враг. Я вам никто, я для вас – очередная ступенька, на которую вы шагнете для дальнейшего триумфального взлета. Зачем же со ступенькой-то сражаться, голубчик? Вы меня пугаете, ей-богу. У меня уж был один инфаркт, в прошлом году, теперь из-за вас второй будет... – и Драшкин скривил губы, чуть не плача. Полез во внутренний карман пиджака, достал стеклянную трубочку с валидолом, вытряхнул на дрожащую ладонь таблетку, сунул под язык, тяжело вздохнул. – Ох, Евгений Петрович, Евгений Петрович... грустно с вами разговаривать. После таких разговоров жить не хочется.
– Да, – кивнул Раков. – Жить не хочется – это точно.
И он вышел из туалетной комнаты. Остановился, закурил.
Почти следом за ним вышел и Драшкин.
– Пошли в зал, голубчик, – тронул он Ракова за локоть. – Зачем нам ссориться? Пошли к столу.
Голос его был просящий, улыбка робкая. И это – грозный начальник?
– Хорошо, – кивнул Раков. – Я сейчас приду. Забудьте мои злые слова... я погорячился, простите.
– Что вы, что вы! – обрадовался Драшкин. – Пустяки. И вы на меня тоже не сердитесь. Я вам еще пригожусь. А теперь пошли за стол! Цыплята наши совсем, вероятно, застыли. Если их Корытов, конечно, не сожрал!.. – и Драшкин звонко засмеялся. – Большой обжора этот Корытов... вы не знали? В прошлую субботу у меня на даче умял шестьдесят вареников! А? Нет, вы только представьте, голубчик, – шестьдесят вареников! Ну, пошли же, пошли!..
– Идите, я скоро приду. Докурю сигарету.
Драшкин ушел, пританцовывая.
Раков переждал минуты две – и тоже зашел в зал. Огляделся.
...В дальнем углу, недалеко от двери, ведущей в банкетный зал, сидели за столиком двое: Надежда и Закатов. Да, двое, только двое, точнее: вдвоем. Шампанское, коньяк, ваза с яблоками и виноградом. Закатов очень элегантен, даже усы аккуратно подстриг. Надежда бледна, чем-то расстроена. Он смотрел на них издалека, и сейчас Надежда почему-то вдруг показалась ему такой одинокой, такой сиротливо-беспомощной... как тогда, в прошлом году, когда он узнал про ее семейную трагедию. «А как же ангина?» – подумал Раков.
Он подошел к их столику.
– Добрый вечер, господа, – поздоровался шутливо. – Ничего, если я присяду?
– А, Ракитин. Привет, старик. Садись к нам... выпей. Я тут коктейль сочинил – «Моцарт и Сальери»... попробуй.
– Какой состав?
– Шампанское с синильной кислотой! – рассмеялся Закатов. – Разумеется, шучу. Да лучше попробуй. Или ты не один?
– Я не один, – сказал Раков. – Но это все равно. Хочу побыть с вами... если вы, конечно, не против.
– Ради бога, старик.
– У нас там банкет... скучища.
Надежда смотрела на него сердито, даже ноздри ее дрожали от возмущения.
– У кого – у вас? – не понял Закатов.
– Ну, у шефа моего. Юбилей. Вся контора собралась.
– Значит, не просто так? У меня тоже – повод есть, – и Закатов пригладил усы. – Новая книжка вышла, в Москве.
– Поздравляю.
– Спасибо. Ну, давай, старик, тяпнем.
– Не возражаю... Надежда, и вы пьете шампанское? Оно ведь холодное, а у вас ангина...
– Прошла моя ангина, – огрызнулась Надежда.
Раков выпил.
– Что грустишь, старина? – спросил Закатов.
– Не знаю... какое-то предчувствие... все кажется, будто что-то случится с минуты на минуту...
– Послушайте, Ракитин, – перебила Надежда. – Мне ваша недавняя шутка совсем не понравилась – так и учтите!
– Какая шутка? – не понял Закатов.
– Вздумал меня разыгрывать! – она сердито откинула челку. – Я к нему, как дура, подскочила, обрадовалась – привет, говорю, Ракитин! А он – пардон, мадам, я никакой не Ракитин. Я, видите ли, Раков.
Закатов рассмеялся:
– Ну, старушка... ловко тебя разыграли! – и привычным жестом обнял ее за плечи.
Раков закрыл глаза.
– Никакого розыгрыша не было, – сказал он глухо.
– То есть?
– Моя настоящая фамилия – Раков, – сказал Раков. – А Ракитин – мой псевдоним. Могу показать паспорт...
– Паспорт?.. Да ну-у, старик, зачем нам твой паспорт? – смеясь, отказался Закатов. – Не один ли черт? Раков, Ракитин, Петров, Иванов, Сидоров... не все ли равно? Если хочешь знать – я тоже никакой не Закатов!.. Моя настоящая фамилия – Похлебкин. Понял? А? Но это ж смешно – поэт Похлебкин!
– Грибоедов – тоже смешно, – сказала Надежда. – И Ломоносов – смешно.
– Что? – не понял Закатов. – Ну да... я и говорю – смешно. Вот я и взял псевдоним. И ты, старик, правильно сделал. Ракитин – звучит куда лучше, чем Раков.
– А я не согласна, – возразила Надежда. – Мне Раков больше нравится...
– Вы не о том... вы оба не о том говорите! – и Раков тоскливо покачал головой. – Вы совсем не так меня поняли. Даже – совсем не поняли. Я взял псевдоним вовсе не ради благозвучия.
– А зачем?
– Для конспирации, вот зачем. Я сделал это давно, лет пятнадцать назад, – когда впервые отдал стихи в «Кырскую зарю»... тогда я еще учился в мединституте. Мне было стыдно, что я пишу стихи.
– Стыдно?! – удивился Закатов. – Как это – стыдно?
– А вот так. Мне всегда было стыдно, когда я писал, сочинял, давал читать... и сейчас стыдно. Мне вообще кажется очень стыдным – Заниматься литературой. Ну, не могу я точно объяснить!.. Мне кажется, во всем этом есть что-то неприличное, ей-богу... Стыдно, и все. Будто раздеваешься при всех...
– Что за комплексы? – усомнилась Надежда. – Опять ты нас разыгрываешь?.. Что ж тут стыдного – писать стихи?
– Стихи я давно не пишу, – продолжал спокойно-отчаянно Раков. – Я понял: поэзия и ложь – синонимы. А вокруг и так слишком много вранья... Проза куда ближе к правде. Я, извините, пишу роман. Ох, как это постыдно-отвратительно звучит: «Я пишу роман»... Вот уж лет десять я его пишу. Все не могу закончить... все пишу, пишу, пишу. Нет, не пишу. Я его только сочиняю... – вот в чем мой главный стыд. Я не умею писать, никогда не буду уметь, я уж немолод – не научусь, нет терпения учиться, нет желания, нет свободы, нет воли, нет времени!..
– Старик, что ты плетешь? – испугался Закатов. – О чем ты? Ничего не могу понять!..
– Погодите. Я скажу все. Я каждый день пишу, пишу, пишу... И все это очень плохо получается. Я писать не умею, я умею только сочинять... понимаете? И мне стыдно! Во мне нет убежденности, что это вообще серьезное дело – литература. Я не верю в это, как не верю почти ни во что. И поэтому – не могу заниматься всерьез... Нет, я вижу – не смог объяснить. Я не то говорю, не то, совершенно не то!
– Может, вы пьяны? – осторожно спросила Надежда. – Или очень устали?.. Я вас совсем не узнаю.
– Да постойте же!.. Я все скажу. Дело в том, что я всегда боялся стать неудачником, – вот в чем главная причина! Поняли? Поняли, наконец? Мне казалось: быть неудачником – отвратительно... И сейчас мне тоже так кажется. Это меня и сгубило. Страх меня сгубил. Стыд. Понимаете? То есть, я с самого начала настроил себя на то, что никогда не позволю превратиться в неудачника. Никогда! И с первых моих писательских шагов я оглядывался по сторонам: не смеется ли кто? Не кажусь ли я для окружающих дурачком, простофилей, этаким бледнолицым Пьеро, получающим незримые пощечины?.. И как только я замечал что-либо подобное, я тут же отступал, убегал, прятался в кусты, маскировался, притворялся совсем другим человеком, совсем другим... Я сказал себе: что ж, если не можешь отказаться от сочинительства, запасись страховочным вариантом... вторым вариантом судьбы!
– Как это? – с трудом пытаясь понять, нахмурилась Надежда.
– А вот так. Я сказал себе: будешь вести двойную жизнь, постоянно, ежедневно, ежечасно, ежеминутно... ты должен напрячься, выдержать, не сорваться, наконец – не сойти с ума...
– И выдержал? – спросила Надежда.
– Как видите, – он жалко улыбнулся.
– Послушай, старик... зачем все это? – пожал плечами Закатов. – К чему такие хитрости? Ну и работал бы в своей конторе, писал бы свой роман. Без всяких там раздвоений... мало ли подобных примеров.
– Вы ничего не поняли! – воскликнул Раков. – Причем тут другие? Я о себе говорю, о себе, о себе! Я должен был отдаться всерьез чему-либо одному. И я знал: если б я посвятил жизнь только литературе – меня ждал бы обязательный крах.
– Почему?
– Да потому, что я с самого же начала измучился бы от сомнений. Я вам сказал: во мне никогда не было веры. Вот и пришлось сознательно идти сразу по двум путям. Расчет был простой: если не выйдет с литературой – выйдет с медициной. Так оно, кстати, и получилось.
– Вы сумасшедший... – вдруг прошептала Надежда, и шепот ее прозвучал громче окружающего шума. – Вы сами себя погубили!..
Она смотрела на него с жалостью и тревогой, а ему показалось внезапно, что она стала старше его и мудрее.
– Вы сами, вы сами!.. – повторила она.
– Почему же? – тихо удивился Раков. – Ошибаетесь... все идет, как и было задумано, все по плану, по строго выверенному плану. И потом – разве я один такой? Обычное явление. Банально, как банан... – он усмехнулся невесело. – Не надо, не надо делать из меня безумца. Гофман и Достоевский тут ни при чем... ей-богу... Все очень просто и буднично. Я не сумасшедший – наоборот. Понимаете? Наоборот: я слишком разумен. Слишком. Да вы оглянитесь – очень многие ведут двойную, тройную жизнь... и почти никто не страдает от этого! Это – главное. Почти никто не страдает... почти. Потому что иначе – трудно, очень трудно, иначе – почти невозможно. Почти. Приходится обманывать всех – друзей, соседей, начальство, сотрудников, собственную жену... приходится прятаться, маскироваться, прикрываться псевдонимом. Что ж тут странного, непонятного? Вы представьте – а если б на работе узнали, что начинающий писатель Ракитин, раз в год тискающий в газетах рассказики и статейки, сочиняющий втихаря бесконечный роман, – это и есть т о в а р и щ Р а к о в, всеми уважаемый заместитель заведующего горздравотделом? Да я бы сгорел от стыда! Надо мной бы все смеяться стали! Секретарши бы за спиной хихикали, уборщицы бы плевались... мальчишки швырялись бы в меня камнями! Да я в тот же день повесился бы! Разве это не ясно?!.. Ведь Ракитин компрометирует Ракова. Ну, ладно, другой вариант: если б я был только писателем – что тогда? – одним завистливым неудачником было бы больше, и все. Вот видите. Вот видите. А вы говорите: зачем, почему... Я все предвидел... я все заранее тщательно продумал, до мелочей... И я оказался прав. С литературой ничего не выходит, как я и предполагал, – зато я продвинулся по службе! Раков обскакал Ракитина! Скоро стану завгорздравом, и это еще не финиш... о, нет, далеко не финиш!..
– Вы сумасшедший!.. – повторила Надежда сердито. – Пытаетесь себя оправдать – и не стыдно? Не стыдно? Что вы сделали с собой? Во что вы себя превратили?
Ракитин пристально посмотрел на нее. Откуда, откуда в ней, инфантильной кокетке, капризной красавице, откуда в ней эти вопросы?..
– Значит, ты считаешь, – сказал он медленно, осторожно, – ты считаешь, что Раков – это ошибка?.. Признаешь только Ракитина?
– Да! – сказала она, и стукнула кулаком по столу. – Да! Разумеется! И ты сам это знаешь... ты сам так думаешь. Не ври, не обманывай, не обманывайся.
– Ну, наконец-то, – и он смущенно улыбнулся. – Наконец-то я дождался твоего сочувствия.
– Перестань! – она всхлипнула. – Не притворяйся, будто все хорошо... Все – плохо. И ты знаешь почему. Ох, боже мой. Такого дурака я еще не встречала.
Закатов смотрел на них подозрительно. Хмурился, трогал мизинцем усы. Ему казалось – они его разыгрывают, дразнят. Но мешать не решался.
– Ну, хорошо, – сказал Раков. – Допустим, я отдал бы всего себя литературе... ты ведь это хотела предложить? Допустим. Но, я себя знаю: я не смог бы лукавить. Ничего бы не вышло... пойми! И я все равно оказался бы неудачником. Несчастным, обиженным... а это так отвратительно!
– Вот оно что, – сказала она. – Вот в чем дело. С этого бы и начинал.
– Не упрощай! Все сложно, все вместе... несколько разных причин. Но главное – я не желал идти на хроническое самоубийство. Я не мог с открытыми глазами прыгать в пропасть. А закрывать глаза или прикидываться незрячим – не умею.
– Эх, Ракитин, – сказала Надежда. – Ракитин, Ракитин. Или как тебя – Раков? Слишком много ты думаешь о себе... вот в чем твоя беда. Слишком много ты думаешь – слишком мало ты пишешь.
– Чушь! – он даже вскочил. – Ничего не поняла! Думаешь, я оправдывался? Да я просто хотел тебе все объяснить... То, что я говорил, – не оправдание. Я ни о чем не жалею, ни о чем! Я доволен своей судьбой, мне нравится моя работа! Нравится! Все было задумано давно, все было тщательно...
– Слышала, слышала! – перебила она. – Ты очень много тут говорил, и я хорошо поняла. И мне жаль тебя... очень жаль, что ты раньше ничего не рассказывал...
Голос ее задрожал. Ракитин схватил ее руки, прижал к губам, стал торопливо целовать, бормоча что-то неразборчивое. Закатов смотрел на них молча, раскрыв изумленные глаза. Он почти не слышал их слов, не мог слышать – заглушал окружающий грохот и гвалт (совсем рядом надрывался оркестр и певица хрипато орала).
– Надежда, Надежда... – шептал Ракитин. – Как хорошо мне сейчас, Надежда!..
– Только не думай, что я тебя люблю, – сказала она, не отнимая исцелованных рук. – Не сочини чего-нибудь такого... сочинитель...
И она вдруг смущенно засмеялась.
– Что ты, что ты? – успокоил он, продолжая осыпать поцелуями ее руки. – Не бойся, не думай... я знаю – ты не любишь меня, ну и ладно... лишь бы ты понимала...
– Замолчи, – она плотно зажала его рот ладонью. – Ты слишком много говоришь. Понял? Слишком много говоришь – слишком мало пишешь.
– Да я!.. – вырвался он из-под ее ладони. – Да я каждый день!..
– Замолчи, – повторила она.
Раков прикрыл глаза.
А когда открыл – увидел рядом со столиком свою жену.
Она стояла, вероятно, уже давно – и, конечно же, видела, как он целует руки чужой женщине.
– Ах ты, господи... Ве-ера,.. – произнес он и слишком резко отнял ладони Надежды от своих губ. – Как ты здесь оказалась?
Она молчала. Стояла, расставит ноги, выпятив огромный живот, в угарном дымном полумраке, очень нелепая, дикая, экзотическая – на фоне пьяных танцующих, пьющих, галдящих, смеющихся.
– Присаживайтесь, пожалуйста! – неловко засуетился Закатов, придвигая стул. – Как раз место свободное... пожалуйста. Будто для вас приготовлено.
– Будто бы? – сказала Вера. – Будто бы – для меня?
– Вы жена Евгения Петровича? – спросила Надежда (надо же было что-то говорить!).
– Бывшая жена, – Вера продолжала стоять.
– Ну-ну, Верочка, только без истерик, – торопливо сказал Раков. – Присядь, присядь. Не стой тут... воплощенной укоризною. Сейчас я все объясню. Только не перебивай. У нас тут шел разговор о важных проблемах, и выяснилось, что Надежда – эту девушку так зовут – так вот, я обнаружил, что Надежда меня понимает... меня это так обрадовало, что я даже в шутку поцеловал ее руку!..
– Да! Да! – подтвердила Надежда. – Именно так.
– Ты целовал ее руки минут пять подряд, – глухо сказала Вера, не садясь, не меняя позы, лишь чуть раскачиваясь справа налево. – Ты поцеловал ее не меньше тридцати раз. Я видела, как ты лизал ее грязные лапы!..
– Зачем вы так?! – воскликнул Закатов.
– Вера! – и Раков рванулся к ней, вскочил со стула.
– Не трогай меня... подлец! – закричала Вера. – Не прикасайся! Мерзавец! Я знала, что ты обманываешь меня, знала, знала, знала! Придумал какой-то банкет... где твой банкет, где? Где твой Драшкин?
– Рядом, в том зале, – оживился Раков и указал на дверь банкетного зала. – Пойдем туда... пойдем? И Драшкина увидишь, и всех других...
И он потянул Веру за собой.
Но пройти туда они не успели. Дверь банкетного зала распахнулась – и оттуда вышел пьяный Драшкин в обнимку с секретаршей Любашей. Она его вела. Быть может, танцевать. Быть может, в туалет. Исполняла свои обязанности.
– Товарищ Драшкин! – воскликнул Раков. – Постойте, секундочку! Познакомьтесь – это моя жена... Вера, познакомься. Товарищ Драшкин, подтвердите, пожалуйста...
– Прочь! – воскликнул Драшкин, потом всплеснул руками и старческим голосом запел: – Листья желтые над кладбищем кружатся!.. И на гроб мой с тихим шелестом ложатся! Тру-ля-ля-ля!..
– Товарищ Драшкин... – изумленно прошептал Раков, пятясь.
– Дайте, пожалуйста, пройти, – сердито сказала Любаша. – Нашли время для деловых разговоров...
Раков и Вера отошли к столику, за которым сидели растерянные Закатов и Надежда. Вера остановилась, покачнулась, потом пристально посмотрела на Ракова.
– Ну, чего ты?.. Чего ты? – тоскливо сказал он. – Чего так смотришь? Я ведь тебе все объяснил... и Драшкина ты видела.
– Это не Драшкин... это какой-то пьянчуга. Ты врешь.
– То есть, как это – не Драшкин?.. – растерялся он. – Ну, хорошо. Пойдем, я познакомлю тебя...
– Не хочу! – перебила она.
– А к этому столику я случайно подошел... клянусь.
– Не ври! Не ври! – закричала Вера и вцепилась в его пиджак, затряслась, зашлась в крике, брызгая слюной. – Не ври мне больше! Пожалей меня... зачем ты меня мучаешь?!.. Зачем ты издеваешься надо мной?..
И она опустилась перед ним на колени.
– О, боже мой... – прошептала Надежда. – Что ж это происходит?..
– Вера! Вера! – Раков пытался поднять ее. – Вера, замолчи! Я все объясню! Ты заблуждаешься... Вера!
А она – рыдала, ловя его руки, Целуя их, хватая его за ноги, прижимаясь к нему.
– Пожалей меня!.. Пожалей... – прорывалось сквозь плач. – Ну, я ноги твои – хочешь? – буду целовать... хочешь?.. Хочешь?..
Раков с трудом поднялся, обнимая-придерживая плачущую жену.
– Извините, – обернулся он к Закатову и Надежде. – Мы должны уйти. Извините.
Закатов кивнул. Он не мог прийти в себя и осмыслить происходящее.
– До свиданья, Ракитин, – и Надежда вдруг ласково и печально ему улыбнулась. – Все утрясется... я верю.
А он обнял жену, повел ее к выходу, осторожно и с трудом пробираясь сквозь толпу танцующих.
Вера шла, как пьяная, еле волоча ноги и спотыкаясь. Иногда она что-то невнятно выкрикивала – но, к счастью, никто из веселившихся не обращал на нее внимания. Стоял дикий шум. Пьяное броуновское движение. Раков проталкивался локтями и, казалось ему, слышал со всех сторон:
– Раков! – кричали одни.
– Ракитин! – кричали другие.
Но так ему только казалось.
Наконец-то выбрались на свежий воздух.
Ночь.
Раков посмотрел на часы – около двенадцати. Огляделся: невинный днем, парк ночью казался жутким лесом: высокие сосны, пихты, густой кустарник... а верхушки деревьев шумят, колеблются от ветра.
– Подожди, – сказала Вера, задыхаясь. – Мне плохо... постой немножко...
– Вера, надо идти, – и он взял ее крепче под руку. – Пошли, уже поздно.
– Да, да, я иду...
Она шла медленно, покачиваясь и спотыкаясь.
– Вера! – он начал сердиться, и ему показалось: она дразнит его, специально медлит.
– Хорошо, хорошо, хорошо.
Раков свернул с аллеи, чтоб сократить путь, и они пошли напрямик через заросли, мимо старых сосен, продираясь сквозь кусты и мусор-валежник.
– Подожди... – Вера опять остановилась, присела на поваленный ствол. – Не могу... сейчас... нет, не могу...
– Ах, черт!... Да пошли же!
– Женюра... милый... – сказала она вдруг тихо-тихо.
Он испугался:
– Что? Что случилось?
Лицо ее – бледное, в капельках пота, рот искажен страдальческой гримасой.
– Кажется, началось...
– Кажется?! Кажется? – почему-то (от страха, что ли?) рассердился Раков и выкрикнул: – Кажется или точно? – а Ракитин внезапно подумал отстраненно: «Во всем этом есть нечто библейское – сосны, ветер, луна, мрак, звезды... и даже внезапные роды...» – а Раков опять закричал: – Кажется или точно?!
– Кажется... – прошептала она, медленно опускаясь на землю. – Не сердись... Разве ж я виновата?..
– А кто? Я виноват?! Я. что ли, по-твоему, виноват? – все так же дико и бессмысленно кричал Раков... а Ракитин склонился над ней и заплакал, не зная, что делать и как помочь.
Но Раков – знал. Он все знал и умел. Он быстро успокоился, взял себя в руки – и сделал почти все, что надо делать в подобных (не таких уж и редких) случаях.
Он всегда все знал наперед. Лишь одного не мог предвидеть – того, что завтра, даже не завтра, а сегодня, сейчас, сразу после рождения ребенка, сразу, сразу, быть может, начнется новая жизнь, и сам он станет, быть может, совсем другим человеком.
Быть может.
