Текст книги "Антология сатиры и юмора России XX века. Том 19"
Автор книги: Эдуард Успенский
Жанры:
Детская проза
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 46 страниц)
Там Мохнурка, здесь Киселев
С жахтрилем вышла история.
Люся вынула его из сумки с учебниками и положила в стол. И пошла к ребятам. А когда вошла в класс на урок, жахтриля не было.
– Кто взял жахтриль? – спросила она у Киры Тарасовой.
– Не знаю, не знаю, – сказала Кира. – Я видела здесь только фиолетовый кошелек, набитый вареньем.
– И где он?
– Его Киселев у меня выхватил.
– Эй, Киселев, отдай жахтриль!
– Нет у меня.
– Отдай, тупица.
Люся допустила ошибку. Потому что разозлилась. Киселев разозлился еще больше:
– Сама ты тупица! Брюква несчастная!
Я вижу, на третьей парте бушуют страсти, – сказала, входя, учительница Ирина Вадимовна. – Поэтому я прощу Брюкину пойти к доске.
Люся безрадостно отправилась за отметкой. Урока она не выучила.
– Если я правильно помню, – сказала Ирина Вадимовна, – мы проходили склонение числительных. Прошу просклонять «полторы бочки варенья».
Люся горестно начала:
– Именительный – кто, что? Полторы бочки варенья. Родительный – кого, чего? Полторы бочки варенья. Винительный – кого, что? Полторы бочки варенья. Творительный – кем, чем? Полторем бочкем вареньем. Предложный – о ком, о чем? О полтором бочком варенья.
«Что-то я не так делаю», – поняла Люся под конец. Потому что у нее все расплылось, появились какие-то загадочные бочкомы и полторемы.
Что такое домком, Люся знала. Это домовый комитет. А что такое бочком? Это комитет по бочкам?
– Блистательный ответ, – сказала учительница. – Я буду вам очень благодарна, если вы все это запишете на доске.
Люся стала записывать полторемы и бочкемы, Ирина Вадимовна сказала:
– Получается так, что дикий человек пришел сюда в класс и пытается изъясняться на малознакомом русском языке. «Чем вы гордитесь?» – «Полторой бочкой варенья». – «Чем, чем?» – «Полторем бочкем». Прэлестно!..
– Кто скажет, как правильно? – спросила учительница у класса. – Ну-ка, Тарасова, чем мы гордимся?
– Полторами бочками варенья.
– Спасибо. Тоже дикая девочка. Не полторами, а полутора. Неужели так трудно запомнить одно простое правило. В именительном, винительном пишем полторы. В остальных падежах мы пишем полутора. Садись, Брюкина, два.
Невеселая девочка-учительница Люся побрела на свое место. Она еще таила надежду, что Ирина Вадимовна не поставит двойку в Большой Бумажный Получальник. Но Ирина Вадимовна вписала туда эту несчастную получалку.
Более того, она еще попросила у Люси малый домашний получальник, то есть дневник, и вписала двойку туда.
Зато когда Люся вернулась за парту, она увидела в столе жахтриль.
Половина содержимого в нем была на месте, а половина была аккуратно срезана ножом. И не было самого главного – жахта. То есть косточки.
Жахт оказался очень удобной штукой. Он был каплевидной формы и скользкий. Если зажать его между пальцами и надавить посильней, он мог выскочить как из пушки и шлепнуть кого-то в лоб со страшной силой. И еще рикошетил в соседа.
– Бьем по Трофимову и в угол к Спальникову! – сказал Киселев и щелкнул косточкой.
Косточка скользнула по затылку Трофимова, изменила направление и шлепнула Спальникова в щеку, Спальников тотчас же схватил косточку, облизал ее и выстрелил в Киселева.
– Отдай! – закричала Люся Киселеву. – Отдай, а то как тресну!
– Она, видите ли, треснет! – сказал Трофимов. – Она, видите ли, хрустальная! Девочка-ваза!
– Девочка-ваза! Девочка-ваза! – подхватил Киселев. – Ваза наподобие унитаза. – И он запрятал косточку в карман.
«Ах, так! – подумала девочка-ваза. – Не буду у тебя отбирать жахтриль! Посмотрим, что выйдет».
И вот что вышло.
Шел себе Киселев из школы. Банку гуталинную гонял. Шел и радовался. Как маршал в отпуске.
Как раз автобус подъехал, двери открыл. И не надо Киселеву в автобус. И денег нет. И едет автобус в другую сторону. И все равно Киселев – прыг туда! Как хорошо проехать мимо зоопарка! И места свободные в автобусе есть. Так и приглашают.
Едет Киселев, Москву осматривает. Все ли в порядке? Все ли пешеходы идут куда надо? Все ли памятники на местах правильно стоят?
А билета Киселев не берет.
Ликует, радуется. Как маршал в отпуске.
А тут контролер появился. Откуда он возник, опытный Киселев не понял. Такое впечатление, будто он шапку-невидимку снял и сразу перед Киселевым вырос. Который в это время расслабился и за порядком в городе следил.
– Ваш билетик.
Засуетился опытный Киселев, стал по карманам шарить, на пол смотреть:
– Где-то тут он только что был.
Да контролер тоже, видно, опытный попался, бывалый:
– Был, да сплыл. В таком случае тоже штраф платят.
Ничего не нашел Киселев. И взял его контролер за руку и вывел из автобуса милиционеру сдать.
Милиционер посмотрел на Киселева и говорит:
– Давай дневник. Если есть пятерки, отпустим тебя. Если нет, придется родителей вызывать.
Но контролер не согласен:
– При чем тут родители? При чем тут пятерки? Если он без билета ехал, пусть штраф платит – три рубля.
Милиционер задумался и возразил:
– А при том, что этот молодой человек такой большой денежной бумажки и в глаза не видел. Три рубля – шутка ли! Какого они цвета?
Киселев не помнил, какого они цвета, но очень боялся сказать правильно. Тут на его счастье в кармане у него что-то как жахнет! Даже дырка сбоку получилась – брюки продырявились.
И выскочила на улицу большая черная… как бы это сказать… клякса не клякса, дырка не дырка. В общем, небольшая ночь. Местного значения. Метров на двадцать в диаметре.
Милиционер хвать Киселева за руку. Контролер – хвать.
Вся улица замерла. Машины, пешеходы и троллейбусы – все остановились.
А когда тьма рассеялась, на середине тротуара стоял контролер и держал за руку милиционера. Стоял милиционер и держал за руку контролера. А Киселева не было.
Испарился. Изжахтрился.
А три рубля, между прочим, зеленого цвета.
Междуглавие пятоеПапо-мамовское собирание в Люсиной школе
Учительница Ирина Вадимовна вела родительское собрание. Папо-мамовское собирание, говоря по-интернатски.
– В общем, если не принимать во внимание успеваемость, наши ребята учились хорошо. Что касается поведения, здесь хвастать нечем.
Спальников принес в класс будильник. На всех уроках его стал заводить.
Между прочим, когда у него спросили, откуда у него возникла такая идея, он сказал: от папы. В молодости папа с друзьями так поступали.
Они всем классом приносили в школу будильники и звенели. Я очень благодарна товарищу Спальникову-старшему за наставления сыну. Они сильно облегчают нам учебный процесс. Но мне помнится, в послевоенные годы кое у кого из детей и патроны в карманах встречались. И если товарищ Спальников найдет в своих архивах гранату, пусть он не дает ее сыну в школу. Нам здесь только противотанковых гранат не хватает.
Теперь о Карине Мариношвили. У меня такое ощущение, что она в школу ходит, как на танцы. Зато на танцы ходит, как в школу. Когда она собирается на школьный вечер, она серьезная девочка, вдумчивая и танцует на вечерах, как десятиклассница. А когда она идет на арифметику, она не готова, несобранна, уроки не учила. Единственно, что ногти накрасит и брови. И туфли наденет на высоком каблуке. Но для учебы этого мало. И если родители Карины такие обеспеченные люди, не надо это демонстрировать в школе. У девочки есть шуба. Французские сапоги. Затемненные очки на пол-лица. У нас сейчас не каждая учительница может так одеваться, как она. А о детях и говорить нечего.
Кто здесь из родителей Мариношвили?
– Из родителей никого нет. Есть из бабушек. Это я.
– Вам не кажется, что вы балуете девочку? – спросила Ирина Вадимовна. – Вы где работаете?
– В Большом театре.
– Это и заметно. Ваша внучка ходит в школу как из дома моделей. Не каждая семья может так зарабатывать. Не надо все это выставлять напоказ.
– Да я уборщицей работаю! В Большом театре полдня пыль вытираю, полдня в Торговой Палате. И еще успеваю вечернюю смену в Госплане прихватить. Там знаете как мусорят? У меня заработок небольшой.
– А почему девочка так одета?
– Она говорит: «Не купишь шубу, в школу ходить не стану. У нас все в шубах ходят. А туфли на высоком каблуке просто заставляют носить. Если каблук меньше трех сантиметров, его отламывают. Я, – говорит, – в нашей школе, как золушка. Самая неприхотливая». Поэтому я и стараюсь для внучки. И еще она говорит, что их школа показательная. Их иностранцам все время показывают. И приезжающим из других городов.
Родители остальных учеников задумались. Много неожиданного и полезного узнали они из сообщения Карининой бабушки.
Встал папа ученицы Катялушиной… То есть Кати Лушиной:
– Вам хорошо, – замахал он руками точь-в-точь как это делала его дочка, – вы на трех работах работаете. Да в таких учреждениях. А я всего лишь кандидат наук. В авиационном институте. Я за вашей Кариной не угонюсь. Где я ей, своей дочке, французские сапоги куплю? Если я их жене купить не могу.
– Недавно в ГУМе были! – раздался чей-то жаркий шепот с задней парты. – Любые размеры.
– Не подсказывайте! – сурово остановила чью-то маму Ирина Вадимовна. И продолжала собрание: – Вы просто губите вашу внучку, бабушка Мариношвили. Не надо подметать так много учреждений ради одной, даже самой лучшей ученицы. А ваша Карина к тому же и учится ужасно. Вы ее избалуете, а как она всю остальную жизнь будет жить? Без вас? Без вашей метелки?
– А меня другое волнует! – встал дедушка Киры Тарасовой. – Я чего у своей не спрошу, она мне в ответ: «Ты, дедушка, этого не поймешь». Я ее в поход зову по военным местам, она говорит: «Я люблю военные места, но только вместе со всем классом». А когда они всем классом собираются, она говорит: «А зачем, дедушка, ты нам нужен? Нам и без тебя хорошо». В общем, не наше поколение растет, чужое. Мы с таким поколением ничего не построим. Не любят они нас, не уважают и не ценят.
Потом пришла завуч Эмилия Игнатьевна. Она поставила перед родителями много задач. Родители должны были убедить детей учиться.
Должны были рассказать им, что без дисциплины и арифметики сейчас в нашей стране ничего не достигнешь. И главное, она просила приучить детей к труду.
Она очень убедительно и правильно говорила:
– Сейчас даже подсобный рабочий в овощном магазине обязан в науке разбираться, в разных микробах и бациллах.
Тут встал папа Спальникова:
– Это правильно. Вот у нас в овощном магазине недавно такая бацилла пробежала с картошкой в зубах – до сих пор разобраться не можем: то ли это картофельная крыса, то ли кто-то свою собачонку картошку воровать научил.
– Может, это кошка была с мышонком? – оторопела Эмилия Игнатьевна.
– Какое там кошка с мышонком! Другие люди эту чучелу еще раз видели. Она с соленым огурцом бегала. И уже зеленая была, как скамейка, и с рожками. В краску, наверное, вляпалась.
– Вы эту проблему с учителем зоологии обсудите! – сказала Эмилия Игнатьевна. – Только я думаю, у вас в магазине производственная дисциплина хромает. Если у вас в рабочее время всякая живность с огурцами в зубах носится.
В общем, все твердо решили, что дети воспитываются еще недостаточно хорошо. Не очень внимательно слушают учителей и родителей. Только не выяснили, кто же в этом виноват – школа или дом[3]3
Что касается меня, я считаю, что родители больше отвечают за детей Они ведь целых пять лет ребенка воспитывают до школы.
[Закрыть].
Меховая олимпиада
и меховой музыкальный фестиваль
Наконец-то воскресенье, утро.
Учительница-девочка Люся собиралась в свой интернат.
Она еще раз проверила сумку: не взяла ли она с собой какую-нибудь школьную тетрадку или, что еще хуже, дневник. Мало ли что. А вдруг там двойка есть. А интернатники случайно заметят. Нет, она не должна подрывать свой авторитет случайной неуспеваемостью. «Пусть они думают, что она круглая пятерочница.
– Мама, я пошла!
Мама оторвалась от… Если сказать: «От телевизора» – это будет одна мама. «От книг и тетрадей» – другая. Ведь сегодня воскресенье. И от чего человек отрывается, такой он и есть.
Мама оторвалась от… От чего же она оторвалась?
От коллекции марок? От микроскопа? А может, мама собирала настольную яхту?
Да нет. Она просто читала журнал. Она подняла голову и спросила:
– И надолго? И куда?
– На занятия в школу.
– Что за странная у тебя школа? – воскликнула мама. – В понедельник тебя туда не отправишь. А в воскресенье тебя как магнитом затягивает.
– Чем ты там занимаешься? – спросил отец, оторвавшись… от швейной машинки.
– Поведением и русским языком, – ответила Люся.
– Хорошо. Только приходи не поздно. В прошлый раз мы с мамой испереживались.
– Хорошо, папа.
– Или хотя бы звони! – И снова наклонил голову к столу. А потом он крикнул маме: – Все. Готова твоя машинка. Можешь шить сколько хочешь.
И машинка застрекотала на целый день: ж-ж-ж-ж-ж! тр-тр-тр!
По дороге от станции к поселку интернатники в этот раз не встречались. Встречались какие-то потрепанные взрослые. Какие-то неприкаянные типы. Наверно, друзья Темнотюра.
«Может, тут пивную палатку открыли? – подумала Люся. – Может, пивные ларьки стали выносить за черту города? Как вредное производство?»
Хорошо еще, что эти были в благодушном настроении. Нюхали цветы и улыбались.
И вот любимый поселок.
За воротами меховая мелкота неторопливо кипела. Самые активные даже прыгали на бетонный решетчатый забор навстречу Люсе и пробегали по нему несколько шагов.
Люся вошла в калитку, и на ней сразу повисли Сева Бобров, Иглосски, Бурундуковый Боря и Цоки-Цоки.
Устин Летящий в Облаках и Биби-Моки старательно улыбались в стороне, как Люся их учила. Они так сверкали зубами, будто к ним пришла врачебная зубосмотрительная комиссия. Все вместе пошли к интернату.
Дир встретил Люсю на пороге школы. Он вручил ей Главный Бумажный Получальнвк.
– Учительница Люся, зайдите ко мне после занятий. Я дам вам хендрики. В прошлый раз мы забыли в суматохе.
На его шляпе с украшениями были явные изменения. Там появились ягоды. То ли шляпная клумба постепенно давала урожай. То ли Меховой Механик украшал ее в соответствии с сезоном.
Так или иначе, Люся была рада ему, его шляпе и всем, всем, всем ученикам. Как ей хотелось, чтобы ее школьные друзья, ее бестолковый раздрызганный класс побывал здесь. Поучился бы у этих зверюшек дружелюбию и старательности.
«Обязательно приглашу сюда Киру Тарасову, – решила Люся. – Пусть свой «правдизм» преподает. Из ее правдизма такой сочинизм получится – лучше не надо».
– Хорошо, дир, я зайду. – Она обернулась к ученикам: – Прошу всех в класс.
Раздался рев начинальника.
Интернатники бросились в класс. И даже застряли в дверях.
Некоторое время они колыхались такой живой шторой, а потом провалились внутрь.
И ни стука не было, ни грохота. Если бы Люсин класс так вот вывалился из дверей, одних ботинок бы разлетелось штук двадцать. А шум был бы такой, как будто экскаватор буксует.
Ученики стояли на своих партах на передних лапах, стараясь повернуть голову в сторону Люси.
– Блюм! – сказала Люся.
Они блюмкнулись и засветились от радости. Люся осмотрела класс:
– А где Мохнурка Великолепный?
– Я здесь! – послышался голос сверху. Из Плюмбум-Чокиной дыры высунулась усатая мордочка.
– Почему ты там?
– Меня сюда Мехмех посадил. Он сказал, что от меня внизу слишком много шума.
Чем-то Мохнурка напоминал страдательного Киселева. Тот тоже вечно шумел во всех местах, и его всегда куда-то запихивали. В угол, в пустой класс, во двор подметать.
– К доске пойдет Цоки-Цоки, – сказала Люся. – Она еще ни разу не отвечала.
Цоки-Цоки вышла, глядя в пол, и тихо сказала:
– А у нас вчера комиссия была!
– Комиссия? – удивилась Люся.
– Да! Да! Да! Комиссия! – закричали интернатники. – Большая.
– Они на машине приехали. Две строгих тети и один добрый дядя.
– И что они делали? – спросила Люся.
– Можно я скажу? Можно я скажу? – закричал сверху Мохнурка. Он настолько высунулся, что висел уже только на задних лапах.
– Нет, нет! Пусть скажет Фьюалка.
Ласка поднялась из-за стола и, как всегда, коротко и толково ответила:
– Они все осмотрели. А потом ушли к Мехмеху. И там разговаривали с ним и с дядей Костей. Мы не знаем, о чем они разговаривали.
– А я знаю! – кричал Мохнурка. – Я под домик подкопался и все слышал.
– Подслушивать нельзя! – строго сказала Люся. – Это плохо и неудобно.
– Очень плохо, очень неудобно! – согласился Мохнурка. – Потому что там земля мокрая. Но все-таки можно.
– И о чем они говорили?
– Они спрашивали: кто открыл здесь звероферму? Этот интернат от цирка или от кино? Почему звери разговаривают? Может быть, это научная военная лаборатория? И все время говорили: «Дайте нам выписку из решения». И добавляли: «Надо устроить большую проверку».
– Это все очень интересно, – сказала Люся голосом любимого завуча Эмилий Игнатьевны. – И все же мы продолжим урок. Уважаемая Цоки-Цоки, напишите такое предложение: «Маленькие звери не хотят большой проверки».
Цоки-Цоки стала писать. Она прижимала уши, высовывала язык.
Всячески старалась. Вот что у нее вышло:
Маленькие звери НЕ ХОТЯТ (ХОТЯТ) БОЛЬШОЙ ПРОВЕРКИ.
Люся спросила:
– Почему слова «маленькие звери» написаны маленькими буквами?
– Они же маленькие.
– А почему «не хотят (хотят)»?
– Потому что все-таки немножко хотят. Интересно – что такое большая проверка?
– Хорошо. А теперь напиши такое предложение: «Котик, кот и котище построили домик, дом и домище».
Цоки нацарапала на доске слова «котик», «кот» и «КОТИЩе» разных размеров. Такие, как «домик», «дом» и «ДОМИЩе». По нарастающей.
– Так я и думала, – сказала Люся. – Дети… то есть звери… то есть дорогие интернатники, запомните одно грамматическое правило: «В русском языке все слова пишутся в одном размере».
Это правило она придумала на ходу.
Вошел дир и внес блюдо с кочерыжками. Интернатники помчались хватать их. Сверху ссыпался Мохнурка в черных очках и захрумкал капустой.
А Плюмбум-Чоки не вылезал.
– Почему Плюмбум-Чоки не берет кочерыжку? – спросила Люся. – Он что, заболел?
– Нет, – ответил дир. – Он ест только эвкалиптовые листья. И ничего другого.
– У нас в аптеках они бывают.
– Купите, пожалуйста, для нас, – попросил Меховой Механик. – Чтобы у нас был запас.
Бурундуковый Боря потянул Люсю за руку:
– Девочка Люся, девочка Люся, давайте устраивать игры на свежем кислороде.
– Давайте, – согласилась Люся. – Мы устроим большие спортивные соревнования.
Она вытолкала интернатников на участок:
– Внимание! Внимание! Прошу всех построиться. Сейчас у нас будет небольшая осенняя олимпиада. Мы узнаем, кто самый ловкий.
Люся приказала интернатникам строиться по росту. Это было очень сложно для них. Потому что они никак не понимали – кому стоять впереди, кому сзади.
– Ну и что, что ты выше! Зато я старше.
– А у меня в большой разлинованной Хвалюндии ни одной плохой получалки нет.
– При чем тут твои получалки? Главное – рост!
– А я вон какой большой стал. Смотри.
– Ты на кирпич залез. Это не считается.
Впервые Люся поняла, что они могут разговаривать и на каком-то другом языке. Потому что у них иногда проскакивали отдельные трескучие слова и даже целые скрипучие предложения. В азарте, раньше такого не было.
– Я тебя сейчас как тресну палкой! Вот ты и узнаешь, кто выше, – говорил Иглосски Боброву.
– Девочка Люся! Девочка Люся! – кричал Мохнурка. – А уши считаются?
Цоки-Цоки вон какая маленькая, а уши у нее до неба!
Наконец Люся выполнила эту сложную работу. Впереди стояли рослые интернатники и интернатницы: Биби-Моки, Устин Летящий в Облаках, Снежная Королева. В середине были Фьюалка, Кара-Кусек и Сева Бобров. В конце скакала всякая мелкота: Мохнурка, Цоки-Цоки, Иглосски и Бурундуковый Боря.
– Сначала мы будем прыгать в длину, – сказала Люся. – Вот здесь дорожка для разбега. А прыгать будем сюда. Это яма для прыжков. Только надо ее немного вскопать.
Интернатники смотрели на Люсю, как солдаты на генерала во время парада.
– Милый Устин, – попросила она. – Принесите лопату. Мы взрыхлим землю, чтобы малыши мягко шлепались.
– Зачем лопатка? – возразил Устин. – Мы сейчас лапами взрыхлим.
Интернатники бросились на яму, как на врага. И заработали лапами, так что песок во все стороны посыпался. Через минуту площадка для приземления была взрыхлена и просеяна, как хороший огород у мичуринцев-юннатов.
– Прекрасно! – сказала Люся. – Начинаем прыжки. Первым прыгает самый маленький – Мохнурка Великолепный.
– Но Мохнурки не было.
– Где Мохнурка? – спросила Люся.
– Он в яме, – ответил Иглосски. – Землю взрыхляет. Он еще не вылез.
И точно – из песка вынырнул на поверхность Мохнурка. И очумело посмотрел по сторонам.
– Он решил, что будут прыжки в глубину! – сказал Снежная Королева.
Все засмеялись. А Мохнурка вылез, сел на песок и вдруг заплакал.
Ты чего?
– Я очки потерял!
Интернатники бросились к яме и стали ее рассматривать. Очков не было.
– У тебя есть запасные? – спросила Люся.
– Нет! – рыдал Мохнурка. – Это совсем последние были.
Кара-Кусек отозвал в сторону Снежную Королеву. И они стали шептаться.
– Мы знаем, что делать, – сказал тушканчик. – Нужно принести нюхоскоп.
– Пусть Биби-Моки принесет! – добавил горностай. Биби-Моки, не торопясь, пошла за нюхоскопом. Все стояли, как почетный караул.
Вот Биби-Моки вернулась. Установила штатив. Сначала направила трубу на Мохнурку, понюхала его, а потом на яму. И стала по яме водить.
– Здесь, – сказала она. Мохнурка ринулся в то место, куда была направлена труба, и стал рыть землю. Секунда – и вылетели прекрасные черные очки.
Батюшки! Сейчас они плюхнутся на кирпичную дорожку! Разобьются!
Но тут неярко сверкнула молния, и Фьюалка приземлилась с другой стороны ямы с очками в лапе.
Биби-Моки не спеша понесла штатив в ночевальню. А Люся сказала строго:
– Продолжаем занятия. Первым будет прыгать Иглосски.
Ежик разбежался, и прыгнул. Он приземлился совсем рядом с доской.
Плюхнулся, накрывшись дребезжащими иголками. Люся вбила колышек в землю рядом с его рекордом.
Зверюшки переживали и радовались. И очень серьезно прыгали.
Прыгнул Бурундуковый Боря, Сева Бобров и другие юные спортсмены.
Немного они обошли ежика Иглосски. Но вот очередь дошла до Кара-Кусека. Он разбегаться не стал. Взял и сиганул с места через все рекорды и колышки прямо к забору, огораживающему участок.
– Девочка Люся, а можно еще раз прыгнуть?
– Давай, скачи! – сказала Люся.
Кара-Кусек как скакнет! Как перелетит через забор! И повис на соседской яблоне.
Долго снимали чемпиона с дерева.
Потом провели соревнования по бегу. Бегали на сто метров и обратно. Победил Устин Летящий в Облаках. По дороге он уронил свой пояс с пистолетом. Остановился, поднял его, вернулся, отдал Люсе и снова помчался. И все равно прибежал раньше всех.
Проводить соревнования при столь разносторонних способностях спортсменов было немыслимо трудно.
Еще бы! Кара-Кусек скачет, как кузнечик. Предлагает прыгать через яблоню или на крышу. Сева Бобров зовет в воду. Давайте, мол, плавать и нырять. Мохнурка желает нырять в песок и хочет бегать стометровку под землей.
Иглосски предлагает проводить соревнования по нюханию. Закопать какую-нибудь тухлянку около станции и отыскивать без нюхоскопа.
А Биби-Моки уговаривает всех меряться силой: брать ворота, поднимать и перетаскивать в разные стороны.
Она подняла ворота и утащила их на тридцать метров. И грохнулась вместе с ними. Обратно ворота несли всем классом. И на место устанавливали.
Тут пошел дождь. Мокрый[4]4
Разве можно сказать про дождик «мокрый»? Можно. Особенно в сырой день. Все и без того мокрое. И каждая капелька, попав на человека, расползается по нему большой и холодной кляксой.
[Закрыть] и холодный. Олимпиада прекратилась. И радостные звери потащили Люсю в спальню.
Они уселись на кроватях и болтали ногами.
– Давайте играть в жмурки! – предложила Люся.
– А как это? – спросил Сева Бобров.
– Надо тому, кто водит, завязать глаза. И он всех остальных будет ловить. Давай мы начнем с тебя.
– Давайте, девочка-учительница!
Завязывать глаза Севе было очень неудобно. Все повязки скатывались у него на затылок. Поэтому ему просто надели на голову Люсин школьный мешок для обуви. Все остальные интернатники рассыпались по комнате.
Люся повернула Севу вокруг оси:
Ходи, ходи по пятам,
Ходи здесь, ходи там.
Если налетишь на шкаф,
Значит, будешь ты не прав.
Люся подбежала к подоконнику и забралась на него с ногами.
Интернатники кинулись врассыпную, как воробьи от кошки.
Сева уверенно прошел мимо кроватей и тумбочек. Подошел к окну и взял Люсю за руку. Будто ни в каком мешке и не сидел.
– Как ты меня так быстро отыскал?
– Я тебя унюхал.
– Мы уже умеем чуять! – сказала белочка Цоки-Цоки. – Нам же надо не только глаза завязывать. Надо еще нос!
– Надо затыкалки принести! – закричал известный окурочник Кара-Кусек. – Там на помойке у забора их сколько хочешь. Ими бутылки затыкают.
– Не будем мы ничего на помойке собирать, – сказала Люся. – Давайте я буду водить. Я нюхать не умею.
Она сама засунулась в мешок. Покрутилась и начала поиски.
Люся двигалась по спальне, натыкалась на кровати. Вокруг была тишина. Будто интернатники растворились в воздухе. Они не топали ногами, не задевали вещи, не хихикали и не дышали.
Люся минут пять ходила от одной стены до другой. Но пространство просеивалось сквозь руки, а интернатников не было.
– Эй, – сказала завязанная Люся. – Есть кто? Тихо. Никто не ответил.
– Я так не играю! – сказала Люся. – Вы куда-то ушли.
Люся сняла повязку. Все меховые ученики были в комнате. Они просто расступались перед ней, как туман. Двигались ловко и бесшумно.
Мохнурка сидел под кроватью.
– Чего же вы не отвечаете, что вы здесь? – спросила Люся.
– Мы ответим, а ты как прыгнешь! – сказал Мохнурка. – И поймаешь нас.
Люся осмотрелась:
– А где Кара-Кусек?
– Вот он, – сказала Цоки-Цоки. – Видите, на окне сидит.
Под потолком, на карнизе, прижался к стене тушканчик.
– Мне трудно с вами играть, – сказала Люся.
Малышня снова повисла на ней:
– Давайте что-нибудь рисовать!
– Читать сказки!
– Давайте прыгать на потолок!
Люся задумалась.
– Давайте вот что сделаем. Давайте устроим танцы. У вас есть музыка?
– Ура! – завопили интернатники. – У нас есть музыка!
– А танцы, это что? Что это такое?
– Сейчас узнаете, – ответила Люся. – Сдвигайте кровати в одну сторону. Чтобы было место. И тащите сюда вашу музыку.
Меховые ребята быстро составили все кровати в угол. И тумбочки тоже.
Бурундуковый Боря подергал Люсю за юбку:
– Нашу музыку сюда тащить не надо. Она уже здесь.
– Где здесь?
– Здесь, здесь. Иглосски здесь, Цоки-Цоки здесь, Устин здесь. Они – наша музыка. Только Плюмбум-Чоки нет.
– Вот и тащите его сюда.
Мохнурка сразу повел в атаку нескольких интернатников: Фьюалку, Устина, Снежную Королеву и Севу Боброва. Они бесшумно скрылись. А через две минуты так же бесшумно появились. Только их все время разбрасывало в разные стороны или стягивало вместе. Потому что они несли Плюмбум-Чоки в сиреневых трусищах. А он, тоже бесшумно, бушевал и сопротивлялся.
– Плюмбум-Чоки, разве ты не хочешь к нам? – спросила Люся.
– Ккккк вамк кхочу! – проскрипел Чоки. – А они ксказали, кчто кбудут ккктанцы. Кккк ктанцам я кне кхочу.
Он, наверно, думал, что танцы – это какие-то иностранцы: американцы, испанцы… в общем, танцы – жители Тании.
– Танцы – это когда парами кружатся под музыку! – объяснила Люся Плюмбуму.
– Значит, у нас будет кружильный праздник! – захлопала в ладоши Цоки-Цоки. – Ура!
Она принесла из чулана барабан и села на стул. Другие оркестранты тоже принесли стулья и поставили перед собой стойки с нотами. А инструментов у них не было.
Все они были важные и напоминали оркестр из басни Крылова. Так и хотелось сказать:
Однажды белка, волк, ежонок
И Плюмбум, то есть медвежонок,
А также муравьед
Задумали сыграть квартет.
Биби-Моки топнула ногой несколько раз, задавая ритм, Цоки-Цоки застучала на барабане, а Устин взвыл, как будто он труба. И полилась непривычная, но очень трогающая музыка.
Иглосски выскочил вперед, стал приплясывать и греметь иголками.
При этом Плюмбум-Чоки как-то странно скрипел и тикал. Но очень музыкально. А Биби-Моки пела как саксофон.
Так весело получалось, что нельзя было устоять на месте. Люся и вся меховая братия задвигались, закачались.
Танец становился все веселее и быстрее. Все неожиданней.
Кара-Кусек от восторга стал прыгать с передних лап на задние. Мохнурка катался по комнате колесом. А Снежная Королева прыгал на стенку, прилипал там под потолком и отлетал обратно.
И все подвывали в такт музыке.
Дверь распахнулась. В комнату вплыла матушка Зюм-Зюм с белым платочком, как будто ансамбль «Березка» приехал. И все еще больше завеселились.
Сева Бобров выскочил на середину комнаты и запел:
Сева, Сева, Сева, Сева.
Сева, Сева – молодец!
Он победоносно на всех посмотрел, застеснялся и убежал. Тогда вышел вперед Бурундуковый Боря и тоже запел:
Боря, Боря, Боря, Боря!
Боря, Боря – молодец!
В оркестре наступила пауза, и Боря ретировался. Ежик Иглосски выступил из оркестра и, клацая иголками, прошелся перед интернатниками, напевая:
И Иглосски, и Иглосски!
И Иглосски – молодец!
Не выдержал и хулиганистый Кара-Кусек. Он стал прыгать вверх, переворачиваться в воздухе, прилипать ногами к потолку… При этом он выкрикивал:
А уж, а уж, а уж
Кара-Кусек лучше всех!
На этих не совсем воспитательных словах в ночевальню вошел Мехмех:
– Милостивые интернатники! Вы так развеселились, что скоро дом сломаете. Пора обедать!
Интернатники притормозили. Радостно загалдели и посыпались бесшумно по лестнице вниз. Туда, на первый этаж, где была кухня и столовая.
– Девочка Люся, зайдите ко мне в кабинет, – попросил директор.
В кабинете у него был какой-то здоровенный мужчина. Добродушный и на редкость спокойный.
– Здравствуйте, – сказала ему Люся.
– Здравствуйте, – слегка поклонился он.
Это наш снабженец и рабочий кухни, – сказал дир. – Дядя Костя Сергеенко. А это учительница Люся.
Дядя Костя протянул руку. Она была как совковая лопата. На ней мог запросто танцевать Иглосски.
– Я хочу рассчитаться, – продолжал дир. – Вот ваши хендрики, дядя Костя. За половину месяца.
Он протянул дяде Косте два прозрачных полиэтиленовых пакета. В пакетах были какие-то разноцветные корешки и самые яркие травки. А
снаружи на каждом пакете был нарисован сочный красный крест.
– Распишитесь, дядя Костя.
Дядя Костя взял карандаш двумя пальцами, как берут швейную иглу, и что-то вышил на разлинованном листе бумаги.
– А это ваши хендрики, девочка Люся.
Люсе тоже дали два пластмассовых пакета. И она тоже расписалась.
Дядя Костя вышел из кабинета. И было видно в окно, как он выкатывал с участка большую тележку на резиновом ходу.
– У него мать болеет, – сказал дир. – Ему очень нужны хендрики.
Дир помолчал, а потом сказал:
Девочка Люся, нам срочно требуются эвкалиптовые листья, чтобы кормить Плюмбум-Чоки.
– Да, я постараюсь их купить, – ответила Люся.
– И еще. Вы обещали с папой поговорить про комиссию. Они нас замучили. Все спрашивают: «Кто вас открыл?», «Где выписка из решения?», «Покажите места общего пользования», «По какой программе у вас идут занятия?». Мы им все рассказываем, а потом, когда они уезжают, мы им вслед включаем забыванты на всю мощь. Они отъедут на два километра и снова возвращаются. И спрашивают: «Кто вас открыл?», «Где выписка из решения?».
