Текст книги "Поединок. Выпуск 10"

Автор книги: Эдуард Хруцкий

Соавторы: Виктор Пронин,Алексей Новиков-Прибой,Анатолий Степанов,Николай Черкашин,Борис Можаев,Сергей Диковский,Юрий Авдеенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 31 страниц)

2

– Заявления о преступлениях могут быть письменные и устные. Устные заявления заносятся следователем в составленный им по этому поводу «Протокол заявления», который подписывается заявителем и следователем, – профессор, щупленький и седой, остановился у стола, посмотрел на аудиторию, дернул редкой рыженькой бородкой. – Студентка Иванова, повторите, что я сказал…

Лада встала. Смотрела на профессора. Силилась что-то сказать. Но не могла произнести ни одного слова, не потому, что плохо слушала. А потому, что разучилась говорить. Тогда она замычала, как это делают глухонемые… И проснулась…

За окном скорбно серел рассвет. Мокрое от дождя стекло казалось заплаканным. Ветки акации темнели неподвижно, словно нарисованные углем. Лада вылезла из-под одеяла, нащупала шлепанцы. Пошла к серванту, на котором лежали ее ручные часы.

Было половина пятого утра. Она поняла, что без снотворного теперь не уснет. А снотворное принимать глупо, так как в девять уже нужно быть на службе.

Выпив на кухне Пепси-колы, она взяла из книжного шкафа том Монтеня, раскрыла на главе «О сне» и легла в постель. Она думала найти в книге разъяснения о смысле и природе снов. Но французский философ-гуманист ограничился пересказом исторических случаев с участием Александра Великого, Катона, императора Августа. Это было, конечно, интересно, однако совсем не то, что желала узнать Лада. Тогда она раскрыла главу «О возрасте», потому что после того, как ей исполнилось двадцать семь, вопрос этот ей стал не безразличен.

«Иногда первым уступает старости тело, – читала Лада, – иногда душа. Я видел достаточно примеров, когда мозг ослабевал раньше, чем желудок или ноги. И это зло тем опаснее, что оно менее заметно для страдающего и проявляется не так открыто. Вот почему я и сетую не на то, что законы слишком долго не освобождают нас от дел и обязанностей, а на то, что они слишком поздно допускают нас к ним».

Без двадцати восемь позвонил прокурор Потапов. Говорил тихо и сипло:

– Я вас не разбудил, Лада Борисовна?

– Нет, нет, Игнатий Федотович. Я жаворонок.

– Везучая вы. А я сова. Для меня утренний подъем настоящая пытка.

– Делайте зарядку, – посоветовала Лада, удивляясь неожиданному звонку.

– Делаю, – ответил Потапов. После паузы сказал: – Лада Борисовна, извините, что звоню домой. Заболел я.

– Ой, – вырвалось у Лады.

– Весной меня всегда одолевает ангина с температурой.

– Это плохо, – сказала Лада. И добавила: – Это очень плохо.

– Чего уж хорошего, – вздохнул Потапов. – Лада Борисовна, на вас обрушивается еще одно дело. Вчера приблизительно в промежутке между шестью и шестью сорока минутами вечера на двадцать третьем километре Приморского шоссе имело место дорожно-транспортное происшествие. Разбилась машина «Жигули». Водитель Артем Петрович Сорокалет, тридцати пяти лет, женат, имеет двух детей, скончался полчаса назад в городской больнице, не приходя в сознание. Есть три серьезных обстоятельства, которые вам следует учесть сразу. Первое, Сорокалет профессиональный таксист. Стаж работы двадцать лет. Второе. Не пьющий. И в данном случае медики алкоголя в организме не обнаружили. Третье, со слов жены можно понять, что Сорокалет возвращался в город от своей сестры, которая живет в поселке Ахмедова Щель. Значит, он ехал по правой стороне шоссе, вдоль скалы. Каким образом опытного водителя могло вынести на встречную полосу – это очень серьезный, а может быть, самый главный вопрос. Вы меня слышите, Лада Борисовна?

– Слышу.

– Я хорошо помню ваше выступление на партийном собрании, где вы сетовали, что вас, молодых следователей, недооценивают, не поручают серьезных дел, заставляют заниматься пустяками. И ваши коллеги-ровесники вам еще аплодировали…

– Но ведь дорожно-транспортные происшествия…

– Не нашей подследственности, вы хотели сказать? Но закон, как известно, разрешает прокурору признать необходимым предварительное следствие по любому делу, если он считает, что государственные интересы требуют этого. Не так ли? Давайте приступайте к первоначальным следственным действиям. Соответствующее постановление я вынес. Чует мое стариковское сердце, дело это не простое. Вы меня слышите?

– Да, да, Игнатий Федотович.

– Лада Борисовна, вам нужно связаться с инспектором ГАИ Крюковым. Место происшествия осмотрено, но я советую побывать там, чтобы самой все увидеть. После заехать в Ахмедову Щель, уточнить у сестры Сорокалета время, когда он от нее уехал.

– Хорошо.

– Надзор за следствием буду осуществлять я. Звоните мне домой. Всего доброго.

3

Заместитель начальника отделения по службе майор Кузьмин, человек душевно сухой и неприветливый, смотрел на инспектора Крюкова тяжелым, немигающим взглядом, точно Крюков совершил какой-то неблаговидный проступок и заслуживает самого сурового наказания. Однако старший лейтенант Крюков не чувствовал за собой вины. Стоял спокойно, смотрел честно, с достоинством.

Кузьмин разочарованно опустил глаза. Собрался было говорить, даже шевельнул губами. Но тут в кабинет ворвался инспектор, ведавший вопросами техники и связи, капитан Симонович, размахивая руками, закричал:

– Это черт знает что! Опять партия раций поступила некомплектно… Я же не господь бог, как я могу обеспечить…

– Одну минутку, капитан, – словно голосуя, поднял правую руку Кузьмин. – Старший лейтенант Крюков, дорожно-транспортным происшествием на двадцать третьем километре Приморского шоссе поручено заниматься следователю прокуратуры Ивановой. В девять пятнадцать вам надлежит быть у прокуратуры. Поедете со следователем на место происшествия. Вопросы есть?

– Нет.

– Выполняйте.

…Моросил дождь. Выскакивая из автобуса, люди прикрывались зонтиками, набрасывали капюшоны плащей. Пахло сыростью, цветущей акацией, бензином. За высоким деревянным забором, где шло строительство гостиницы, гудел кран. На заборе была приклеена большая афиша, извещающая о том, что сегодня в Доме культуры моряков выступает куплетист-пародист Илья Вышеградский и дрессированные голуби под руководством Алены Сидоровой.

«Почему дрессированные голуби? – с досадой подумал Крюков, садясь в машину. – Ну львы, тигры… А голуби. Чушь какая-то. В наш город приезжают только одни халтурщики».

Это решительное заключение почему-то успокоило его. Сняло с души неприятный осадок, появившийся после общения с заместителем начальника по службе. Даже погода не казалась ему теперь такой паршивой. Хотя выросший здесь, на Черноморском побережье, он хорошо знал, как бывают богаты занудливыми, недельными дождями местные весны, когда в болото превращается земля, а от сырости плачут даже стены. Тогда хочется кричать со стоном: «Какой же это юг? Какой же это курорт?»

Но море и в непогоду оставалось морем, большим, серьезным. Крюков любил его с самого детства и гордился этой своей любовью.

Мать Крюкова, бухгалтер по профессии, человек, который, казалось бы, должен жить прежде всего цифрами, преклонялась перед морем, говорила сыну:

– Море – это чудо. Мы живем рядом с чудом. Люди знают об этом. Завидуют нам. Потому и наезжает их сюда летом тьма-тьмущая.

Летом действительно количество приезжих в три, в четыре раза превышало число местных жителей. Курортный сезон приносил с собой заботы и хлопоты. Хватало их на долю автоинспекции.

Мать говорила:

– У всех моих подруг дети как дети. И работа у них как работа. От и до. А у тебя… Круглые сутки ни сна, ни отдыха… И мне покоя нет. А с моим сердцем, сам знаешь, врачи только и твердят о покое.

«Покой нам только снится», – вспомнил много раз слышанную фразу Крюков. И затормозил у здания прокуратуры.

Серое двухэтажное, оно стояло в глубине дворика, огороженного чугунной решеткой. В центре дворика рос старый, развесистый платан. У платана стояла облезшая скамейка. Размокшая газета лежала на скамейке справа, ближе к краю.

Поскольку указание Кузьмина было конкретным и четким: «В девять пятнадцать вам надлежит быть у прокуратуры», – Крюков решил ожидать следователя в машине.

Часы показывали девять тринадцать.

Через две минуты из прокуратуры вышла высокая молодая женщина в голубом плаще. Обогнула платан. Подошла к машине. Кинула взгляд на номер. Открыла дверку. Села рядом с Крюковым на переднее сиденье. Сбросила капюшон. Волосы солнечно блеснули на фоне блеклой обшивки салона. Женщина повернула лицо в сторону Крюкова. И тот почувствовал легкое головокружение, потому что такого красивого следователя видел первый раз в жизни.

– Следователь Иванова Лада Борисовна. А вас как зовут?

– Леша, – тихо ответил Крюков.

– Алексей… – снисходительно улыбнулась Лада. – А отчество?

Крюкову не понравилась такая ее улыбка. Он насупился. И брови его сошлись на переносице:

– Инспектор Крюков Алексей Иванович.

– Поехали, товарищ инспектор, – сказала Лада и откинулась на спинку сиденья.

Ехали молча. Следователь не проявила абсолютно никакого интереса к инспектору, и Крюков пожалел, что на серьезные должности назначают вот таких красулек. «Чья-нибудь жена или дочка, – решил он, подавив мучительное желание взглянуть на нее. – Интересно, какая она в профиль?»

Когда вырвались из города, дорога потянулась в горы. Слева внизу стальным диском разворачивалось море. Черные корабли вдали были похожи на спичечные коробки.

– Остановите, – внезапно попросила Лада. – Я пересяду на заднее сиденье.

Крюков вначале не понял причину просьбы. Вернее, отнес эти причину на свой счет – не хочет следователь сидеть рядом с ним. Но, когда Лада пересела и прильнула к левому окну, Крюков догадался: она любуется морем.

– Вы нездешняя, – твердо сказал он.

– Я москвичка, – мягко и доброжелательно ответила Лада.

– Тогда понятно, – кивнул Крюков. – Море с такой высоты совсем другое, чем внизу. Любуйтесь… Скоро поворот.

Действительно, не прошло и двух минут, как шоссе круто вильнуло вправо, забелело серпантином между зазеленевших кустарников и мрачных, обкусанных скал. Дождь прекратился. Густой пар цвета молока тихо поднимался над лощиной.

Лада смежила ресницы. В глазах ее по-прежнему полыхало море. Стальное, круглое…

Машина плавно подкатила к бордюру, остановилась.

– Это здесь, – сказал Крюков не поворачиваясь.

Лада вышла на дорогу, инспектор последовал за ней. Воздух на шоссе был душный и влажный, словно в оранжерее. Лощина оставалась подернутой туманом.

– Вот остатки эмали, – Крюков показал рукой на бордюр, влажный и белый, по ребру которого, точно азбука морзе, разливались красные точки и тире.

– Ясно, – сказала Лада. Хотя на самом деле ей было не ясно ничего. Наоборот, она испытывала чувство растерянности, пусть еще маленькое, но все равно повязывающее ее, как ноша или обуза. – Я прочитала протокол осмотра. Но, знаете, лучше один раз увидеть, чем… Ваша машина стояла здесь?

– Да, здесь, – Крюков подробно доложил о красном пятне, о ливне. – Отсюда я спускался вниз к «Жигуленку».

В душе Лада была довольна тем, что место происшествия уже осмотрено. Нет, она ничего не забыла из того, чему ее учили в институте. Она помнила, что, прибыв на место, ей необходимо проверить, организована ли его охрана, и, если этого не сделано, организовать; выяснить, не нуждаются ли пострадавшие в неотложной медицинской помощи, и принять меры к ее оказанию; удалить всех лиц, не имеющих отношения к происшествию; путем краткого устного опроса очевидцев получить основные сведения о случившемся; выяснить, какие изменения на месте произошли с момента происшествия до приезда следователя и какие действия были предприняты за это время работниками милиции. Она хорошо знала, что, не повреждая следов и не изменяя обстановки, ей следует обойти территорию с тем, чтобы составить общее представление об основных следах и примерных границах происшествия. Она знала еще и многое другое… Но она не знала, как сегодня, сейчас, вот здесь, на двадцать третьем километре Приморского шоссе, ей удалось бы применить свои знания на практике. Место не нуждалось в охране, пострадавший в милицейской помощи, посторонних лиц на дороге не было.

– Спуститесь вниз? – спросил Крюков.

– Обязательно.

Когда они снова поднялись на шоссе, Лада все еще была в растерянности.

Поколебавшись, где-то боясь уронить свой авторитет, Лада все же спросила Крюкова, что он думает об этом деле.

– Дело – глушняк, – ответил инспектор Крюков и по-мальчишески щелкнул языком.

– Как понять? – строго посмотрела на него Лада.

– Слышали, в обиходе есть такое выражение: «Глухой номер».

– А… Слышала. – Она продолжала пристально, не моргая, смотреть на инспектора. Взгляд ее был, конечно, напряженным и, быть может, нарочитым. Но именно благодаря этому напряжению и возможной нарочитости к ней возвращались уверенность и сила.

– Сорокалет профессиональный таксист. Чтобы профессионал вылетел через этот бордюр в пропасть, должна существовать хотя бы одна из трех причин. Техническая неисправность автомобиля. Скажем, отказ рулевого управления, тормозов. Помеха на полосе. Внезапное появление человека. Или машина, идущая навстречу, внезапно вышла на его полосу.

– Разве так бывает?

– Чаще, чем можно думать. Шофер встречной машины мог быть в нетрезвом состоянии. И все дела… Во всяком случае, туман скоро рассеется. К концу дня вы будете иметь результат технической экспертизы.

– Понятно, – Лада глубоко вздохнула, перевела взгляд на гору, которая стояла за лощиной. Лицо ее стало розовым и свежим, точно она умылась холодной водой. – Однако вы говорили о трех причинах.

– Третья причина. Да, да, да… Ею может быть внезапная смерть за рулем от инфаркта или инсульта. Но к случаю с Сорокалетом это не относится. Он умер в больнице от полученных травм. Да и когда я попытался извлечь его из машины, он пришел в сознание…

– Он что-нибудь говорил? – резко повернув голову, спросила Лада.

Крюков замялся:

– Возможно, выражение «пришел в сознание» не очень точно определяет состояние Сорокалета. Вначале я увидел пострадавшего бездыханным. Но вдруг он открыл глаза, посмотрел на меня и, видимо, в бреду произнес слово.

– Какое?

– Кардинал.

– Вы уверены, что он произнес именно это слово? Может, он произнес слово капитан, или кардан, или люминал…

– Нет, нет… Он произнес это слово ясно, членораздельно. Достаточно громко. Он вложил все силы в это слово. И тут же вновь потерял сознание.

– Ахмедова Щель далеко? – спросила Лада.

– Нет. Километров десять.

– Поехали.

4

Сестра Сорокалета Надежда Петровна, заплаканная и взвинченная, смотрела на Ладу и Крюкова с такой неприязнью, будто они лично были виновны в гибели ее брата. За окном кабинета начальника отдела кадров расстилалась небольшая, зажатая домами площадь, на которой стояли совхозные машины и лошадь с телегой. Сам начальник, худой и лысый, с крупным изогнутым носом, сидел за своим столом, старательно заполнял какой-то формуляр. Лада считала, что начальник мог бы покинуть свой кабинет на четверть часа. Оставить их одних. Но он этого не сделал. И присутствие его сковывало Ладу, мешало ей работать.

Женщины сидели на стульях в углу, у журнального столика. Крюков стоял возле вешалки, заложив руки за спину.

– Мой главный вопрос очень прост, – мягко и даже сердечно сказала Лада. – Надежда Петровна, вы можете назвать время, когда Артем Петрович Сорокалет уехал от вас?

– Вечером, – неприветливо ответила Надежда Петровна. Глаза у нее были черные, красивые. Взгляд тяжелый.

– Не могли бы вы указать время конкретнее?

– Нет. Я на часы не смотрела.

– Совсем не смотрели?

– Совсем. Я и сейчас не знаю, сколько времени. Может, десять, одиннадцать… Я пришла с работы, а Артем и муж мой чай пьют…

Надежда Петровна умолкла. Всем видом своим она показывала, что разговор ей этот неприятен, как неприятны и люди, приехавшие из города. В листке по учету кадров Лада прочитала, что Надежда Петровна Сорокалет, 1948 года рождения, уроженка города Ростова-на-Дону, русская, образование среднее. Замужем. Муж, Гольцев Леонид Маркович, работает в совхозе комендантом общежития. Надежда Петровна тоже работает в совхозе – бухгалтером.

– С какой целью приезжал к вам брат? – терпеливо спросила Лада.

– За картошкой, – быстро ответила Надежда Петровна. Пояснила: – У меня свой дом и при доме погреб. Артем запасал осенью картошку, капусту. Свежую капусту и бочку квашеной. И все хранил в моем погребе.

– Артем Петрович часто к вам приезжал?

– Два, три раза в месяц.

– В субботу, воскресенье?

– Нет. В разные дни. Как выпадала смена. Таксисты работают в воскресенье и по праздникам.

– А последний раз… Я имею в виду, до вчерашнего приезда он давно был?

– Нет. В прошлую пятницу… Я очень удивилась, что ему вновь потребовалась картошка.

– Много он взял?

– Полмешка. Положил в багажник и уехал…

Лада переглянулась с Крюковым. Во взгляде инспектора проступило недоумение.

– Так, – сказала Лада. – Значит, ваш брат Артем Петрович Сорокалет вчера приезжал к вам. Взял полмешка картошки и уехал. Время точно назвать вы не можете?

– Не могу, – облегченно кивнула Надежда Петровна.

– Если желаете, – выпрямился в кресле начальник отдела кадров, – можно пригласить супруга Надежды Петровны Гольцева. Леонид Маркович – человек собранный, серьезный. Уверен, он вам про время точно скажет.

– Да, пожалуйста, – согласилась Лада, доставая из сумочки бланк протокола допроса. – Сейчас мы должны записать показания.

– Все? Мне можно идти? – поднялась Надежда Петровна, как только все страницы протокола были ею подписаны. – У нас балансовый отчет…

Надежда Петровна, гордо подняв голову, прошла через кабинет, чуть покачивая бедрами. Крюков почему-то смутился, сделал шаг назад…

Комендант общежития Гольцев пришел вскоре после звонка начальника отдела кадров. Сухопарый, похожий на рано постаревшего спортсмена мужчина, подтянутый, с чертами лица выразительными, глазами умными, все понимающими, Гольцев произвел на Ладу хорошее впечатление, хотя она по необъяснимой причине не могла терпеть мужчин, подкрашивающих волосы. Гольцев подкрашивал в черный цвет. Это было заметно по вискам.

На вопрос Лады о вчерашнем приезде Сорокалета ответил четко.

– Артем приехал ровно в шестнадцать часов. Мой транзистор был настроен на радиостанцию «Маяк». Так что ошибки быть не может. Я ушел в общежитие без четверти пять. К этому времени вернулась с работы Надежда. Семь минут шестого машина Артема проехала мимо общежития. Я видел ее из окна. На часы посмотрел чисто автоматически. Еще подумал: однако немного братец с сестрой побыл. Не любили они друг друга.

– Бывает, – сухо согласилась Лада.

– И еще один момент, – сказал Гольцев. – Может, вам будто интересно… В машине рядом с Артемом сидел сапожник Ашотян. Весь совхоз знает его по имени Жорик.

– Он работает здесь?

– В комбинате бытового обслуживания, – подсказал начальник отдела кадров. – Пригласить его? Могу позвонить?

– Звоните.

Гольцев задумчиво покачал головой. Вынул из кармана пачку сигарет «Мальборо». Но курить не стал. Просто вертел пачку в руках. Сказал:

– Все-таки правильно придуман термин – транспортное средство повышенной опасности. Артем был водителем высочайшего класса. Кто мог предположить такую смерть? Он как-то сказал: «Я вожу машину так, как хожу». Вдумайтесь в смысл этой фразы.

– Ашотяна нет на работе, – начальник отдела кадров положил трубку. – У него отгулы.

– Можно сходить к нему домой, – предложил Гольцев. – Я покажу, где он живет.

– Да, – поддержал начальник отдела кадров. – Это близко.

– Сначала я должна записать показания. То, что вы рассказали, очень важно для следствия.

Когда они вышли из совхозной конторы, на улице было все так же сумрачно. Дождь больше не моросил, но все было мокрое – деревья, дома, дорога. Лужи лежали на дороге тяжелые, как плиты. Небо опиралось на горы, провисая между ними застывшими лохматыми тучами. К небу тянулись высокие пирамидальные тополя, покрытые молодыми листьями. Листья должны были быть светло-зелеными, но сейчас они смотрели серо и скучно.

Крюков направился к машине. Но Гольцев остановил его:

– Нет, нет. Машина не потребуется. Северная улица не для машин.

– По ней нельзя ехать? – не поверила Лада.

– Сами увидите, – сказал Гольцев.

Показалось солнце. Оно прорвалось в разрыве туч, сизом, похожем на полынью. И тучи стали еще темнее. Зато позеленели тополя, стало заметно, что листочки у них клейкие.

– В Ахмедовой Щели одна нормальная улица. Вот эта, на которой мы стоим, – Гольцев развел руки в стороны. – Остальные – просто названия. Идет в гору то ли дорожка, то ли тропинка… Не поймешь. Дрова завезти или мебель какую, трактор надо.

Они обогнули здание конторы, прошли вдоль горы, крутой, поросшей кустарником. За трансформаторной будкой открылась горбатая, уходящая вверх улица.

Конечно, Гольцев говорил правду, слово «улица» было не по чину этой скалистой полоске земли, изъеденной потоками дождя и ветра.

– Видите третий дом справа, с желтыми окнами? – сказал Гольцев. – Там и живет сапожник Ашотян со своей матерью.

– Спасибо вам, Леонид Маркович, – протянула руку Лада.

Гольцев поклонился, пожал руку Ладе, потом Крюкову. Сказал:

– До свидания. Удачи вам.

И ушел.

– Да, – прищурилась Лада. – На «Жигулях» здесь действительно не проедешь.

Из первого двора выбежал большой лохматый пес. Беззаботно посмотрел на Ладу. Высунул красный язык. Крюков сказал:

– Лада Борисовна, а картошки в машине не было. Я сам открывал багажник. Там лежали инструменты и запасное колесо.

– Я догадалась по вашим глазам.

– Куда же она делась?

– Возможно, сапожник Ашотян прояснит нам это.

Крюков пожал плечами…

Дом с желтыми окнами стоял за забором, когда-то выкрашенным в голубой цвет, теперь облезшим и почернелым. Лозы винограда оплетали старую сливу, свешивались прямо на улицу. Немолодая женщина в длинной черной юбке, бордовой кофте, повязанная косынкой стояла возле свежевскопанной грядки с лопатой в руке и внимательно смотрела на подошедших к калитке Крюкова и Ладу. Похоже было, что милицейская форма инспектора насторожила ее.

– Здравствуйте, – сказала Лада.

Женщина не ответила. Продолжала пристально смотреть.

Лада представилась:

– Я следователь городской прокуратуры Иванова. Мне нужно поговорить с Георгием Ашотяном.

Женщина с полминуты молчала. Потом медленно, будто взвешивая каждое слово, ответила:

– Его нет. Он уехал в город.

– Когда? – строго спросила Лада.

– Вчера.

– Где его можно найти в городе?

Женщина обтерла ладонью губы. Усталость и тоска прозвучали в ее голосе:

– Не знаю… У меня своя жизнь, у сына своя. Если бы он слушал мать, разве бы вы теперь его искали?

– Не волнуйтесь, пожалуйста. Он нам нужен лишь как возможный свидетель. Вы не скажете, когда он обещал вернуться?

– Георгий никогда ничего не обещает.

Женщина вздохнула. Повернулась к калитке спиной. И принялась копать грядку.