Текст книги "Поединок. Выпуск 10"

Автор книги: Эдуард Хруцкий

Соавторы: Виктор Пронин,Алексей Новиков-Прибой,Анатолий Степанов,Николай Черкашин,Борис Можаев,Сергей Диковский,Юрий Авдеенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 31 страниц)

– Как нехорошо, как нехорошо! – проговорила старушка, показывая на киоск.

– Да, это плохо, – согласился Фартусов. – Так нельзя.

– Кабы знать, кабы знать, – вздохнула старушка.

– Что знать?

– Да это я так, про себя… Вчера выхожу на балкон, а они с ящиком-то и бегут! Изогнулись, бедные, торопятся. А я-то, дура старая, думаю, как же это людям живется тяжело, если приходится по ночам ящики перетаскивать… Мне бы в крик, мне бы в милицию! Нет, не сообразила.

– Та-а-к, – протянул Фартусов, боясь вспугнуть старушку пристальным вниманием, – И в котором часу это было?

– Да уж за двенадцать, никак не раньше. Потому как меня в двенадцать часы разбудили. Бой в часах, понимаете? Пружина в них старая, с прошлого века часы бьют. Когда ударит, а когда и пропустят, силенок у них не хватает, чтоб каждый час бить.

– Сколько же этих… тружеников было? – спросил Фартусов.

– Ящик-то двое волокли, третьему никак не подступиться.

– Был и третий?

– А на стреме! – удивилась старушка бестолковости инспектора. – На этой вот скамеечке и сидел. Все ему видать, все слыхать, а сам вроде ни при чем.

– Может, это был посторонний человек и никакого отношения к грабителям не имел?

– Имел, – старушка махнула успокаивающе рукой. – Когда двое ящик волокли, он им рукой знак подал, мол, не робейте. Это я уж потом поняла. А тогда подумала, что здоровается, спокойной ночи желает.

Фартусов слушал словоохотливую старушку, смотрел, как проезжает поливальная машина, как струя воды, едва попав на размякший под солнцем асфальт, тут же испаряется, оставляя ненадолго теплые лужицы, смотрел, как прохожие ступают в них и идут дальше, отпечатывая влажные подошвы. Проходит несколько минут, а асфальт опять сух. Если бы здесь стояли лужи, из красного портвейна, следы держались бы куда дольше…

И едва Фартусов подумал об этом, как сразу вспомнил – вечером шел он за несовершеннолетним Ванькой Жаворонковым и любовался его следами в завитушках. И теперь очень они показались ему похожими на те узоры, которые до сих пор красовались на полу киоска.

Чем ближе подходил Фартусов к знакомому дому, тем шаги его становились медленнее, тем больше в походке появлялось неуверенности. То, что всего несколько минут назад представлялось очевидным, оборачивалось сомнительным. В самом деле, как поступить?

Размышления Фартусова были прерваны появлением самого Ваньки. Он вышел из дому, увидел участкового и хотел тут же нырнуть в спасительную темноту подъезда, но не успел.

– Иван! – сказал Фартусов так громко, что не услышать его было невозможно. – Друзей не узнаешь? Это плохо. Так нельзя. Подошел бы, о здоровье спросил, а? Неужели тебе безразлично, как я себя чувствую? Присаживайся, Иван, посидим вместе.

– Как… посидим… вместе? – дрогнувшим голосом спросил Ванька.

– На скамеечке. А ты думал где?

– Ничего я не думал.

А Фартусов даже зажмурился от дурного предчувствия – на Ваньке были не вчерашние кроссовки, а обычные сандалии, замусоленные и даже какие-то скорчившиеся. «О! – догадался Фартусов. – Да это же сандалии Валентины! Года три, наверно, пролежали в бездействии, пока стали впору брату».

– Слыхал, какая беда у нас на участке?

– Нет, а что? – насторожился Ванька.

– Кража в киоске. Особо опасные преступники глубокой ночью проникли в торговую точку. Приезжала следственная группа, с собакой… Панда ее зовут. Правда, след не взяла. Очень переживала. Видно, опытные злодеи были, приняли меры. Найдут, – протянул Фартусов.

– Подумаешь, киоск, – обронил чуть слышно Ванька.

– Э, не скажи! Взломано государственное учреждение. Похищены ценности. Сегодня они забрались в киоск, завтра по квартирам пойдут. Вон приятеля твоего, Георгия, на чужих балконах видели.

– У нас воланчик залетел на балкон! – Ванька попытался принизить значение Жоркиного проступка.

– Так нельзя, – сказал Фартусов. – Это нехорошо. А если воланчик залетит кому-нибудь в форточку? В квартиру полезете? А? Молчишь? Ладно. Ты, я вижу, торопишься. Беги. А я загляну к твоей сестричке. Не возражаешь?

– Как хотите, – Ванька пожал плечиками и начал тихонько отходить от скамейки. С каждым шагом ему словно бы становилось легче, свободнее. Наконец, отдалившись на десяток шагов, он сорвался и побежал.

А Фартусов, поправив фуражку и усы, решительно шагнул в подъезд.

– Что-то вы зачастили к нам, товарищ участковый инспектор! – приветствовала его Валентина.

– Дела, – Фартусов развел руками. – Все дела.

– А Ваньки нет дома. Ведь у вас с ним какие-то секреты?

– Я не прочь и с вами посекретничать.

– Да? – протянула Валентина с улыбкой. – Это что-то новое.

– Ничего нового. Старо как мир.

– Это вы о чем?

– О секретах, которые случаются между… людьми, – Фартусов не решился сказать – между мужчиной и женщиной. Но Валентина поняла, что он имел в виду.

Фартусов прошел в уже знакомую комнату, взглянул на балкон, как бы в трепетном желании насладиться видом вечернего города.

– Красиво, правда? – спросила Валентина с придыханием, как спрашивали в прошлом или в позапрошлом веке, глядя с террасы на погруженный в сумерки парк, на излучину реки, хранящую еще закатные блики, на липовую аллею, таинственную и благоухающую. Но Валентина и Фартусов видели перед собой лишь серую стену соседнего дома и множество балконов, увешанных стираным бельем, заваленных лыжами, досками, корытами. Однако Фартусов видел еще и балкон этой самой квартиры, видел протянутую веревочку, на которой висели связанные шнурками… Да, кроссовки. Их, видимо, помыли совсем недавно и повесили просохнуть. Склонив голову, как бы потрясенный открывающимся ландшафтом, близостью красивой девушки, Фартусов увидел на подошве знакомый узор – расходящиеся спирали, так напомнившие ему завиток на детской стриженой головке.

Инспектор прерывисто вздохнул, не зная, с чего начать щекотливый разговор. Но Валентина поняла его вздох по-своему и, передразнивая, тоже вздохнула.

– Будет время – заходите, – она с таким сочувствием посмотрела на Фартусова, что тот готов был пожалеть самого себя.

– Боюсь, мне придется заходить, даже когда совсем не будет времени. По долгу службы буду заглядывать. Хочется мне того или нет… У меня маленький вопрос, если позволите.

– Можете задать даже большой.

– Этой ночью Иван поздно пришел?

– Около часа ночи. И получил хорошую взбучку. А в чем дело?

– Дело в тапочках. Вот в этих, – Фартусов открыл дверь на балкон, снял с веревки еще влажные кроссовки, внес в комнату и положил на стол.

– Может быть, вы объясните? – Валентина, как это часто бывает с девушками, рассердилась оттого, что не понимала происходящего. – Как прикажете все это понимать?

Фартусов не мог не отметить, что гнев украсил Валентину – щеки ее пылали, глаза были светлы и сини, губы… О губах не будем, да и Фартусов, едва скользнув по ним взглядом, поспешил отвернуться, опасаясь потерять самообладание.

– Вот эти завитушки импортной конфигурации, – он показал Валентине подошву кроссовок, – очень четко отпечатались на полу киоска, который ночью был ограблен.

– Боже! – Валентина прикрыла ладонью рот и невольно села на диванчик. Глаза ее, наполненные ужасом, были прекрасны.

Вряд ли стоит описывать дальнейшую сцену в квартире Жаворонковых. Конечно, Валентина горько плакала, ругала Ваньку, себя, высказала несколько критических замечаний в адрес родителей, оставивших на нее хулигана и грабителя, но в конце концов позволила себя утешить.

Из дому они вышли вместе. Шагая рядом с участковым инспектором, Валентина впервые почувствовала, как хорошо и надежно идти с таким вот сильным человеком, готовым каждую минуту оказать помощь в деле воспитания малолетнего правонарушителя. Они отправились искать Ваньку и вскоре нашли его, поскольку Фартусов наверняка знал, где тот коротает свободное время – в подвале сантехника Женьки Дуплова.

По дороге Фартусов предупредительно попросил у дамы прощения и отвлекся на минутку – заскочил в телефонную будку. Дело принимало оборот весьма неожиданный, и вести себя самостоятельно не позволяла ни одна из всех ста четырех обязанностей.

– Товарищ майор? Докладывает участковый инспектор Фартусов. Я насчет кражи из киоска.

– Вы ее уже раскрыли? – Фартусов, кажется, увидел на исписанной нехорошими словами стенке скривившегося в безутешной улыбке начальника.

– Так точно, товарищ майор, – ответил он скромно, но с достоинством. – Иду на задержание.

– Требуется подкрепление? – в голосе Гвоздева было уже примерно равное количество озадаченности и неверия.

– Пока нет. Возможно, позже…

– Докладывайте подробно! – строго приказал майор.

– Значит так, – начал Фартусов. – По предварительным данным, в краже принимал участие э… подросток. Иван Жаворонков.

– Он у вас на учете?

– Да. Теперь на учете. Очень строгом.

– Что же вы хотите от меня? – рассердился майор Гвоздев.

В самом деле, кого могут оставить равнодушным сообщения о том, что подростки вскрывают питейные заведения, пьют плохой портвейн, а собака Панда не может взять их след! Была еще одна причина – у майора росли два сына и далеко не все в их поведении ему нравилось.

– Я хотел доложить обстановку. Оперативная группа, которая была утром…

– Она на выезде, – вздохнул Гвоздев. – А когда вернется, ей уже есть куда поехать. Вот что, Фартусов, – начальник поколебался, – если известны взломщики и они не очень опасны… Потолкуй с ребятишками, собери показания. Задача ясна?

– Так точно! Есть провести предварительное расследование!

– Можно и так сказать, – неохотно согласился Гвоздев. – Только… предварительное расследование… Это уж слишком. Выясни подробности и приезжай. Будут осложнения – звони.

– Слушаюсь!

Ванька, конечно, не был прожженным рецидивистом, не умел ни юлить, ни лгать. Он тут же во всем признался, но, что более всего озадачило Фартусова, утверждал, будто в киоск забрался один. И дверь взломал, и ящик с портвейном уволок и даже чуть ли не выпил все двадцать бутылок. Тогда Фартусов в полном соответствии с указаниями начальника решил провести следственный эксперимент. Он привез из магазина ящик с тяжелыми бутылками, наполненными вязким портвейном, и поставил его у киоска.

– Точно такой ящик был похищен ночью? Верно?

– Да, – кивнул Ванька, не поднимая глаз.

– Хорошо. Бери его и тащи той же дорогой, что и ночью.

Ванька оглянулся обреченно, подошел к ящику, вцепился в него покрепче, рванул от земли и… И через несколько шагов опустил на асфальтовую дорожку.

– Не могу, – сказал он.

– Задаю наводящий вопрос: кто был вторым?

– Кто, кто… Жорка, кто же еще!

– Запишем, пока не забыли, – Фартусов тут же составил документ, из которого следовало, что соучастником преступления был Георгий Мастаков. Присутствующие жители микрорайона подписали протокол в качестве понятых.

После этого Фартусов осмотрел толпу и, выхватив острым взглядом Жорку, поманил его пальцем. Тому ничего не оставалось, как выйти вперед. Его смугловатое лицо было бледным, глаза пылали решимостью бороться за жизнь до конца.

– Георгий, по установленным данным прошлой ночью вместе с Иваном Жаворонковым ты украл ящик вина из киоска, который…

– Подумаешь, ящик вина! – непочтительно перебил Жорка. – Нашли о чем беспокоиться! Пропадете вы все без этого вонючего портвейна!

– Нет, Георгий, ты не прав. Если уж пропадем, то, скорее, от самого портвейна. Но поскольку он похищен, останемся живы. Благодаря тебе и твоему другу. – Фартусов поднял руку, успокаивая толпу, которая проявила к расследованию гораздо больший интерес, нежели к концерту Пугачевой по телевидению.

Несмотря на соблазнительные рулады, доносившиеся из окон, никто не покинул места происшествия.

– Куда делся ящик?

– В подвал отнесли, – Жорка как-то сумел отвернуться и от Фартусова, и от ящика, и от толпы.

– Ночью? В подвал? Он же запирается!

– В окно… Там слуховые окна вокруг всего дома.

– Понятно. Следственный эксперимент продолжается. Прошу, граждане взломщики, берите ящик.

Поколебавшись, Ванька и Жорка взяли ящик с двух сторон, поднатужились и поволокли к дому. У слухового окна они поставили его на землю и оглянулись – что, дескать, дальше?

– Продолжайте, – сказал участковый. – Заталкивайте. Я, правда, в этом окне не вижу никаких следов, кроме кошачьих, но уж коли вы утверждаете…

Сколько ни пытались малолетние взломщики затолкнуть ящик в квадратную дырку, он не проходил. Убедившись в бесполезности затеи, Жорка и Ванька опустили ящик и опустили головы.

– Слушаю вас внимательно, – сказал Фартусов.

– Ящик, наверно, был другой, – предположил Ванька.

– Других ящиков в киоске не было. Как дальше жить будем? Георгий Мастаков, слушаю тебя. Иван Жаворонков, ты не хочешь уточнить свои показания?

Нет, ничего больше установить Фартусову не удалось. Юные взломщики словно дошли до какого-то предела, за которым уже не властны были что-либо говорить. Но когда на следующий день следователь Ушаткин ознакомил ребят с показаниями словоохотливой старушки, им пришлось признать, что в краже участвовал и третий человек, имевший ключи от подвала. Более того, Жорка Мастаков вполне официально заявил, что пошел на это грязное дело только в знак протеста против недостойного поведения Мастакова Петра Григорьевича, который доводится ему родным отцом. Дергая носом, Жорка пояснил, что не было в его действиях ни отрицания нравственных ценностей, ни корысти, ни жажды прославиться, ничего не было, кроме вышеупомянутого протеста. И так посмотрел на следователя Ушаткина своими маленькими, черными, несчастными глазами, что тому стало ясно – преступник говорит правду.

– Как же это, – проговорил присутствовавший здесь почти трезвый Мастаков-старший, – Жора… Неужели ты мог подумать… Неужели нельзя было как-то иначе…

И все. Больше ничего внятного не смог сказать отец в свое оправдание. Он еще что-то мямлил, разводил руками, вскакивал со стула, снова садился и даже по неосторожности обронил слово насчет падения нравов нынешней молодежи. Следователь товарищ Ушаткин тут же подхватил эту мысль.

– Согласен с вами. Действительно, среди определенной части родителей наблюдается снижение ответственности за воспитание своих детей. Вы меня понимаете, гражданин Мастаков?

– Как не понять, все как есть понятно… – заелозил на жестком стуле человек с небритой, помятой физиономией. И все в кабинете невольно опустили глаза, потому что смотреть на него не было никаких сил.

Разумеется, на этот раз Мастаков не осмелился пренебречь направлением на лечение от опасного заболевания.

Так вот, следователь Ушаткин, человек дотошный и проницательный, установил, что ящик ни в какое окно не втаскивали, его попросту внесли по кирпичным ступенькам в полуподвал. Дверь была предусмотрительно открыта, а открыл ее сам хозяин мастерской Евгений Дуплов. На допросе он возмущался, говорил всякие слова, пожаловаться грозил, но, когда экспертиза установила, что сигнализация перекушена именно его кусачками, Женька говорил уже меньше прежнего, а возмущение исчезло вовсе, осталась лишь просьба понять и простить. Но уважить Дуплова не представлялось возможным, так как в полуподвале, помимо ящика вина, нашли и кое-что другое, заинтересовавшее следователя куда больше, чем разнесчастный портвейн.

А суть истории неожиданно всплыла в разговоре, состоявшемся между участковым инспектором Ильей Николаевичем Фартусовым и малолетним нарушителем Иваном Жаворонковым в присутствии его старшей сестры Валентины.

– Скажи мне, Иван, – спросил Фартусов, – почему ты пошел на это циничное преступление после того, как я просил тебя быть примерным? Почему?

– Деваться некуда было, вот и пошел.

– Выходит, тебя принудили силой?

– Да никто меня не принуждал! Сам пошел.

– Чтобы меня проверить? Над милицией посмеяться?

– Как же было не пойти, если позвали!

– Но ты же знал, что так нельзя, что это нехорошо?

– Знать-то знал, а куда деваться? Тебе доверие оказывают, своим признают… А ты вроде пренебрегаешь, трусишь…

– Ишь ты! Значит, неудобно было отказаться? Несмотря на то, что я предупредил тебя? Я, допустим, пошутил, но ты-то этого не знал?

– Вы сказали мне, чтоб я не проболтался… Я и молчал, – Ванька свел вместе свои светлые бровишки, задумался, как бы доходчивее объяснить простые вещи этому настырному участковому. – Если бы я сказал ребятам, что милиции что-то известно, я бы вас подвел… Правильно? А если бы я не пошел с ребятами, зная, что милиции все известно, их бы подвел… Я подумал и решил никого не подводить. И пошел.

– Зная, что попадешься? – восхитился Фартусов.

– Ну да, – уныло подтвердил Ванька. – А что бы вы на моем месте сделали?

– Я? Да я… М… – Фартусов поправил усы, убедился, что и нос его, и уши на месте, и лишь после этого нашел ответ. – Я бы постарался отговорить своих друзей.

– Отговаривал, – вздохнул Ванька.

– А они?

– Решили, что трушу. И я пошел.

– Из самых лучших побуждений?

– Наверно…

Появившаяся на кухне Валентина прервала их беседу, но Фартусов про себя решил, что тема не исчерпана. И развивать ее придется не только с Ванькой, но и с его сестрой.

А она в эти минуты, расставляя чашки на столе, была как никогда оживлена, но, думая о Фартусове, опять допускала ошибку. Ей казалось, что он потрясен ее новым платьем, сбит с толку ласковым голосом, восхищен прической. На самом же деле не видел Фартусов ни платья, ни прически, он видел Валентину всю, и вся она ему нравилась. Молчал же он по той причине, что был ошарашен открывшейся перед ним истиной – преступление Ванька совершил из самых лучших побуждений. Оказывается, он забрался в киоск, чтобы утвердить свое достоинство, он готов был даже понести наказание, лишь бы не подвести людей, которые ему доверились.

«Как бывает! – думал Фартусов со смешанным чувством восторга и возмущения. – Это какую же невероятную бдительность надо иметь, чтобы предусмотреть подобные нравственные устремления подрастающего поколения!»

Мысль эта показалась ему очень важной, и он в задумчивости не заметил, что вот уже больше минуты неотрывно смотрит в глаза Валентине. И был взгляд его так тверд, что Валентина смутилась, пролила чай прямо на присланную родителями заморскую скатерть, напрочь забыла, о чем говорила, и, странное дело, несказанно всему этому обрадовалась.

А Ванька, о, Ванька! По своей испорченности, он все понял гораздо раньше Валентины, раньше Фартусова, понял и стыдливо опустил глаза.

АНТОЛОГИЯ «ПОЕДИНКА»

АЛЕКСЕЙ НОВИКОВ-ПРИБОЙ
ПО-ТЕМНОМУ

I

Грязный и жалкий трактирчик, какие бывают только в бедных кварталах. Почерневший потолок. Обои на стенах оборваны, висят клочками. Кое-где виднеются картины лубочного производства. В одном углу скучно тикают большие старые часы со сломанными стрелками. За несколькими столиками сидят извозчики, мелкие торговцы и рабочие. Отдуваясь, звучно прихлебывают из блюдечек горячий чай, пьют водку и жадно уничтожают дрянную закуску. За буфетом, облокотившись на руки, дремлет сиделец, толстый, лысый, в полосатой ситцевой рубахе и засаленном пиджаке.

Духота. Пахнет поджаренным луком, гнилой пищей и водкой. Над головами клубится облако табачного дыма. Говорят вяло, неохотно, избитыми словами. Изредка кто-нибудь крепко выругается, и то не от сердца, а так себе – по привычке. Ни мысли, ни желаний, точно все уже давно передумано, рассказано и тысячу раз решено. И жизнь кажется такой же бессмысленной, как ход тех часов, у которых сломаны стрелки.

Скучища невыносимая.

Я приютился за угловым столиком, в стороне от других. Передо мною стоит наполовину опорожненная бутылка с пивом. Часа уже два сижу я так, занятый одной лишь думой: куда бы скрыться из этого города…

Оставаться здесь больше нельзя. Товарищи арестованы. Я тоже хорошо известен полиции, и она разыскивает меня повсюду. Ускользая от нее, я уже несколько недель бегаю по городу с одного конца его на другой, как затравленный зверь. Паспорт мой провален, достать другой нет возможности. У меня положительно нет никакого крова. Треплюсь между небом и землею. Правда, я имею несколько давнишних знакомых, у них можно было некоторое время провести безопасно, но при моем появлении они начинают трепетать за свое благополучие. Некоторые даже не узнают меня. Все это заставляет искать по ночам убежища в каком-нибудь строящемся здании или под мостом; иногда провожу ночи, скитаясь по улицам. Чувствую усталость. Почти в каждом человеке вижу шпиона.

Необходимо куда-нибудь уехать, хорошо отдохнуть, осмотреться.

Но… в кармане у меня всего шесть рублей…

А главное – меня страшит мысль, что и следующую ночь мне придется скитаться по улицам, дрожа от холода, пугливо озираясь и страшась своей собственной тени. Да и деньгам моим скоро конец…

Что тогда делать?..

Неприятное чувство подавленности и беспомощности овладевает мною. Так жить нельзя; это все равно, что болтаться на гнилой веревке над зияющей пропастью, ежеминутно рискуя сорваться и разбиться вдребезги.

Мрачные думы мои были прерваны двумя лицами, только что вошедшими в трактир. Они сели за столик, рядом с моим, заказав сороковку водки и яичницу с колбасой.

Мое праздное внимание останавливается на них.

Один – здоровенный мужчина лет двадцати восьми. Роста выше среднего. Кряжистый, мускулистый. Голова большая, круглая, крепко сидящая на короткой шее. Русые щетинистые волосы всклокочены. На широком, типично русском лице с небрежно спутанными усами запечатлен тяжелый труд. Но серые глаза смотрят весело и самоуверенно. Голос твердый и сочный, точно пропитанный морскою влагою.

Товарищ его, наоборот, маленький, тощий человечек, в каждом движении его чувствуется забитость.

Первый наполняет стаканы водкой и, добродушно улыбаясь, треплет по плечу товарища:

– Ну, брат Гришаток, пропустим. Последний разок русскую пьем. Через неделю позабавимся английской виской.

– За счастливое плавание, – приветствует Гришаток.

Из дальнейших разговоров их я узнал, что оба – матросы и плавают кочегарами на коммерческом пароходе. Слушаю дальше.

Боже мой, они на следующий день уходят в Лондон!

А что, если попросить их, чтобы увезли меня в Англию.

На минуту отвожу взгляд в сторону, стараюсь не выдать своего волнения.

В России для меня, разбитого и измученного, нет больше дела. Если только эти ребята пособят мне, уеду за границу. Посмотрю, как другие люди живут на свете, отдохну…

В воображении, как в туманной дали, уже рисуется новая жизнь, еще не изведанная, манящая, полная разнообразия.

Как с ними заговорить? С чего начать?

«Смотри, не промахнись, а то пропадешь!» – всплыла предостерегающая мысль.

«О, нет! Я сам моряк и знаю, как со своими разговаривать: умирай, а шути».

– С корабля, что ли, братцы?

– Да, – отвечает мне здоровенный, как после узнал, Трофимов.

– Надо полагать, роль духов исполняете в преисподней?

– Верно сказано. А вы кто же будете?

– Существо, потерпевшее аварию от норд-остской бури. Потерял руль и компасы. Ношусь по волнам житейского моря, куда гонит ветер. Случайно забрел в сие пристанище. Отдохну немного и опять лавировать начну между подводными камнями, пока не потерплю полного крушения…

– Тоже, значит, моряк? – перебивая меня, спрашивает Гришаток.

– Да еще какой! Целых семь лет пробыл во флоте. Весь просолел. Сто лет пролежу в земле – не сгнию.

Трофимов пытливо оглядывает меня. Затем, точно следователь, начинает расспрашивать, где плавал, какие обязанности исполнял. Отвечая на его расспросы, я пускаю в ход морскую терминологию.

– Вот теперь вижу, что и ты из смоленых, – говорит наконец он, широко улыбаясь. – И поэтому пожалуйте к нашему столу: вместе разделим трапезу…

Выпиваем по стакану водки.

Вижу, что ребята ко мне расположены. Недолго думая, начинаю расспрашивать их, можно ли им перевозить пассажиров.

Трофимов сразу догадался, к чему веду я этот разговор.

– Вот что, брат, как тебя звать-то? – спрашивает он, понижая голос и вглядываясь в меня.

– Когда-то величали Дмитричем.

– Ну, так слушай, Митрич: ты это верно сказал, что тебя ожидает крушение?

– Конечно.

Он осторожно озирается кругом и спрашивает меня уже шепотом:

– Скажи, слышь, откровенно: дело серьезное?

– Вздернут, – кратко отвечаю я.

Лицо Трофимова выдает волнение. Руки беспокойно ерзают по столу. Он смотрит уже сочувственно. Гришаток бледнеет.

– Хочешь поехать по-темному? – снова спрашивает меня Трофимов.

Я не понимаю его.

– То есть без билета. Куда-нибудь в темноту забиться и ехать. Вот что это значит. Понял?

– Понял.

– Ладно.

Я чувствую, как через черную тучу отчаяния врывается в душу мою светлый луч надежды, приводя меня в самое восторженное состояние. Я едва сдерживаюсь, чтобы не броситься им на шею.

– А сколько это стоит?

– Да что с тебя взять-то? Купи для ребят бутылку горлодерки, штук пять селедок на закуску да дай им еще трешницу, коли найдется, и дело в шляпе. Часам к восьми выгребай на корабль.

Я с радостью соглашаюсь.

– Только бы Ершов, часом, не узнал, – предупреждает Гришаток.

Что такое? Неужели хочет расстроить уже налаженное дело? Нет, слышу возражение другого:

– Брось, дружище, толковать-то. Такого осла да не надуть? Он сегодня гуляет, вернется на корабль к одиннадцати, не раньше.

Я справляюсь, что за Ершов.

– Да угольщик наш, – поясняет мне Трофимов. – Подводила естественная. Третье ухо капитанское. И капитан наш тоже – ух, зловредный! Акула! Попадешься ему – не жди пощады! Слопает, анафема. Погубить человека для него одно наслаждение. Бывали случаи. Но ты все-таки не опасайся. Сумеем спрятать.

Мы поговорили еще о том, о сем, и кочегары, объяснив мне, как добраться до парохода, покинули трактир.

А через полчаса и я последовал за ними.