Текст книги "Адам Бид"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 41 страниц)

Адам не решался умолять снова, потому что голос Дины не был голосом упрямства или неискренности, но ему было очень тяжело, его глаза не видели ясно, когда он посмотрел на нее:

– Но может быть, вы почувствуете себя довольной… почувствуете, что вы снова можете возвратиться ко мне и нам не нужно расставаться никогда, Дина?

– Мы должны покориться, Адам. Со временем наш долг прояснится для нас. Может быть, когда я вступлю в свою прежнюю жизнь, я увижу, что все эти новые мысли и желания исчезли и стали так, будто их вовсе и не было. Тогда я буду знать, что у меня не было указания к браку. Но мы должны ждать.

– Дина, – произнес Адам уныло, – вы не можете любить меня так, как я люблю вас, иначе у вас не было бы сомнений. Но это и естественно, потому что я не так праведен, как вы. Я не могу сомневаться в том, следует ли мне любить лучшее творение, которое Богу было угодно послать мне в жизни.

– Нет, Адам, мне кажется, что моя любовь к вам неслаба: мое сердце ждет ваших слов и взглядов почти так же, как крошечный ребенок ждет помощи и нежности от сильного, от которого зависит. Если б мысль о вас только охватила меня слегка, то я не сомневалась бы, что она может быть для меня идолом… Но вы подкрепите меня… вы не станете противиться, чтоб я повиновалась до последней крайности.

– Выйдем на солнечный свет, Дина, и походим вместе. Я не скажу более ни слова, чтоб не смущать вас.

Они вышли из дома и пошли чрез поля, где могли встретить семейство, возвращавшееся из церкви. Адам сказал: «Возьмите мою руку, Дина», и она повиновалась. То была единственная перемена в их обращении друг с другом с того времени, как они шли вместе в последний раз. Но ни грусть, причиняемая мыслью об отъезде Дины, ни неизвестность исхода не могли лишить очарования сознание Адама, что Дина любит его. Он полагал остаться на господской мызе до самого вечера. Он будет близок к ней как можно долее.

– Э! да вон идет Адам с Диной! – сказал мистер Пойзер, отворив дальние ворота, которые вели в отгороженное место при его доме. – Я не мог себе представить, каким образом случилось, что он не был в церкви. Ну, – добавил добрый Мартин после непродолжительного молчания, – как ты думаешь, что пришло мне в голову в эту минуту?

– Да то, чему вовсе не удивительно прийти, потому что оно прямо у нас под носом. Ты хочешь сказать, что Адам ухаживает за Диной.

– Справедливо. А разве ты заметила это прежде?

– Еще бы! – сказала мистрис Пойзер, которая, если было возможно, всегда старалась не быть застигнутой врасплох. – Я не принадлежу к числу тех, которые могут видеть кошку в сырне и не знать, зачем она пришла.

– Ты никогда не говорила мне ни слова об этом.

– Ну, ведь я не трещотка, что вот принуждена бренчать, когда ветер дует на нее. Я могу молчать, когда незачем говорить.

– Но Дина не захочет его, как ты думаешь?

– Нет, – сказала мистрис Пойзер, недостаточно настороже против возможной нечаянности, – она никогда не выйдет замуж за человека, который не методист или не калека.

– А хорошо было бы, если б они полюбили друг друга, – сказал Мартин, повернув голову набок, как бы с удовольствием раздумывая о своей новой идее. – Ведь и тебе было бы приятно это, не правда ли?

– Разумеется. Тогда я, по крайней мере, не думала бы, что она уедет от меня в Снофильд, за добрые тридцать миль отсюда… и что у меня не останется никого, кто бы ходил за мной, кроме соседей, которые мне неродные, да женщин… и то таких, которым мне было бы стыдно показать свое лицо, если б моя сырня походила на их. Неудивительно, что есть на рынке полосатое масло. И я была бы очень рада, если б увидала, что бедняжка устроилась наконец по-христиански и имела бы над своею головою собственный дом. Мы отлично снабдили бы ее полотном и перьями, потому что я люблю ее не меньше собственных детей. Да если она находится в доме, то чувствуешь себя как-то спокойнее, потому что она чиста, как только что выпавший снег; всякий, имеющий ее под рукой, может грешить за двоих.

– Дина, – закричал Томми, пустившись бежать ей навстречу, – мама говорит, что ты выйдешь замуж только за методиста-калеку. Какая же ты, должно быть, глупенькая!

Следуя такому толкованию, он схватил Дину обеими руками и стал танцевать около нее с неуместною любезностью.

– Ну, Адам, а вас недоставало при пении сегодня, – сказал мистер Пойзер. – Как это случилось?

– Мне хотелось видеть Дину: она уезжает так скоро, – сказал Адам.

– Ах, друг! Не можете ли вы уговорить ее каким-нибудь образом, чтоб она осталась? Отыщите ей хорошего мужа в приходе. Если вы сделаете это, мы простим вам за то, что вы не были в церкви. Во всяком случае, она не уедет прежде жатвенного ужина в среду, и вы тогда должны прийти. Бартль Масси придет, может быть, и Крег. Приходите же непременно к семи. Наша хозяйка требует, чтоб не приходили ни минутой позже.

– Да, – сказал Адам, – я приду, если могу. Но часто я не могу сказать, что сделаю вперед, иногда дело задерживает меня долее, чем я предполагаю. Вы останетесь до конца недели, Дина?

– Да, да! – сказал мистер Пойзер. – Мы не хотим и слышать «нет».

– У нее нет указания спешить, – заметила мистрис Пойзер. – Недостаток в припасах будет продолжаться: нет нужды торопиться стряпать. А ведь скудостью-то больше всего и изобилуют ее места.

Дина улыбнулась, но не дала обещания остаться, и они разговаривали о других предметах на остальном пути домой. Они шли медленно под лучами солнца, любуясь большим стадом пасшихся гусей, новыми копнами и удивительным изобилием плодов на старой груше. Нанси и Молли рядом торопливо прошли домой вперед; каждая держала тщательно завернутый в носовой платок молитвенник, в котором могла прочесть почти одни лишь прописные буквы да амини.

Конечно, всякий другой досуг есть не что иное, как спешка, в сравнении с прогулкой в ясный день по полям на возвратном пути с послеобеденной службы, какие прогулки бывали в прежние досужные времена, когда лодка, сонно скользившая по каналу, была новейшим локомотивным чудом, когда воскресные книги по большей части имели старые темные кожаные переплеты и открывались с замечательною точностью всегда на одном и том же месте. Досуг исчез… исчез, куда исчезли самопрялки, вьючные лошади, тяжелые обозы и разносчики, приносившие товары к дверям в ясное послеобеденное время. Гениальные философы, может быть, рассказывают вам, что великое дело паровой машины состоит в том, чтоб создать досуг для человеческого рода. Не верьте им: она создает только пустоту, в которую стремятся суетливые мысли. Даже леность суетится теперь… суетится на увеселения, склонна к увеселительным поездкам, к музеям искусств, периодической литературе и интересным романам, склонна даже к научному составлению теорий и беглым взглядам через микроскоп. Старый досуг был совершенно другой личностью: он читал только единственную газету, не имевшую главной статьи, и был свободен от периодичности впечатлений, называемой нами почтовым временем. Он был созерцательный, довольно дюжий джентльмен, отличавшийся превосходным пищеварением, спокойными понятиями, не обуреваемыми гипотезой, счастливый в своей неспособности знать причины вещей, предпочитая самые вещи. Он жил преимущественно в деревне, в веселых местоположениях и домах с принадлежностями, и любил залезать на плодовые деревья, росшие по стене на солнечной стороне, вдыхать благоухание абрикосов, когда их грело утреннее солнце, или скрываться в полдень под ветвями фруктового сада летом, когда падали груши. Он ничего не знал о будничном богослужении и не тяготился воскресною проповедью, если она позволяла ему заснуть все время от текста до благословения; лучше любил послеобеденную службу, когда молитвы были кратче, и не стыдился говорить это; у него была спокойная, веселая совесть, такая же дюжая, как и он сам, и способная перенести порядочное количество пива или портвейна, так как не была расстроена сомнениями, неизвестностью и возвышенными стремлениями. Жизнь была дли него не трудом, а синекурой, он перебирал гинеи в кармане, обедал и спал сном праведника – разве он не следовал своей хартии, отправляясь в церковь по воскресеньям после обеда?

Главный старый досуг! Не будьте строги к нему, не судите его нашею современной меркой: он никогда не являлся в Экзетер-Голе, где собирались методисты, не слушал популярного проповедника, не читал «Современных трактатов» ни «Сартор Резартус».

LIII. Жатвенный ужин

Возвращаясь домой в среду вечером в шесть часов по солнцу, Адам увидел в некотором отдалении последний воз с ячменем, подъезжавший по извилистой дороге к воротам господской мызы, и слышал песню: «Жатва дома!», то возвышавшуюся, то опускавшуюся, подобно волне. Когда он приближался к Ивовому ручейку, умиравшие звуки все еще достигали его, становясь все слабее и слабее и вместе с тем музыкальнее при увеличившемся расстоянии. Низкое опускавшееся на западе солнце прямо освещало склоны старых Бинтонских гор, превращая бессознательных овечек в яркие пятна света, освещало также окна хижины и заставляло их пылать сиянием, превышавшим сияние янтаря или аметиста. И все это заставляло Адама чувствовать, что он находится в большом храме и что отдаленное пение было священная песнь.

«Удивительно, право, – думал он, – как эти звуки доходят до сердца, точно похоронный звон, несмотря на то что они возвещают о самом радостном времени года, о том времени, когда люди бывают благодарнее всего. Нам, я думаю, несколько жестоко думать, что что-нибудь прошло и исчезло в нашей жизни и в корне всех наших радостей находится разъединение. Это похоже на то, что я чувствую относительно Дины: никогда не знал бы я, что ее любовь была бы для меня величайшим блаженством, если б то, что я считал блаженством, не было вызвано и отнято от меня и не оставило меня в большей нужде, так что я мог желать и жаждать большого и лучшего спокойствия».

Он надеялся снова увидеть Дину в тот вечер и получить позволение проводить ее до Окбурна; потом он хотел попросить, чтоб она назначила время, когда он мог навестить ее в Снофильде и узнать, должен ли он отказаться от последней лучшей надежды, возродившейся в нем, как от всего прочего. Дело, которое ему нужно было исполнить дома, кроме того, что ему нужно было надеть свое праздничное платье, продержало его до семи, и только тогда он отправился снова по дороге на господскую мызу; спрашивалось, удастся ли ему поспеть вовремя, если он будет идти быстро и большими шагами, даже к ростбифу, который подавали после плум-пудинга, потому что ужин мистрис Пойзер подавался очень аккуратно.

Когда Адам вошел в общую комнату, его встретил сильный шум ножей, оловянных тарелок и жестяных кружек, но шум этот не сопровождался звуком голосов: занятие превосходным ростбифом, приготовленным щедрой рукой, было слишком серьезно для этих добрых фермерских работников, и они не могли предаваться ему рассеянно, даже если б у них было сказать что-нибудь друг другу, чего, однако ж, не было; и мистер Пой-зер, сидевший в главе стола, был слишком занят разрезыванием и не мог слушать всегдашней болтовни Бартля Масси или мистера Крега.

– Вот, Адам! – сказала мистрис Пойзер, которая не садилась и надзирала за тем, чтоб Молли и Нанси хорошо исполняли должность прислужниц. – Здесь оставлено место для вас между мистером Масси и мальчиками. Как жаль, что вы не пришли раньше и не могли видеть пудинга, когда он был еще цел.

Адам с беспокойством искал кругом четвертой женской фигуры, но Дины не было там. Ему было почти страшно спросить о ней; притом же его внимание было отвлечено всеобщими приветствиями, и еще оставалась надежда, что Дина была в доме, хотя и не расположена принимать участие в веселье накануне своего отъезда.

Зрелище было веселое – этот стол, во главе которого помещалась полная особа Мартина Пойзера с круглым, добродушным лицом, подававшего своим слугам благовонный ростбиф и радовавшегося тому, что тарелки возвращались пустые. Мартин, благословенный обыкновенно хорошим аппетитом, сегодня забывал свой собственный кусок – так приятно было ему смотреть на всех во время разрезывания и видеть, как другие наслаждались ужином, потому что все они были люди, которые во все дни года, исключая Рождества и воскресенья, ели холодный обед на скорую руку под ветвями изгородей, пили пиво из деревянных бутылок, конечно с удовольствием, но обратив рты кверху по способу, более терпимому в утках, чем в человеческих двуногих существах. Мартин Пойзер обладал некоторым сознанием того, какими вкусными должны были казаться таким людям горячий ростбиф и только что нацеженный эль. Он держал голову набок и скривил рот, когда толкал локтем Бартля Масси и наблюдал за дурачком Тимом Толером, также известным под именем Тома Простофили и получавшим вторую полную тарелку ростбифа. Радостная улыбка показалась на лице Тома, когда тарелку поставили перед ним, между ножом и вилкой, которые он держал кверху, словно священные восковые свечи. Но наслаждение было слишком велико, оно не могло ограничиться смехом; в следующее же мгновение оно высказалось протяжным «ага, ага!», вслед затем Том внезапно погрузился в крайнюю серьезность, когда нож и вилка вонзились в добычу. Дородная фигура Мартина Пойзера тряслась от немого жирного смеха; он повернулся к мистрис Пойзер, чтоб увидеть, наблюдала ли и она за Томом, и взоры мужа и жены встретились, выражая добродушное удовольствие.

Том Простофиля пользовался большою милостью на ферме, где играл роль старого шута и за свои практические недостатки вознаграждал себя успешными возражениями. Я воображаю, что его удары были как удары цепа, падающие как ни попало, но тем не менее иногда убивающие насекомое. О них в особенности говорили много во время стрижки овец и сенокоса; но я удерживаюсь от повторения их здесь из опасения, что Томова острота окажется схожею с остротами множества прежних шутов, славившихся в свое время, то есть более временного свойства, не в связи с более глубокими и остающимися отношениями вещей.

Кроме Тома, Мартин Пойзер несколько гордился своими слугами и работниками, с удовольствием думая, что они стоили своей платы и были лучше других во всем имении. Тут был Кестер Бэль, например (вероятно, Бэль, если б знали истину, но его звали Бэль, и он не сознавал, что имел какие-нибудь притязания на пятую букву), старик в плотной кожаной шапке и с сетью морщин на загорелом лице. Был ли кто-нибудь в Ломшейкре, то знал бы лучше свойство всякой фермерской работы? Он был один из неоцененных работников, которые не только могут приложить свою руку ко всему, но которые отличаются во всем, к чему только приложат свою руку. Правда, колени Кестера в это время были согнуты вперед, и он ходил, беспрестанно приседая, словно был из числа самых почтительных людей. Да оно действительно так и было; но я обязан присовокупить, что предметом его уважения было его собственное искусство, к которому он обнаруживал весьма трогательные проявления обожания. Он всегда крыл соломой копны, потому что, если он был в чем-нибудь сильнее, чем в другом, так именно в этом деле, и когда был покрыт последний стог в виде улья, то Кестер, жилище которого находилось довольно далеко от фермы, отправлялся на двор с копнами в лучшей одежде в воскресенье утром и стоял на дороге в приличном расстоянии, любуясь своею собственною работою и расхаживая кругом, чтоб видеть каждый стог с надлежащей точки зрения. Когда он шел приседая, таким образом поднимая глаза на соломенные шишки, сделанные в подражание золотых шаров и украшавшие вершины копен в виде ульев, которые были действительно золотом лучшего качества, вы могли вообразить, что он занимается каким-нибудь языческим совершением почитания. Кестер был старый холостяк; молва шла, что он имел чулки, набитые деньгами; насчет последнего помещик его всегда, при каждой уплате ему жалованья, отпускал шутку, не новую, безвкусную, а добрую старую шутку, которая была говорена много раз уже прежде и всегда хорошо принималась. «Молодой хозяин – веселый человек», – частенько говаривал Кестер: начав свою карьеру тем, что мальчиком пугал ворон при предпоследнем Мартине Пойзере, он не мог свыкнуться и называть царствовавшего Мартина иначе, как молодым хозяином. Я вовсе не стыжусь перед вами, что вспомнил о старике Кестере: я и вы многим обязаны грубым рукам подобных людей, рукам, давно уже смешавшимся с землею, которую они возделывали с такою верностью, бережливо извлекая возможно лучшую пользу из плодов земли и получая в собственное вознаграждение самую незначительную долю.

Далее, в конце стола, против своего господина, сидел Алик, пастух и главный работник, с лоснящимся лицом и широкими плечами, находившийся с стариком Кестером не в лучших отношениях; действительно, их сношения ограничивались ворчанием при удобном случае, потому что, хотя они и немного расходились в мнениях относительно устройства изгородей, проведения канав и обхождения с овцами, между ними существовала глубокая разница в мнении касательно их собственных достоинств. Если Титиру и Мелибею случится быть на одной и той же ферме, то они не будут сентиментально-вежливы друг с другом. Алик действительно далеко не был человек сладкий; в его речи обыкновенно слышалось некоторое ворчание, а его широкоплечая фигура несколько напоминала бульдога, она как бы выражала: «Не трогайте меня, и я вас не трону»; но он был честен до того, что скорее расколол бы зерно, чем взял бы сверх назначенной ему доли, и был так же скуп на добро своего господина, как будто оно было его собственностью, бросал цыплятам весьма небольшие горсточки попорченного ячменя, так как большая горсть болезненно трогала его воображение, представляясь ему расточительностью. Добродушный Тим, возница, любивший своих лошадей, негодовал на Алика за корм; они редко разговаривали между собою и никогда не смотрели друг на друга, даже когда сидели за блюдом с холодным картофелем; но так как это был их обыкновенный образ поведения в отношении ко всему человеческому роду, то мы ошиблись бы в нашем заключении, если б предположили, что они обнаруживали более чем временные выходки неприязненности.

Вы можете видеть, что буколическая сторона Геслопа не принадлежала к совершенно веселому, радостному, вечно смеющемуся разряду, который так очевидно замечается в большей части областей, посещаемых художниками. Кроткое сияние улыбки было редким явлением на лице полевого работника, и редко существовала какая-нибудь постепенность между бычьею важностью и смехом. Да и не всякий работник был так честен, как наш приятель Алик. За этим же самым столом, в числе мужчин мистера Пойзера, сидит этот дюжий Бен Толовэ, весьма сильный молотильщик, но не раз уличенный в том, что набивал свои карманы зерном своего хозяина; а так как Бен не был философом, то это действие едва ли можно было приписать рассеянности. Несмотря на то, хозяин прощал ему и продолжал держать его у себя, потому что Толовэ жили в общине с незапамятных времен и всегда работали на Пойзеров. Я думаю, вообще, что общество не стало хуже от того, что Бенне просидел шесть месяцев на рабочей мельнице, потому что его понятия о воровстве были узки, и исправительный дом, может быть, только расширил бы их. Таким образом, Бен ел в тот вечер свой ростбиф, спокойно размышляя о том, что украл только несколько горошин и бобов для посева в своем огороде, и чувствовал себя вправе, воображая, что подозрительный глаз Алика, все время устремленный на него, был оскорблением его невинности.

Но вот кончили ростбиф и сняли скатерть, оставив славный большой сосновый стол для светлых пивных кружек, пенившихся коричневых кувшинов и светлых медных подсвечников, на которые было приятно смотреть. Теперь должна была начаться великая церемония вечера – жатвенная песня, в которой должны были принять участие все: можно петь в тоне, если кто хочет отличиться, но не должно сидеть с закрытыми губами. Такт быль назначен в три четверти, остальное ad libitum.

Что касается происхождения песни – была ли она в настоящем виде произведением ума одного певца или мало-помалу окончена школой или целым рядом певцов, – я этого не знаю. В ней находится печать единства, индивидуального гения, заставляющая меня склоняться на сторону первой гипотезы, хотя и не закрываю глаз от соображения, что это единство могло скорее произойти от согласия нескольких умов, которое было необходимым условием первобытного общества и чуждо нашему современному сознанию. Некоторые, может быть, думают в первом четверостишии видеть указание на потерянную строку, которую позднейшие певцы, лишенные силы воображения, заменили слабым повторением одной и той же строки; другие же могут скорее утверждать, что самое это повторение очень счастливое и оригинальное и к нему могут быть нечувствительны только самые прозаические умы.

Церемония, находившаяся в связи с песнью, заключалась в выпивании. (Это, может быть, прискорбный факт, но, вы знаете, мы не можем переделать наших предков.) Во время первого и второго четверостиший, пропетых решительно forte, кружки еще не наполнялась.

Here's а health unto our master,

The founder of the feast;

Here's а health unto our master

And to our mistress!

And may his doings prosper

Whate'er lie takes in hand,

For we are all his servants,

And are at his command^[21].

Но теперь, непосредственно перед третьим четверостишием и хором, пропетым fortissimo, с выразительными ударами по столу, заменявшими бубны и барабан вместе, кружка Алика была наполнена, и он был обязан осушить ее, прежде чем хор окончил строфу.

Then drink, boys, drink!

And see ye do not spill,

For if ye do, ye shall drink two,

For ‘tis our master's will^[22].

Когда Алик успешно прошел сквозь это испытание ловкости в твердой руке, тогда очередь дошла до старика Кестера, сидевшего по правую руку от Алика… и так далее, пока все не выпили священной пинты; под возбуждением хора Том Простофили, плутишка, отважился пролить немного, будто нечаянно, но мистрис Пойзер (уж чересчур услужливая, думал Том) вмешалась и отклонила взыскание наказания.

Человек, который находился бы за дверьми, не понял бы, почему «Пейте ж, ребята, пейте!» повторялось так часто и не переставая; но если б он только вошел в комнату, то увидел бы, что все лица были в то время трезвы, по большей части даже серьезны: для славных фермерских работников это было дело правильное и достойное уважения, все равно что для изящных леди и джентльменов улыбаться и кланяться за их рюмками вина. Бартль Масси, уши которого были несколько чувствительны, вышел посмотреть, каков был вечер, при самом начале церемонии; и он до тех пор продолжал наслаждаться погодою, пока молчание, продолжавшееся уже пять минут, объявило, что «Пейте ж, ребята, пейте!» едва ли снова возобновится раньше будущего года. К немалому сожалению мальчиков и Тотти, для них тишина казалась очень скучною после славных ударов по столу, в которых принимала участие и Тот-ти, сидевшая у отца на коленях, своею небольшою силенкой и своим небольшим кулачком.

Однако ж когда Бартль снова вошел в комнату, то оказалось, что у всех проявилось желание услышать после хора соло. Нанси объявила, что Тим-возница знал песню и всегда пел как жаворонок в конюшне; на что мистер Пойзер поощрительно сказал: «Ну-ка, Тим, спой нам что-нибудь». Тим принял застенчивый вид, тряхнул головой и сказал, что не может петь, но поощрительное приглашение хозяина нашло отголосок во всех сидевших за столом. Это был удобный случай прервать молчание. Все могли сказать: «Ну же, Тим», за исключением Алика, который никогда не вдавался в бесполезный разговор. Наконец, ближайший сосед Тима, Бен Толовэ стал придавать выразительность своей речи подталкиванием локтем, на что Тим, несколько рассвирепев, сказал:

– Да оставишь ли ты меня в покое? А то я заставлю тебя пропеть песню, которая не совсем-то придется тебе по вкусу.

Терпение добродушного возницы имеет свои пределы, и Тима нельзя было убеждать далее.

– В таком случае, Давид, тебе следует петь, – сказал Бен, желая показать, что вовсе не был расстроен этим поражением. – Спой: «Моя любовь есть роза без шипов».

Эротик Давид был молодой человек с бессознательным, рассеянным выражением, причиною которого, вероятно, было скорее сильнейшее косоглазие, нежели нравственный характер. Он не остался равнодушен к приглашению Бена, а покраснел, засмеялся и тер рукавом по рту, что могло служить признаком согласия. В продолжение некоторого времени общество, казалось, совершенно серьезно желало слышать пение Давида. Но тщетно. Весь лиризм вечера был еще в это время в запасе эля, и его нельзя было вызвать оттуда, пока существовал этот запас.

Между тем разговор, который вели за столом на главном месте, принял политический оборот. Мистер Крег не отказывался потолковать иногда и о политике, хотя больше гордился умным обзором событий, чем точностью сведений. Он видел так далеко за пределы самых фактов какого-нибудь случая, что, право, было совершенно излишне знать их.

– Сам-то я вовсе не читаю газет, – говорил он в этот вечер, набивая трубку, – хотя очень легко мог бы читать их, потому что мисс Лидия получает их и в одну минуту перечитывает все. Но этот Мильз сидит себе в углу у камина и читает газету, почитай что, с утра до вечера, и когда кончит, то станет еще пустоголовее, чем был при начале. Его голова вся набита делами о мире, о котором вот говорят теперь; он все читал да читал, и думает, что вычитал до дна. «Ну уж, Господь с вами, Мильз, – говорю, – ведь вы видите в этом деле столько же, сколько можете видеть в сердцевине картофеля. Я скажу вам, в чем дело; вы думаете, что это будет славная вещь для страны, и я не против этого – заметьте мои слова, я не против этого. Но, по моему мнению, те, которые находятся в главе управления нашей страны, самые худшие неприятели для нас, хуже самого Бони и всех монсеньоров, следующих за ним. Ведь эти монсеньоры, вы можете сразу нанизать с полдюжины их, как лягушек».

– Правда, правда, – сказал мистер Пойзер, прислушивавшийся с видом глубокого знания и назидания, – ведь они, кажется, во всю свой жизнь не едят говядины, один только салат по большей части.

– И я говорю Мильзу, – продолжал мистер Крег, – и вы никогда не заставите меня поверить, что такие иностранцы могут нам сделать и вполовину столько вреда, сколько эти министры со своим дурным управлением? Если б король Георг разогнал их всех и принялся править сам, тогда он увидел бы, что все пошло бы в порядке. Он снова мог бы взять Ваську Питта, если б захотел; но я не вижу, чтоб нам была какая-нибудь нужда иметь еще кого-нибудь, кроме короля, да парламента. Я вам скажу, что все зло и проистекает от этого гнезда министров.

– Да, хорошо вам тут толковать, – заметила мистрис Пой-зер, усевшись теперь около мужа и держа Тотти на коленах, – хорошо вам тут толковать. А легко разве сказать, который именно черт, когда у всех надеты сапоги?

– Что ж касается этого мира, – сказал мистер Пойзер, наклоняя голову набок с видом сомнения и затягиваясь перед всякой фразой, чтоб поддерживать огонь в трубке, – то я, право, не знаю. Война – прекрасная вещь для страны, и вы без нее уж никак не сохраните высоких цен. Притом же и эти французы, сколько мне известно, народ скверный, они только и годятся на то, чтоб драться с ними.

– Вы отчасти правы в этом, Пойзер, – сказал мистер Крег, – но я не против мира… пусть будет немного и праздник. Мы можем нарушить его, когда хотим, и я вовсе не боюсь этого Бони, несмотря на то что столько говорят о его уме. Вот это самое я говорил и Мильзу утром. А он, Бог с ним, никак не может понять Бони! И я в какие-нибудь три минуты представил ему все так ясно, между тем как он не добрался до этого, читая газеты круглый год. «Скажите-ка, Мильз, – я говорю ему, – садовник я, знающий свое дело, или нет? Отвечайте!» – «Ну, разумеется, Крег», – говорит он… и он недурной человек, этот Мильз, для буфетчика, только слабенек головою. «Хорошо, – говорю, – вы говорите, что Бони умен; какая была бы польза в том, что я образцовый садовник, если б мне пришлось работать на болоте?» – «Никакой», – говорит он. «Хорошо, – я говорю, – вот то же самое и с Бони. Я не стану спорить, что у него есть ум… ведь он не природный француз, как я слышал; но у него-то разве есть кто-нибудь, кроме этих монсеньоров?»

Мистер Крег остановился на минуту и выразительно смотрел кругом после этого торжественного образчика сократовского довода, потом, ударив довольно сильно по столу, добавил:

– Вот я вам расскажу верную историю. Есть люди, которые были очевидцами этого случая. В одном полку недоставало одного человека, так они нарядили в мундир большую обезьяну, и мундир пришелся ей так, как скорлупа приходится к ореху, так что вы ни за что не отличили бы обезьяны от монсеньоров.

– Ах, скажите на милость! – воскликнул мистер Пойзер, пораженный этим фактом в политическом отношении, а также как любопытным явлением в естественной истории.

– Перестаньте, Крег, – сказал Адам, – это уж чересчур. Вы и сами не верите этому. Все это вздор, будто французы такой жалкий народ. Мистер Ирвайн видел их в их родной стране и говорит, что между ними есть вдоволь статных и красивых людей. Что ж касается знания, выдумок, мануфактур, то мы во многом порядком отстали от них. Жалко и глупо унижать своих неприятелей таким образом. Ведь Нельсон и прочие не имели бы никаких заслуг в том, что разбили их, если б французы были действительно дрянь, как говорят.

Мистер Пойзер сомнительно посмотрел на мистера Крега, смущенный такою противоположностью авторитетов. Свидетельство мистера Ирвайна нельзя было оспаривать; но, с другой стороны, Крег был малый знающий, и его точка зрения не ставила в тупик, как точка зрения мистера Ирвайна. Мартин никогда не слышал, чтоб кто-нибудь говорил о французах, будто они стоят чего-нибудь. Как мог ответить на слова Адама мистер Крег, можно было заключить из того, что он взял продолжительный глоток элю и потом пристально посмотрел на размеры своей ноги, которую несколько выворотил с этою целью; но в это время Бартль Масси отошел от камина, где спокойно курил свою первую трубку, и, опуская пальцы в коробку с табаком и снова набивая трубку, прервал молчание, сказав:

– Послушайте, Адам, отчего это случилось, что вы не были в церкви в воскресенье? Извольте-ка отвечать, плут вы этакой. Антифон прошел очень жалко без вас. Разве вы намерены осрамить вашего школьного учителя на старости лет?

– Нет, мистер Масси, – отвечал Адам. – Мистер и мистрис Пойзер могут сказать вам, где я был. Я был не в дурном обществе.