Текст книги "Адам Бид"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 41 страниц)

XLVI. Часы неизвестности

В воскресенье утром, когда церковные колокола в Стонитоне призывали к утренней службе, Бартль Масси снова вошел в комнату Адама после непродолжительного отсутствия и сказал:

– Адам, там пришел кто-то и хочет видеть вас.

Адам сидел, повернувшись спиною к двери, но в ту же минуту выпрямился и повернулся с раскрасневшимся лицом и вопросительным взглядом. Его лицо было даже еще худощавее, казалось еще более утомленным, чем как мы видели прежде, но он умылся и выбрился в это утро, в воскресенье.

– Разве есть какое-нибудь известие? – спросил он.

– Будьте спокойны, мой друг, – отвечал Бартль, – будьте спокойны. Это не то, о чем вы думаете: молодая женщина-методистка пришла из тюрьмы. Она стоит внизу на лестнице и хочет знать, хотите ли вы видеть ее. Ей нужно сообщить вам что-то об этой бедной покинутой, но она говорит, что не хочет войти без вашего позволения. Она думает, что вы, может быть, захотите выйти к ней и поговорить с нею внизу. Эти проповедницы не бывают обыкновенно так застенчивы, – проворчал Бартль сквозь зубы.

– Попросите ее войти, – сказал Адам.

Он стоял, обернувшись лицом к двери, и когда Дина, войдя в комнату, подняла на него свои кроткие, серые глаза, то сразу увидела большую перемену, происшедшую в нем после того дня, когда она видела этого высокого человека в хижине.

Ее чистый голос дрожал, когда она, подавая ему руку, произнесла:

– Успокойтесь, Адам Бид: Господь не покинул ее.

– Да благословит вас Бог за то, что вы пришли к ней! – сказал Адам. – Мистер Масси сообщил мне вчера о вашем приезде.

Оба они не могли более говорить теперь и стояли друг против друга в безмолвии. Бартль Масси, надевший очки и рассматривавший лицо Дины, был, по-видимому, также тронут, но он оправился первый и, подавая ей стул, сказал:

– Присядьте, молодая женщина, присядьте. – И сам возвратился на свое прежнее место, на постели.

– Благодарю вас, друг, я не хочу сидеть, – сказала Дина, – потому что должна поторопиться назад: она умоляла меня не отлучаться надолго. Я пришла затем, Адам Бид, чтоб просить вас повидаться с бедной грешницей и проститься с ней. Она желает попросить у вас прощения, и лучше бы вам повидаться с нею сегодня, нежели завтра рано утром, когда ей останется так мало времени.

Адам стоял, дрожа всем телом, и наконец опустился на стул.

– Нет, этого не будет, – сказал он, – отложат… может быть, придет помилование. Мистер Ирвайн говорил, что есть надежда, он говорил, что мне не нужно еще терять надежды.

– О, это было бы блаженством для меня! – сказала Дина, и глаза ее наполнились слезами. – Страшно подумать, что ее душа так быстро должна покинуть этот свет… Но пусть будет то, что будет, – присовокупила она, спустя несколько времени. – Приходите непременно и дайте ей высказать вам то, что у нее на сердце. Хотя ее бедная душа очень темна и немногое может различить, кроме предметов плоти, она, однако ж, уж перестала упорствовать: она покаялась, она призналась мне во всем. Тщеславие ее сердца уступило; она опирается на меня за помощью и желает, чтоб я поучала ее. Это исполняет меня доверия, я могу только думать, что братья ошибаются иногда, измеряя божественную любовь познаниями грешника. Она намерена написать письмо своим родным на господской ферме, и письмо это я отдам им, когда ее не станет; и когда я сообщила ей, что вы находитесь здесь, она сказала: «Я хотела бы видеться с Адамом и просить его, чтоб он простил меня». Ведь вы придете, Адам? Может быть, вы хотите даже возвратиться теперь же со мною?

– Я не могу, – сказал Адам, – я не могу прощаться с нею, пока еще остается надежда. Я прислушиваюсь, все прислушиваюсь… я не могу думать ни о чем другом. Не может быть, чтоб она умерла этою постыдною смертью, я не могу привыкнуть к этой мысли.

Он снова встал со стула и отвернулся, смотря в окно, между тем как Дина стояла с сострадающим терпением.

Минуты через две он повернулся и сказал:

– Да, я приду, Дина… завтра утром… Если это должно быть. У меня, может быть, будет больше силы вынести это, если я знаю, что это должно быть. Скажите ей, что я прощаю ее, скажите ей, что я приду… приду в последнюю минуту.

– Я не хочу настоятельно требовать, чтоб вы поступили против голоса собственного сердца, – сказала Дина. – Я должна поскорее возвратиться к ней. Удивительно, как она привязалась теперь ко мне, она даже не хотела выпустить меня из виду. Прежде, бывало, она никогда не отвечала на мое расположение к ней, теперь же скорбь открыла ее сердце. Прощайте, Адам. Да успокоит вас наш Небесный Отец и да пошлет Он вам силу перенести все.

Дина протянула руку, и Адам безмолвно пожал ее.

Бартль поднялся с своего места, чтоб отворить для нее тяжелую задвижку у двери, но прежде, чем он дошел до двери, она кротко сказала: «Прощайте, друг» – и легкими шагами спустилась с лестницы.

– Ну, – сказал Бартль, сняв очки и положив в карман, – если уж должны существовать женщины, причиняющие горе и беспокойство на белом свете, то только справедливость требует того, чтоб были и женщины, утешающие людей в горе; а она одна из них. Жаль, что она методистка. Но разве можно найти на свете женщину, у которой в голове не было бы какой-нибудь глупости?

В эту ночь Адам не ложился: волнение неизвестности, увеличивавшееся с каждым часом, который все более и более приближал к нему роковые минуты, было слишком сильно; и, несмотря на все его мольбы, несмотря на его обещания, что он будет совершенно спокоен, школьный учитель также не ложился.

– Ну, что за беда для меня в том, друг? – говорил Бартль. – Одною ночью сна больше или меньше? Я со временем высплюсь довольно в земле. Дайте же мне разделить ваше горе, пока могу.

Длинна и грустна была эта ночь в маленькой комнатке. Адам иногда вставал с места и ходил взад и вперед по большому пространству от стены до стены, потом снова садился и закрывал лицо. Не слышно было никакого звука, кроме стука часов на столе или падения пепла в камине, где школьный учитель тщательно поддерживал огонь.

По временам Адам изливал чувства в неистовых выражениях:

– Если б я мог сделать что-нибудь, чтоб спасти ее… Если б мои страдания могли принесть ей какую-нибудь пользу… но все сидеть спокойно, знать это и не делать ничего… жестоко переносить это человеку… а думать о том, что могло б быть теперь, если б всего этого не случилось из-за него… О боже! именно сегодня назначена была наша свадьба.

– Конечно, мой друг, – сказал Бартль нежно, – трудно, очень трудно. Но вы должны вспомнить о том, что когда вы хотели жениться на ней, то думали, что у нее совершенно другая натура, чем та, которая теперь оказалась. Вы и не думали, что она может стать жестокой в такое короткое время и сделать то, что сделала.

– Я знаю… знаю это, – сказал Адам. – Я думал, что она имеет любящее и нежное сердце и не будет лгать или обманывать. Мог ли я думать о ней иначе? И если б он никогда не приблизился к ней и я женился на ней, любил бы ее и заботился о ней, она, может быть, никогда не сделала бы ничего дурного. Что б это значило для меня, если б мне и пришлось немного побеспокоиться с ней? Это было бы ничто в сравнении с тем, что случилось теперь.

– Как знать, друг мой, как знать, что могло бы случиться. Жгучую боль тяжело переносить вам теперь: вам нужно время… да, вам нужно время. Но я такого мнения о вас, что вы восторжествуете над всем этим и снова будете мужчиной. А из всего этого может выйти добро, которого мы еще не видим.

– Выйти добро! – воскликнул Адам с жаром. – Это не переменит зла: ее погибель нельзя изменить. Я ненавижу болтовню людей, говорящих, будто есть средство поправить все. Было бы нужнее убедить их в том, что зло, которое они причиняют, никогда не может быть изменено. Когда человек погубил жизнь своего ближнего, он не имеет права утешать себя мыслью, что из этого, может быть, выйдет добро; добро для кого-нибудь другого не изменит ее позора и несчастья.

– Хорошо, друг мой, хорошо, – сказал Бартль кротким голосом, который странно противоречил его обыкновенной решимости и нетерпению в споре, – довольно вероятно, что я говорю глупость. Я человек старый, и много лет прошло с тех пор, как я сам находился в горе. Легко находить причины, по которым другие должны бы быть терпеливы.

– Мистер Масси, – сказал Адам с раскаянием, – я очень горяч и вспыльчив, а между тем я должен обращаться с вами совершенно иначе. Но вы не должны сердиться на меня за это.

– Я… нисколько, мой друг, нисколько.

Таким образом, ночь прошла в волнении, пока наконец утренняя свежесть и рассвет дня не принесли с собою трепетного спокойствия, сопровождающего последнее отчаяние. Неизвестность скоро должна была прекратиться.

– Пойдемте теперь в тюрьму, мистер Масси, – сказал Адам, когда увидел, что часовая стрелка стояла на шести. – Если есть какие-нибудь известия, то мы услышим там о них.

Движение на улицах уже началось; все шли быстро по одному направлению. Адам старался не думать о том, куда шли все, быстро проходя мимо него короткое расстояние между его квартирой и тюремными воротами. Он благодарил судьбу, когда ворота заперлись за ним, что не видел более этих любопытных людей.

Нет, не пришло никаких известий: ни помилования, ни отсрочки.

Адам ждал на дворе с полчаса, прежде чем мог пересилить себя и уведомить Дину о своем приходе. Но некоторые слова долетели до его слуха: Адам не мог не слышать их: «Телега должна тронуться с места в половине восьмого».

Должно было сказать… сказать последнее прости – этому нельзя было помочь ничем.

Десять минут после этого Адам был у дверей кельи. Дина послала ему сказать, что не может выйти к нему, не может оставить Хетти ни на минуту, но что Хетти была приготовлена к встрече.

Он не мог видеть ее, когда вошел: волнение оглушило его чувства, и темная келья казалась ему почти мрачною. Когда дверь затворилась за ним, он стоял с минуту, дрожа всем телом и как бы оглушенный.

Но мало-помалу он начинал видеть при этом слабом свете, начинал видеть черные глаза, снова обращенные на него, но на лице уже не было улыбки. О, Боже! что за грусть выражалась в них! Последний раз, когда они встретились с его глазами, было тогда, как он прощался с нею, сердце его было наполнено радостью, надеждой и любовью, и они смотрели на него сквозь слезы, с улыбкою, а ее детское с ямочками лицо было покрыто румянцем. Теперь же лицо было мраморное; прелестные губки были бледны, полуоткрыты, дрожали; ямочки все исчезли… все, кроме одной, которая не исчезала никогда; глаза… о! хуже всего было то, что они были так схожи с глазами Хетти! То были глаза Хетти, смотревшие на него этим грустным взглядом, будто она возвратилась к нему мертвая, рассказать о своем горе.

Она близко прижималась к Дине; щека ее касалась щеки Дины. Казалось, будто ее последняя слабая сила и надежда заключались в этом прикосновении; сострадательная любовь, сиявшая в лице Дины, казалась ей видимым залогом Невидимого Милосердия.

Когда грустные взоры встретились, когда Хетти и Адам взглянули друг на друга, она заметила в нем также перемену, и это поразило ее новым страхом. Она впервые видела существо, лицо которого, казалось, отражало перемену, совершившуюся в ней самой: Адам был новым образом ужасного прошедшего и ужасного настоящего. Она дрожала еще более, смотря на него.

– Скажи ему, Хетти, – проговорила Дина, – скажи ему, что у тебя на сердце.

Хетти повиновалась ей, как крошечный ребенок:

– Адам… мне так грустно… я поступила так дурно с вами… простите ли вы мне… перед смертью?

Адам, рыдая, отвечал:

– Да, я прощаю тебе, Хетти; я простил тебе уже давно.

Адаму казалось, что его мозг лопнет от скорби, когда он встретил глаза Хетти в первые минуты; но звук ее голоса, произносившего эти смиренные слова, коснулся струны, которая не была так напряжена: он чувствовал облегчение в том, что стало невыносимым, и на глазах навернулись редкие слезы; они не показывались уже давно, с тех самых пор, как он лежал на груди Сета при начале своего горя.

Хетти сделала невольное движение к нему; любовь, среди которой она жила некогда, снова чувствовалась ей при виде его. Она продолжала держать Дину за руку, но подошла к Адаму и робко произнесла:

– Поцелуете ли вы меня опять, Адам, несмотря на то что я сделала вам столько зла?

Адам взял побелевшую исхудалую руку, которую она протягивала ему, и они дали друг другу торжественный невыразимый поцелуй вечной разлуки.

– И скажите ему, – проговорила Хетти, несколько громче, – скажите ему… ведь, кроме вас, некому будет сказать ему это… что я отправилась за ним и не могла найти его… и ненавидела и проклинала его однажды… но Дина говорит, что я должна простить его… и я стараюсь… потому что иначе Бог не простит меня…

В эту минуту послышался шум у двери кельи: в замке повернулся ключ, и когда отворилась дверь, Адам неясно увидел, что там было несколько лиц. Он был слишком взволнован, чтоб заметить больше этого, даже чтоб заметить между ними лицо мистера Ирвайна. Он понял, что наступали последние приготовления и что ему нельзя было оставаться долее. Все безмолвно дали ему дорогу, и он пришел в свою комнату один, оставив Бартля Масси дождаться конца.

XLVII. Последняя минута

То было зрелище, оставшееся более памятным для некоторых, даже чем их собственные печали, – зрелище в это серое утро, когда роковую тележку с двумя молодыми женщинами увидела любопытная ожидающая толпа, направившаяся по дороге к страшному символу обдуманно наложенной внезапной смерти.

Весь Стонитон слышал о Дине Моррис, молодой методистке, которая довела упорную преступницу до сознания, и толпа с таким же любопытством желала увидеть ее, как и несчастную Хетти.

Но Дина почти не замечала толпы. Хетти, увидев многочисленное скопище народа в отдалении, судорожно прижалась к Дине.

– Закрой глаза, Хетти, – сказала Дина, – и, не переставая, будем молиться Богу.

И таким голосом, в то время как тележка медленно двигалась среди любопытной толпы, она с напряженною борьбой изливала всю душу в последней молитве за трепещущее существо, которое привязалось и жалось к ней как к единственному видимому явлению любви и сострадания.

Дина не знала, что толпа безмолвствовала и смотрела на нее с каким-то благоговением; она даже не знала, как близко они были от рокового места, когда тележка остановилась, и она содрогнулась, испуганная громким криком, ужасным для ее слуха, подобным страшному вою демонов. Пронзительный крик Хетти слился с этими звуками, и они, в взаимном ужасе, еще крепче прижались друг к другу.

Но то не были крики проклятия… не вой торжествующей свирепости.

То были крики внезапного сильного волнения при появлении всадника, мчавшегося во весь галоп и пролагавшего себе дорогу сквозь толпу. Лошадь разгорячена и измучена, не отвечает отчаянному побуждению шпорами; глаза всадника, кажется, омрачены безумием, и он видит только то, что остается невидимым для других. Смотрите, у него что-то в руках, он поднимает это кверху, как будто делает знак.

Шериф узнает его: это Артур Донниторн, держащий в руке трудно добытое избавление от смерти.

XLVIII. Еще встреча в лесу

На следующий день, вечером, два человека шли с противоположных концов к одному и тому же месту, влекомые туда общим обоим воспоминанием. Место действия была роща при донниторнской Лесной Даче; кто были лица – вы знаете.

Похороны старого сквайра совершились в это утро, завещание было прочитано, и теперь, в первую минуту отдыха, Артур Донниторн вышел прогуляться один, чтоб внимательнее пораздумать о новом будущем, открывавшемся перед ним, и найти силы привести в исполнение горькое намерение. Ему казалось, что всего лучше он достигнет этого в роще.

Адам также прибыл из Стонитона в понедельник вечером и сегодня выходил из дома только для того, чтоб навестить семейство на господской мызе и рассказать им все то, чего еще не досказал мистер Ирвайн. Он говорил Пойзерам, что последует за ними в их новое местопребывание, где бы последнее ни было. Он думал оставить управление лесами, и так скоро, как только ему будет возможно покончить свои дела с Джонатаном Берджем и переселиться с Сетом и матерью неподалеку от друзей, с которыми он чувствовал себя связанным общим горем.

– Сет и я, уж конечно, найдем работу, – говорил он. – Человек, знающий хорошо наше мастерство, будет дома везде, и вы должны начать новое поприще. Матушка не станет противоречить. Когда я пришел домой, она сказала мне, что решилась умереть в другом приходе, если я пожелаю этого и если мне будет покойнее в другом месте… Удивительно, как тиха стала она с тех пор, как я возвратился домой. Кажется, будто самая великость горя успокоила ее. Всем нам будет лучше в новой стране, хотя и есть здесь люди, с которыми мне будет трудно расстаться. Но я не могу расставаться с вами и с вашими, если только это будет в моей власти, мистер Пойзер. Горе сроднило нас.

– Конечно, Адам, – отвечал Мартин. – Мы переселимся в такое место, где не будем слышать и имени этого человека. Но, кажется, мы никогда не уйдем слишком далеко, и люди всегда узнают, что мы приходимся сродни тем, которых ссылают за моря и которых чуть не повесили. Этим всегда будут кидать нам в лицо, а после нас и нашим детям.

Визит на господской мызе был очень продолжителен и сильно подействовал на Адама, так что у него не хватило уже энергии думать о посещении других или о возвращении к своим прежним занятиям раньше следующего дня.

«Но завтра, – думал он, – я снова примусь за работу. Может быть, я снова приучусь любить занятия. Впрочем, все равно, люблю ли я их или нет, я должен работать».

В этот вечер он позволил себе в последний раз предаться горю: неизвестность кончилась, и он должен перенести, чего нельзя было изменить. Он решился не видеться более с Артуром Донниторном, если можно, избегать встречи с ним. Теперь он не имел никакого поручения от Хетти к нему, потому что Хетти видела Артура; к тому же Адам не доверял себе: он научился страшиться необузданности своих собственных чувств. Слова мистера Ирвайна, что он должен помнить, что он чувствовал после того, как нанес последний удар Артуру в роще, не выходили у него из памяти.

Эти мысли об Артуре, подобно всем мыслям, сопровождаемым сильными ощущениями, возвращались беспрестанно и всегда вызывали сцену в роще, то место под образовывавшими свод ветвями, где он увидел две наклонявшиеся фигуры и где его охватило внезапное бешенство.

«В последний раз пойду посмотрю это место сегодня, – сказал он, – это принесет мне пользу: это заставит меня снова перечувствовать все то, что я чувствовал, когда сшиб его с ног. Я чувствовал, как жалко я поступил, лишь только я совершил этот поступок и прежде чем я подумал, что он, может быть, умер».

Вот каким образом случилось, что Артур и Адам шли к одному и тому же месту в одно и то же время.

На Адаме было теперь его рабочее платье; он сбросил другое с чувством облегчения, лишь только прибыл домой. Итак, если б у него за плечами была корзинка с инструментами, то его можно было бы принять, при виде его бледного, худого лица, за призрак Адама Бида, входившего в рощу вечером в августе, восемь месяцев назад. Но у него не было корзинки с инструментами, и он не шел так прямо, как прежде, не бросал вокруг себя проницательных взоров, руки его были заложены в боковые карманы, а глаза почти все время потуплены в землю. Он только что вошел в рощу, как остановился перед буком. Ему хорошо было известно это дерево – то был знак рубежа его юности, воспоминание о том времени, когда оставили его некоторые из самых ранних и сильных ощущений. Он был уверен, что они никогда уже не возвратятся, а между тем в эту минуту в нем пробуждалось чувство привязанности к Артуру Донниторну, в которого он так верил, прежде чем подошел к этому буку восемь месяцев назад. То было расположение к покойнику: тот Артур уж более не существовал.

Нить его мыслей прервал шум приближавшихся шагов, но бук стоял на повороте дороги, и Адам не мог видеть, кто шел, пока высокая, стройная фигура в глубоком трауре не подошла к нему на расстояние двух шагов. Они оба были поражены и смотрели друг на друга в безмолвии. Часто в последние две недели Адам представлял себе, что встретится с Артуром именно таким образом – тогда он осыпал бы его словами, которые были бы столь же мучительны, как голос угрызений совести; тогда он насильно наложил бы на него справедливую долю горя, причиненного им, – и так же часто он думал, что лучше не быть такой встречи. Но, представляя себе встречу, он воображал Артура таким, каким встретил его в тот вечер в роще, румяным, беззаботным, легким на слова; человек же, стоявший перед ним теперь, тронул его своими признаками страдания. Адам сам знал, что такое страдание, и не мог наложить жестокою руку на убитого человека. Он не чувствовал побуждения, которому нужно было бы сопротивляться: безмолвие было справедливее упреков. Артур заговорил первый.

– Адам, – сказал он тихо, – может быть, хорошо, что мы встретились здесь, так как я очень хотел видеть вас. Я, во всяком случае, увиделся бы с вами завтра.

Он остановился, но Адам не сказал ничего.

– Знаю, как тягостно вам встретиться со мною, – продолжал Артур, – но это едва ли случится опять в продолжение многих лет.

– Нет, сэр, – произнес Адам холодно, – об этом самом я хотел писать вам завтра же, что лучше было бы прекратить все отношения между нами и назначить на мое место кого-нибудь другого.

Артур почувствовал всю резкость ответа и не без усилия заговорил снова:

– Я желал поговорить с вами отчасти и об этом предмете. Я не хочу уменьшать вашего негодования против меня, не хочу просить вас, чтоб вы сделали что-нибудь ради меня. Я хочу только спросить вас: не поможете ли вы уменьшить дурные последствия прошлого, которого уже нельзя изменить? Я говорю о последствиях, имея в виду не себя, а других. Я знаю, что могу сделать только очень немногое; я знаю, что самые горестные последствия останутся; но что-нибудь может быть сделано, и вы можете помочь мне в том. Выслушаете ли вы меня терпеливо?

– Да, сэр, – сказал Адам после некоторого колебания, – я выслушаю, что это такое. Если и могу помочь в исправлении чего-нибудь, я сделаю это. Я знаю, что гнев не исправит ничего; его уже было довольно.

– Я шел в эрмитаж, – сказал Артур, – не пойдете ли вы туда со мною; там мы можем и присесть, мы можем лучше поговорить там.

В эрмитаж не входил никто с тех пор, как они оставили его вместе, потому что Артур запер ключ от него в своем бюро. И теперь, когда он отворил дверь, там стоял подсвечник с догоревшею в нем свечкою; там стояло кресло на том же самом месте, где тогда сидел Адам; там была и корзинка с ненужными бумагами, и в ней, в самом низу – Артур вспомнил о том в первое же мгновение, – лежала маленькая розовая шелковая косыночка. Им было неприятно войти в это место, если б мысли, волновавшие их, были менее неприятны.

Они сели друг против друга на прежние места, и Артур сказал:

– Я уезжаю, Адам, я уезжаю в армию.

Бедный Артур чувствовал, что Адама должно было тронуть это известие, что Адам должен был обнаружить движение сострадания к нему. Но губы Адама оставались закрытыми, а выражение лица не переменилось.

– Вот что я хотел сказать вам, – продолжал Артур, – одна из причин, побуждающих меня уехать отсюда, та, чтоб никто другой не оставлял Геслопа… не оставлял Геслопа ради меня. Я готов сделать все; нет жертвы, на которую я бы не решился, чтоб предупредить дальнейшую несправедливость, которую могут иметь другие чрез мою… чрез то, что случилось.

Слова Артура произвели действие, совершенно противоположное тому, на которое он надеялся. Адам думал подметить в них мысли о вознаграждении за незагладимое зло, успокаивающую попытку заставить, чтоб зло принесло такие же плоды, как добро, и это более всего возбудило бы его негодование. Он чувствовал столь же сильное побуждение прямо лицом к лицу встретиться с тягостными фактами, какое заставляло Артура отворачиваться от них. Кроме того, он имел постоянную подозрительную гордость бедного человека в присутствии богатого; он чувствовал, что его прежняя суровость возвращалась к нему, когда сказал:

– Время прошло уже для этого, сэр. Человек должен приносить жертвы для того, чтоб избегнуть дурных поступков, но жертвы не изменят того, что уже сделано. Когда чувствам людей нанесена смертельная рана, они не могут быть излечены милостями.

– Милостями! – воскликнул Артур с жаром. – Нет, как могли вы предполагать, что я даже думал об этом? Но Пойзеры… Мистер Ирвайн сказал мне, что Пойзеры думают оставить место, где они прожили столько лет… несколько поколений? Разве вы не понимаете, как понимает мистер Ирвайн: что если б их можно было убедить в том, чтоб они преодолели чувство, которое гонит их отсюда, то для них было бы гораздо лучше остаться на старом месте, среди друзей и соседей, которые знают их?

– Это справедливо, – отвечал Адам холодно. – Но, сэр, чувства людей нельзя преодолеть так легко. Тяжело будет Мартину Пойзеру переселяться в чужое место, жить среди чужих лиц, когда он вырос на господской мызе, и также отец его перед ним. Но человеку, чувствующему то, что он, оставаться здесь еще тяжелее. И то и другое одинаково тяжело, и я не вижу, может ли это устроиться иначе. Этот вред, сэр, из тех, которых нельзя исправить.

Артур оставался несколько минут безмолвен. Вопреки другим чувствам, господствовавшим в нем в этот вечер, его гордость приходила в волнение от того, как обращался с ним Адам. Разве сам он не страдал? Разве он сам не был принужден отказаться от своих любимейших надежд? Ведь и теперь было так же, как и восемь месяцев назад. Адам заставлял Артура сильнее чувствовать неотменимость его собственного дурного поступка: он обнаруживал такого рода сопротивление, которое более всего раздражало пылкую, горячую натуру Артура. Но его гнев был подавлен тем же влиянием, которое подавило гнев Адама, когда они стояли друг против друга в первый раз: признаками страдания на лице давно знакомом. Минутная борьба прекратилась при мысли, что он многое мог перенести от Адама, которому он дал случай перенести столько, но в его голосе слышалась тень жалобного детского огорчения, когда он сказал:

– Но люди могут причинять худшие оскорбления неблагоразумными поступками… Уступая гневу и удовлетворяя его на минуту, вместо того чтоб подумать, какое действие будет он иметь в будущем. Если б я намеревался остаться здесь и действовать как помещик, – добавил он после некоторого времени, с возраставшим жаром, – если б я не заботился о том, что сделал, чего был причиною, то вас можно было бы несколько извинить, Адам, в том, что вы уходите отсюда и поощряете других покинуть это место. Тогда вас можно было бы еще несколько извинить в том, что вы стараетесь сделать зло еще хуже. Но когда я говорю вам, что уезжаю отсюда на целые годы, когда вы знаете, что это значит для меня, как это разрушает все планы счастья, которые я составлял прежде, то невозможно, чтоб такой умный человек, как вы, предполагал, будто Пойзеры имеют какую-нибудь основательную причину, по которой они отказываются остаться. Я знаю их мнение относительно бесчестья: мистер Ирвайн сообщил мне все; но он думает, что их можно разубедить в этой мысли, будто они обесчещены в глазах соседей и не могут оставаться в моем имении, если б вы помогли его усилиям, если б вы остались сами и продолжали по-прежнему управлять лесами. – Артур помолчал с минуту, потом умоляющим голосом присовокупил: – Вы знаете, что, делая это, вы делаете добро другим людям, уж не говоря о помещике. И почему вы знаете, не получите ли вы скоро другого владельца, для которого вам приятно будет работать? Если я умру, мой кузен Траджетт получит владение и примет мое имя. А он человек хороший.

Адам был тронут против воли: ему было невозможно не чувствовать, что то был голос честного, чувствительного Артура, которого он любил и которым гордился в прежнее время; но ближайшие воспоминания не могли быть уничтожены. Он молчал. Артур, однако ж, прочел на его лице ответ, который побуждал его продолжать с возраставшею горячностью:

– И тогда, если б вы поговорили с Пойзерами, если б вы переговорили об этом предмете с мистером Ирвайном – он намерен повидаться с вами завтра, – и тогда, если б вы присоединили к его доводам и ваши, чтоб убедить их не выселяться отсюда… Я знаю, что они, конечно, не примут от меня никакой милости; я хочу сказать: ничего подобного, но я уверен, что они тогда страдали бы меньше. Ирвайн думает так же, и мистер Ирвайн принимает на себя главное управление имением, он уж согласился на это в действительности, они не будут никого иметь над собою, а будут иметь человека, которого уважают и любят. То же самое было бы и с вами; и только желание причинить мне большее страдание может побудить вас оставить эту сторону… – Артур снова молчал несколько времени и потом, с некоторым волнением в голосе, сказал: – Я знаю, что я не поступил бы с вами таким образом. Если б вы были на моем месте, а я на вашем, то я употребил бы все усилия, чтоб помочь вам сделать лучшее.

Адам сделал быстрое движение на кресле и потупился в землю.

Артур продолжал:

– Может быть, вы никогда в жизни не делали ничего такого, в чем бы вам пришлось горько раскаиваться, Адам; если б это случилось с вами, вы были бы великодушнее. Тогда вы знали бы, что мне гораздо хуже вас. – Артур с последними словами встал с своего места и подошел к одному из окон. Он смотрел в окно, повернувшись к Адаму спиной, и с жаром продолжал: – Разве я не любил ее также? разве я не видел ее вчера? разве воспоминание о ней не будет преследовать меня всюду так же, как и вас? И неужели вы думаете, что вы страдали бы не больше, чем страдаете теперь, если б были виновны?

Наступило молчание, продолжавшееся несколько минут, потому что борьба, происходившая в сердце Адама, решалась нелегко. Характеры легкие, волнения которых не имеют большого постоянства, едва ли могут понять, какое внутреннее сопротивление он должен был преодолеть, прежде чем встал с места и обратился к Артуру. Последний слышал движение и, повернувшись, встретил грустный, но смягченный взгляд Адама.

– То, что вы говорили, сэр, справедливо, – сказал он, – я жесток – это в моей природе. Я обращался жестоко и с отцом за то, что он поступал дурно. Я был несколько жесток со всеми, кроме нее. Я чувствовал, будто никто не сожалел о ней… Ее страдания так и врезались в мое сердце. И когда я заметил, что ее родственники на мызе были слишком жестоки к ней, то обещал, что никогда более не буду обращаться сам жестоко ни с кем. Но сильное сострадание, которое я питаю к ней, сделало меня, может быть, несправедливым к вам. Я знал в своей жизни, что значит раскаиваться и чувствовать, что раскаяние уже поздно; я чувствовал, что был слишком суров к моему отцу, когда уже он покинул меня… я чувствую это и теперь, когда думаю о нем. Я не имею права быть жестоким к тем, кто виновен и раскаивается. – Адам произнес эти слова с твердою ясностью человека, решившегося не оставлять недосказанным ничего такого, что он обязан сказать. Но он продолжал уже с большею нерешительностью: – Я прежде не хотел пожать вам руку, сэр, когда вы просили меня… но если вы согласны на это теперь, несмотря на то что я отказался тогда…