Текст книги "Адам Бид"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 41 страниц)

– Что я скажу об этом? А вот что: ты можешь делать, как хочешь, с твоими нивами, отдавать их или не отдавать до окончания твоей аренды, срок которой кончится вот в Михайлов день или, собственно, в Благовещение, через год; но я ни за что не возьму на свою шею еще луговой земли, ни из дружбы, ни за деньги… А ведь тут, сколько я могу видеть, нет ни дружбы, ни денег; тут есть дружба, да любовь некоторых людей к самим себе, да деньги, которые перейдут в чужие карманы. Знаю я, что есть люди на свете, которые родились, чтоб владеть землею, а другие, чтоб в поте лица трудиться на ней…

Тут мистрис Пойзер остановилась, чтоб перевести дух.

– И я знаю, что христианский долг велит людям повиноваться своим старшим, насколько плоть и кровь в состоянии вынести. Но никакой помещик в Англии, будь хоть это сам король Георг, не заставит меня сделаться мученицей, работать так, чтоб на мне остались одни лишь кости да кожа и терзаться, словно я масляник, который только годен для вмещения в себя масла.

– Нет, нет, дорогая мистрис Пойзер, конечно нет, – сказал сквайр, все еще уверенный в своей силе убеждения, – вы не должны мучить себя работой. Но неужели вы не думаете, что ваша работа скорее уменьшится, а не увеличится в таком случае? В аббатство требуется столько молока, что от увеличения вашей сырни у вас немного прибавится дела по производству сыра и масла. А я думаю: продажей молока вы извлечете наибольшие выгоды из вашей сырни, не так ли?

– Конечно, это правда, – сказал мистер Пойзер.

Он был не в состоянии скрыть мнение в деле фермерских выгод и забыл, что в этом случае этот вопрос не был чисто отвлеченным.

– Ну, не думаю! – сказала мистрис Пойзер с горечью, нехотя поворотив голову к мужу и смотря на пустое кресло. – По-моему, соглашаться с этим могут мужчины, которые сидят в углу у камина и воображают, все вот на свете так устроено, что может входить одно в другое. Если б вы могли сделать пудинг тем, что думали бы о тесте, то приготовить обед было бы легко. Каким образом знать мне, будет ли молоко требоваться постоянно? Кто поручится мне в том, что через какие-нибудь два-три месяца прислуге в аббатстве не будут выдаваться деньги, а ведь тогда она будет на своем коште и молоко мое уже не будет требоваться? Ведь тогда мне и ночи придется не спать, а все иметь в своей голове двадцать галенков молока. Дингаль не станет брать масла больше теперешнего; пусть он платит исправно хоть за то, сколько берет теперь. И должны мы будем откармливать свиней, пока будем принуждены умолять на коленях мясника, чтоб он только взял их, да половина их передохнет у нас от угрей. А доставка и переноска молока, которая займет человека и лошадь по крайней мере полдня, ведь это, я полагаю, нужно же вычесть из прибыли? Но есть люди, которые станут держать решето под насосом и надеяться, что донесут в нем воду до места.

– Это затруднение касательно доставки молока… это затруднение вы не будете иметь, мистрис Пойзер, – сказал сквайр, думавший, что этот переход к подробностям указывал на некоторое расположение к мировой сделке со стороны мистрис Пойзер. – К вам будет аккуратно приезжать Бетелль с телегою и пони.

– О, сэр, прошу извинить меня! Я не привыкла, чтоб господские слуги таскались у меня по двору, любезничали с обеими девками зараз, а те, уставив руки в бока, слушали всякого рода пустую болтовню, когда должны ползать на коленях и подмывать полы. Если уж мы должны разориться, то, во всяком случае, мы можем разориться иначе, а не тем, чтоб наша кухня превратилась в публичное место.

– Видите ли, Пойзер, – сказал сквайр, изменяя тактику и показывая вид, будто думал, что мистрис Пойзер вдруг удалилась от прений и оставила комнату, – вы можете пустошные луга обратить в пастбища. Я могу довольно легко устроиться как-нибудь иначе относительно снабжения молоком моего дома. Я не забуду, с какой готовностью вы ладили с вашим сменщиком и с вашим соседом. Я знаю, вы с радостью возобновите аренду на три года по истечении настоящего срока; иначе скажу вам: Терлэ, человек с некоторым капитальцем, с радостью взял бы обе фермы, которые так хорошо могли бы служить подмогой одна другой, – но я не хочу расставаться с вами, таким старым арендатором.

Для того чтоб привести мистрис Пойзер в совершенное раздражение, было достаточно устранить ее от дальнейших прений, даже без употребления заключительной угрозы, ее муж, действительно встревоженный возможностью оставить старое место, где он родился и вырос (он был уверен, что сквайр был способен на всякое дурное дело), хотел уж было начать кроткое и увещательное изъяснение того, что он находил неудобным покупать и продавать более скота, и вымолвил: «Но, сэр, это, кажется, было бы несколько жестоко…», как вдруг мистрис Пойзер прервала его, отчаянно решившись сказать всю правду сразу, теперь же, хотя бы затем полил целый дождь отказов и рабочий дом остался для нее единственным приютом.

– В таком случае, сэр, если я могу говорить… хотя, впрочем, я женщина, а есть люди, которые думают, что женщина довольно глупа и должна только стоять да смотреть, когда мужчины продают ее душу, но я имею право говорить, потому что приношу четверть дохода и экономлю другую четверть. Так позвольте мне сказать, если мистер Терлэ с такою готовностью берет ваши фермы, то было бы только жаль, если б он нанял эту. Не знаю, как ему понравится жить в доме, где существуют все казни египетские, где погреб наполнен весь водою и в нем дюжинами скачут по лестницам лягушки и жабы, где полы сгнили, где крысы и мыши грызут всякий кусочек сыру и бегают по головам, когда мы лежим в постели, так что, того и гляди, съедят нас заживо… слава Богу еще, что они не переели наших детей давным-давно. Хотела бы я посмотреть, найдется ли, кроме Пойзера, другой арендатор, который согласится на то, чтоб тут не было произведено никаких починок, пока дом не развалится совершенно… да и тогда пришлось бы ему кланяться и просить и принять на себя половинные издержки… да тут потребовали бы с него большую ренту, которую, дай только Бог, чтоб он получил с земли, тогда как он затратил уж прежде все свои деньги на землю. Увидим, найдете ли вы чужого человека, который захотел бы вести здесь такую жизнь: нужно родиться червяком в испорченном сыре, чтоб полюбить ее. Вы можете бежать от моих слов, сэр, – продолжала мистрис Пойзер, следуя за двери за старым сквайром, который, после первых минут необыкновенного изумления, встал и, грациозно и с улыбкою поклонившись ей рукой, вышел из комнаты, чтоб сесть на пони. Но ему было невозможно уехать немедленно, потому что Джон водил пони взад и вперед по двору и находился на довольно большом расстоянии от дверей, когда господин замышлял кликнуть его. – Вы можете бежать от моих слов, сэр, можете причинить нам под рукой какой-нибудь вред, потому что вы дружны с самим дьяволом, хотя и больше ни с кем, но я скажу вам однажды навсегда, мы не безгласные твари, которых могут употреблять во зло и из которых могут добывать деньги люди, имеющие в руках своих конец веревки, ведь мы знаем, как развязать узел. И если я одна только высказываю то, что у меня на душе, то в приходе и в окрестностях его найдется очень много людей, которые думают таким же образом. Ваше имя не лучше запаха серной спички для носа каждого. Разве только найдется двое-трое стариков, несогласных с ними, потому что вы, думая сберечь свою душу, даете этим старикам кусок фланели и несколько капель похлебки. И вы имеете полное право считать это самым незначительным сбережением, которое вы когда-либо делали, со всею вашею скаредностью.

В некоторых случаях две служанки и кучер могут быть ужасными слушателями; и когда сквайр удалялся на своем черном пони, то даже его дар близорукости не помешал ему заметить, что Молли, Нанси и Тим скалили зубы неподалеку от него. Может быть, он имел подозрение, что угрюмый старый Джон также смеялся сзади его, что действительно и было. Между тем бульдог, черно-рыжая такса, Аликова овчарка и гусак, шипевший на безопасном расстоянии от задних ног пони, в трогательном квартете воспроизводили мысли, которые мистрис Пойзер исполнила соло.

Лишь только, однако ж, мистрис Пойзер увидела удаление пони, как повернулась и бросила на обеих смеявшихся девушек взгляд, который заставил их в одну секунду убраться в заднюю кухню, и, выдернув иголку из своей работы, принялась вязать с обычною живостью, когда входила в дом.

– Ну, заварила же ты кашу! – сказал мистер Пойзер, несколько встревоженный, но, очевидно, чрезвычайно довольный решительным поведением своей жены.

– Да, знаю, что заварила, – отвечала мистрис Пойзер, – но я, по крайней мере, отвела душу, и теперь мне будет легче во всю мою остальную жизнь. Можно ли находить удовольствие в жизни, если вы должны быть всегда закупорены и только тайком по капельке высказывать, что у вас на душе, как бочонок с течью. Я не стану раскаиваться в том, что сказала, если даже мне придется дожить до таких же лет, до каких дожил старый сквайр. Но это вряд ли случится: кажется, именно те люди, которые не нужны здесь, не нужны и на том свете.

– Но тебе не захотелось бы оставить старое место от Михайлова дня через год, – сказал мистер Пойзер, – и переселиться в чужой приход, где ты никого не знаешь. Это было бы тяжело нам обоим, да и батюшке также.

– Э, что тут горевать! Многое множество может случиться от сегодня до будущего года Михайлова дня. Кто знает, может, к тому времени и капитан будет здесь господином, – отвечала мистрис Пойзер, смотревшая, против своего обыкновения, с точки зрения, полной надежды, на затруднения, которые произошли от ее собственных поступков, а не по вине других.

– Да я и не говорю, что надо горевать, – сказал мистер Пойзер, оставляя свой треногий стул и медленно подходя к двери, – но мне было бы досадно оставить старое место и приход, где я родился и вырос, а также и батюшка. Мне кажется, что мы оставим здесь наши корни и никогда более не врастем ни в какую почву.

XXXIII. Еще звенья

Ячмень был наконец убран весь, и празднества по случаю жатвы начались, не дожидаясь печальной уборки бобов. Яблоки и орехи были собраны и снесены в запасные кладовые; из фермерских домов исчез запах сыворотки; его заменил запах варившегося пива. Леса за лесною дачею и все деревья, образовывавшие изгороди, приняли какой-то торжественный вид под мрачными нависшими облаками. Михайлов день был близок, что можно было узнать по корзинам, наполненным доверху душистыми пурпуровыми дамасскими сливами, по маргариткам, также пурпурового цвета, но несколько бледнее цвета слив, по мальчикам и девушкам, оставлявшим места или искавшим себе новой работы и бродившим вдоль пожелтелых изгородей с своими узелками под мышкою. Но хотя и наступил Михайлов день, мистер Терлэ, этот желанный арендатор, не являлся на лесную ферму, и старый сквайр под конец принужден был определить нового дворецкого. В обоих приходах было в точности известно, что план сквайра был уничтожен, так как Пойзеры отказались «поддаться», и решительный образ действий мистрис Пойзер служил самым любимым предметом разговора во всех фермерских домах, чему только содействовало частое повторение. Новость, что «Бони»^[18] возвратился из Египта, была, говоря сравнительно, вовсе не интересна, и поражение французов в Италии было ничто в сравнении с поражением, претерпенным старым сквайром от мистрис Пойзер. Мистеру Ирвайну приходилось слышать толки об этом во всех домах своих прихожан, за исключением только лесной дачи. Но так как он всегда с удивительным искусством избегал ссоры с мистером Донниторном, то мог дозволить себе удовольствие посмеяться над неудачею старого джентльмена только с своею матерью. Последняя объявила, что если б она была богата, то непременно назначила бы мистрис Пойзер пожизненную пенсию и настоятельно желала пригласить ее в дом пастора для того, чтоб услышать рассказ об этой сцене из собственных уст мистрис Пойзер.

– Нет, нет, матушка, – возразил мистер Ирвайн, – со стороны мистрис Пойзер то была неправильная расправа, а официальное лицо, как я, не должно поощрять неправильной расправы. Не должно быть известным, что я знаю о происходившем споре, иначе я лишусь небольшого доброго влияния, которое имею на старого сквайра.

– Ну, мне нравится эта женщина больше, чем ее сливочные сыры, – сказала мистрис Ирвайн. – Да у нее столько духу, что его хватило бы на трех мужчин, несмотря на то что у нее такое бледное лицо, да еще она говорит такие резкие вещи.

– Резкие! Да, у нее язык точно только что выточенная бритва, притом же она говорит очень оригинально: она одна из тех женщин неученых, но с острым природным умом, которые снабжают страну поговорками. Я передавал вам великолепное выражение, которое слышал от нее, когда она отзывалась о Креге, что он походит на петуха, думающего, будто солнце взошло только для того, чтоб послушать, как он кричит. Да в этой фразе просто Эзопова басня.

– Но ведь это будет скверное дело, если старый джентльмен выгонит их с фермы через год, в Михайлов день, а? – спросила мистрис Ирвайн.

– О! это не должно случиться. Притом же Пойзер такой славный арендатор, что Донниторн, вероятно, передумает еще раз и скорее переварит свой сплин, чем выгонит его вон. Но если в Благовещение он пошлет к ним уведомление в таком смысле, то Артур и я должны подвинуть небо и землю, чтоб смягчить его. Такие старые прихожане, как они, не должны оставлять приход.

– Ах! нельзя знать, что еще может случиться до Благовещения, – сказала мистрис Ирвайн. – Уже в день рождения Артура мне кинулось в глаза, что старик стал порядочно дряхл. Ты знаешь, ведь ему восемьдесят три года: ведь это, право, уж бессовестно жить так долго. Только женщины имеют право жить до такого возраста.

– Если у них есть сыновья-холостяки, которые решительно погибли бы без них, – сказал мистер Ирвайн, смеясь и целуя у матери руку.

Мистрис Пойзер, когда ее муж выразил при случае свое предчувствие об оставлении ими фермы, также отвечала: «Нельзя знать, что еще может случиться до Благовещения»; это было одно из тех неоспоримых общих выражений, которые обыкновенно передают известное мнение, вовсе не неоспоримое.

За исключением этого предчувствия, в доме семейства Пойзер все шло по-прежнему. Мистрис Пойзер казалось, что она заметила в Хетти удивительную перемену к лучшему. Очевидно, у девушки характер стал солиднее, и по временам казалось, из нее не выжмешь слов даже тележными веревками; она гораздо меньше заботилась о своем костюме и исполняла дело с большим прилежанием, не дожидаясь приказаний. И удивительно, право, что она в это время вовсе не хотела выходить со двора; да, ее даже нелегко было уговорить к этому; и когда тетка приказала ей прекратить ее еженедельные уроки на Лесной Даче, она перенесла это без малейшего ропота или неудовольствия. Надобно было предполагать, по всему этому, что она наконец почувствовала к Адаму сердечную привязанность, и ее внезапная прихоть, состоявшая в том, что девушка непременно хотела сделаться горничной, вероятно, произошла от простой ссоры или недоразумения между ними, которое теперь уже прошло. Это можно было заключить из следующего; каждый раз, когда Адам приходил на господскую мызу, Хетти, казалось, была в лучшем расположении духа и говорила более, чем в другое время, между тем как была почти скучна, когда случайно делал визит мистер Крег или кто-нибудь другой из ее поклонников.

Даже сам Адам наблюдал за ней сначала с лихорадочным беспокойством, которое уступило потом приятному удивлению и пленительной надежде. Пять дней спустя после передачи Артурова письма он решился снова зайти на господскую ферму, и нельзя сказать, чтоб он не опасался, не будет ли ей тягостно видеть его. Ее не было в общей комнате, когда он вошел туда; он разговаривал с мистером и мистрис Пойзер несколько минуть, и его сердце изнывало под гнетом страшной мысли, что вот тотчас ему сообщат о болезни Хетти. Но вскоре послышались знакомые ему легкие шаги, и, когда мистрис Пойзер спросила: «Ну, Хетти, где ж это ты была?», Адам принужден был обернуться, хотя боялся увидеть перемену, которая должна была выразиться на ее лице. Он был просто поражен, увидев, что она улыбалась, будто ей было приятно видеть его, что с первого взгляда она казалась такою же, как всегда; на ней был только чепчик, которого он никогда не видал до этого времени, когда приходил вечером. Однако ж, продолжая смотреть на нее в то время, как она вставала то за тем, то за другим или сидела за работой, он замечал в ней некоторую перемену: щеки ее были покрыты таким же румянцем, как всегда, улыбалась она столько же, сколько в последнее время, но что-то иное было в ее глазах, в выражении ее лица, во всех ее движениях, как казалось Адаму, что-то более жесткое, более старое, менее детское. «Бедняжка! – подумал он. – Чему ж тут и удивляться: она испытала первую сердечную боль. Но, благодарение Богу, у нее довольно твердости, чтоб переносить ее!»

Проходили недели, и он видел, что она всегда была рада его приходу, обращала к нему свое милое личико, будто хотела дать ему понять, что ей было приятно видеть его, продолжала исполнять свою работу так же ровно и не обнаруживала ни малейшего признака горя. Таким образом, Адам начал предполагать, что ее привязанность к Артуру непременно была более легкого свойства, чем он вообразил себе в первые минуты негодования и беспокойства, и что она была способна считать свою ребяческую фантазию, будто Артур влюблен в нее и женится на ней, глупостью, от которой излечилась вовремя. А может быть, и сбывается то, на что он надеялся иногда в свои самые радостные минуты, может быть, ее сердце действительно обращалось с большим жаром к человеку, который, она знала, питает к ней серьезную любовь.

Вы, может быть, думаете, что Адам был вовсе не проницателен в своих толкованиях и что умному человеку никаким образом не следовало вести себя так, как он вел себя, – влюбиться в девушку, у которой в действительности не было никаких достоинств, кроме красоты, приписывать ей какие-то воображаемые добродетели, даже быть до того снисходительным, чтоб плениться ею тогда, когда она уже полюбила другого, и ловить ее ласковые взоры, как терпеливая робкая собака ждет, когда господин ее удостоит ее взгляда. Но мы должны рассудить, что в столь сложном механизме, какова природа человеческая, трудно найти правила без исключений. Конечно, мне известно правило, что умные люди влюбляются в самых умных женщин своего знакомства, видят насквозь все очаровательное обольщение кокетливой красоты, никогда не воображают себя любимыми, когда их не любят, перестают любить при первом удобном случае и женятся на женщине, которая подходит к ним во всех отношениях, так что действительно исторгают одобрение всех девиц, живущих по соседству с ними. Но даже и в этом правиле случаются иногда исключения в течение столетий, а мой друг Адам был именно таким исключением. Что касается, однако ж, меня, то я уважаю его за то нисколько не меньше. Я думаю, что глубокая любовь, которую он питал к этой прелестной, кругленькой, походившей на цветочек черноглазой Хетти, действительно вовсе не зная ее внутреннего «я», проистекала из самой силы его природы, а не из неуместной слабости. Скажите, разве это признак слабости, если производит на вас впечатление великолепная музыка, если вы чувствуете, как ее дивная гармония проникает в тончайшие извилины вашей души, в изящные фибры жизни, куда не может достигнуть никакое воспоминание, и связывает все ваше существование, прошедшее и настоящее, в одну невыразимую вибрацию, наполняя вас в одно мгновение всею нежностью, всей любовью, которая была рассеяна в тяжкие годы, сосредоточивая в одно ощущение героического мужества или покорности все тяжело заученные уроки самоотверженной симпатии, сливая вашу настоящую радость с минувшим горем и ваше настоящее горе со всеми минувшими наслаждениями? Если нет, то нельзя также назвать слабостью, если на человека производят впечатление изящные очертания щеки, шеи и рук женщины, мягкая глубина ее умоляющих глаз или очаровательная детская надутость ее губ. Красота милой женщины походит на музыку: можно ли сказать что-нибудь более? Красота имеет выражение, которое выше единственной женской души, облеченной в нее, подобно тому, как слова гения имеют более обширное значение, чем мысль, внушившая их. То, что в глазах женщины производит в нас волнение более, чем любовь женщины, это, по-видимому, могущественная любовь другого мира, которая приблизилась к нам и заговорила за себя там; округленная шея, прелестные ручки с ямочками приводят нас в волнение чем-то более, чем своею прелестью: своею близкою связью с нежностью и спокойствием, какие мы только знали в жизни. Благороднейшая натура еще, скорее всего, видит это безличное выражение в красоте (излишне было бы говорить, что некоторые джентльмены с крашеными и некрашеными бакенбардами не понимают всего этого), а по этой причине самая благородная натура бывает часто более всего ослеплена в отношении к характеру единственной женской души, которую облекает красота. Таким образ ом, я опасаюсь, что трагедия человеческой жизни, вероятно, будет еще продолжительна, вопреки нравственным философам, у которых всегда наготове лучшие рецепты для избежания всяких ошибок подобного рода.

Наш добрый Адам не умел облечь свои чувства к Хетти в громкие фразы; он не мог вырядить в них свою тайну с видом знания; вы слышали, что он прямо называл свою любовь тайною. Он только знал, что вид его возлюбленной и воспоминание о ней производило в нем глубокое волнение, касаясь источни ка всей любви и нежности, всей веры и мужества, которыми он обладал. Мог ли он представить себе, что она ограниченна, себялюбива, жестока? Он создал душу, в которую веровал, из своей собственной, а его душа была велика, нежна и чужда себялюбия.

Надежды, которые он имел в отношении к Хетти, несколько смягчили его чувства к Артуру. Он стал уверять себя, что внимание Артура к Хетти непременно было легкого свойства; конечно, даже и это было дурно: человек, находившийся в таком положении, в каком находился Артур, не должен был позволить себе это, но его внимательность непременно была проникнута какой-то игривостью, которая, вероятно, ослепила его относительно опасности его волокитства и не допустила его завладеть сердцем Хетти вполне. В то время как для Адама росли новые надежды на счастье, его негодование и ревность стали уменьшаться. Хетти не была сделана несчастною; он почти думал, что нравился ей больше всех, иногда ему даже приходила в голову мысль, что дружба, которая одно время казалась умершей навсегда, могла бы воскреснуть в будущем, и ему не придется прощаться с большими старыми лесами, напротив, он полюбил их еще более, потому что они Артуровы. Эта новая надежда на счастье, последовавшая так быстро за печальным ударом, производила опьяняющее действие на рассудительного Адама, который всю свою жизнь привык только к сильному труду и к весьма умеренным надеждам. Неужели после всего этого ему действительно выпадет спокойная доля? По-видимому, так. В начале ноября Джонатан Бердж, убедившись в невозможности заменить Адама, решился наконец предложить ему участие в делах с одним только условием, что он будет по-прежнему посвящать им свою энергию и откажется от всякой мысли вести отдельно собственное дело. Зять или не зять, Адам сделался слишком необходимым, чтоб Бердж мог расстаться с ним; его умственная работа была для Берджа гораздо важнее его ремесленного искусства, так что управление лесами не составляло почти никакой разницы в достоинстве услуг Адама. Что ж касалось до закупки леса у сквайра, то для того без труда можно было призвать третье лицо. Адам видел теперь открытым перед собою расширившийся путь успешного труда, такой путь, к какому он чувствовал честолюбивое желание даже с того времени, когда был еще мальчиком. Ему, может быть, придется строить мост, городскую ратушу или завод. Он всегда думал, что дела Джонатана Берджа по постройкам все равно что желудь, из которого могло бы вырасти большое дерево. Итак, он согласился на предложение Берджа и отправился домой; голова его была полна живых мечтаний, в которых (мой утонченный читатель, быть может, будет неприятно поражен этим) образ Хетти порхал и улыбался планам для подготовки леса по самой дешевой цене, вычислениям, насколько станет дешевле кирпич с тысячи при доставке водою, и его любимой задаче, укреплению крыш и стен чугунными перекладинами особой формы. Что ж делать! энтузиазм Адама находился в этих предметах. Наша любовь проникает наш энтузиазм, подобно тому, как электричество проникает воздух, увеличивая его силу своим тонким присутствием.

Теперь Адам был бы в состоянии зажить отдельным домом и снабжать всем необходимым свою мать в старом. Его виды на будущее позволяли ему жениться в очень непродолжительном времени; и если Дина согласится выйти за Сета, то их мать, может быть, будет очень рада жить не вместе с Адамом. Но он решил про себя, что не станет торопиться, не станет подвергать испытанию чувство Хетти к нему, пока оно со временем не сделается сильным и твердым. Завтра, однако ж, после обедни он отправится на господскую мызу и сообщит там касавшиеся его новости. Мистер Пойзер, он знал, обрадуется им более, чем пятифунтовому билету, и он увидит, заблестят ли глаза у Хетти, когда она услышит эти новости. Быстро пройдут месяцы за всем, что будет наполнять его мысли, и эта безрассудная пылкость, овладевшая им в последнее время, не должна побуждать его к преждевременным речам. Между тем, когда он возвратился домой и, сидя за ужином, сообщил своей матери добрые вести, причем она почти заплакала от радости и требовала, чтоб он ел вдвое против обыкновенного по случаю такого счастья, он не мог преодолеть себя и нежно стал приготовлять мать к будущей перемене, говоря, что старый дом был слишком мал и они не могли оставаться в нем всегда все вместе.

XXXIV. Помолвка

Было сухое воскресенье, действительно веселый день для второго ноября. Солнце не сияло, но облака шли высоко, и ветер был так тих, что желтые листья, слетевшие на землю с вязов, образовывавших изгороди, вероятно, слетели просто от того, что завяли. Тем не менее мистрис Пойзер не пошла в церковь, потому что простудилась, и ее простуда была слишком серьезна, чтоб можно было пренебречь ею. Не более как две зимы назад она пролежала несколько недель благодаря простуде. Так как жена не шла в церковь, то и мистер Пойзер думал, что вообще ему лучше также остаться дома «для компании». Он, может быть, и не мог дать определенную форму причинам, по которым дошел до этого решения, но всякому опытному уму хорошо известно, что наши самые твердые убеждения нередко зависят от нежных впечатлений, для которых слова служат слишком грубым средством. Как бы то ни было, из семейства Пойзер никто не пошел в церковь после обеда, кроме Хетти и мальчиков; однако ж у Адама хватило настолько смелости, что он присоединился к ним после службы и сказал, что пойдет домой с ними, хотя всю дорогу через деревню он, казалось, преимущественно занимался с Марти и Томми, рассказывал им о белках в бинтонском леске и обещал взять их когда-нибудь туда. Но когда они вышли на поля, он сказал мальчикам:

– Ну-ка, кто из вас самый сильный ходок? Кто первый будет у ворот дома, тот первый отправится со мною в бинтонский лесок на осле. Но Томми должен начать свой путь вот от того столбика, потому что он младший.

До этого времени Адам никогда не вел себя так решительно, как влюбленный. Лишь только оба мальчика тронулись с места, как он посмотрел на Хетти и спросил умоляющим томом, будто уже спрашивал ее и она отказала ему: «Не хотите ли опереться на мою руку, Хетти?» Хетти взглянула на него, улыбаясь, и в одно мгновение положила свою кругленькую ручку на его руку. Ей не значило ничего взять Адама под руку, но она знала, что для него это было не вздор идти с нею под руку, и желала, чтоб он думал об этом таким образом. Сердце ее не билось скорее, и она смотрела на полуобнаженные изгороди и вспаханное поле с тем же чувством тягостной скуки, как и прежде. Но Адам почти не чувствовал земли под собою. Он думал: Хетти должна знать, что он прижимал ее руку немного, очень немного. Слова приливали к его губам, слова, которые он не смел произнести, которые он твердо решился не произносить еще несколько времени; и он молчал, пока они прошли все поле. Спокойствие и терпение, с которым он некогда ожидал любви Хетти, довольствуясь только присутствием девушки и мыслью о будущем, покинули его около трех месяцев назад со времени ужасного сотрясения. Волнения ревности придали его страсти новое беспокойство; страх и неизвестность были для него почти невыносимы. Но хотя он не мог говорить Хетти о своей любви, он сообщит ей о своих новых надеждах и посмотрит, будет ли ей это приятно. Таким образом, когда он достаточно подавил свое волнение, он сказал:

– Я хочу сообщить вашему дядюшке новости, которые удивят его, Хетти; я думаю, он обрадуется также, когда узнает эти новости.

– Что ж это такое? – равнодушно спросила Хетти.

– Видите ли, мистер Бердж предложил мне участвовать в его делах, и я принял это предложение.

В лице Хетти произошла перемена, конечно, вовсе не причиненная приятным впечатлением этих новостей. Действительно, она почувствовала мгновенную досаду и беспокойство. Она слышала, как часто намекал ее дядя на то, что Адам мог бы со временем жениться на Мери Бердж и получить участие в деле, если б только захотел, и соединила теперь оба предмета вместе и немедленно вообразила себе что Адам, может быть, отдалился от нее оттого, что случилось в последнее время, и обратился к Мери Бердж. С этою мыслью, и прежде чем она успела припомнить какие-нибудь причины, почему это могло бы быть несправедливо, ею снова овладело чувство одиночества и обманутого ожидания. Единственный предмет, единственный человек, на котором останавливались ее мысли в своей ужасной скуке, ускользал от нее, и капризное чувство несчастья наполнило ее глаза слезами. Она смотрела вниз, но Адам видел ее лицо, видел слезы, и, прежде чем успел кончить вопрос: «Хетти, дорогая Хетти! о чем плачете вы?», его пылкая, быстрая мысль пролетела по всем причинам, которые он мог постигнуть, и остановилась наконец вполовину на верной: Хетти думала, что он намерен жениться на Мери Бердж. Ей не хотелось, чтоб он женился; может быть, ей хотелось, чтоб он женился только на ней самой? Всякая осторожность исчезла, исчезли все причины быть осторожным, и Адам чувствовал только трепетную радость. Он наклонился к ней, взял ее за руку и сказал: