Текст книги "Адам Бид"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 41 страниц)

Он видел ее тогда в последний раз, но надеялся, что завтра у него найдется свободного времени зайти на ферму. Сегодня, он знал, был тот день, в который она ходит на Лесную Дачу шить у горничной; итак, он постарается поработать сегодня вечером как можно больше, чтоб быть свободным завтра.

В числе других работ Адам имел надзор над некоторыми починками в той части лесной фермы, которую до настоящего времени занимал Сачелль, как управляющий, и которую, если верить слухам, старый сквайр предоставлял занять какому-то хвату в сапогах с отворотами; некоторые поселяне видели, как последний однажды проезжал верхом по парку. Что сквайр решился на починки, это можно было только объяснить его желанием получить арендатора, хотя общество, собиравшееся по субботам вечером у мистера Кассона, единогласно утверждало за своими трубками, что не найдется человека с здравым смыслом, который захотел бы взять лесную ферму, если к ней не будет присоединено больше пашни. Впрочем, как бы то ни было, починки приказано было произвести со всевозможною поспешностью; и Адам, занимаясь от мистера Берджа, выполнял приказание с обычною энергией. Но сегодня, поработав в другом месте, он мог прийти на лесную ферму только поздно после обеда. Тут он заметил, что часть старой крыши, которую он рассчитывал сохранить, села. Ясно было, что из этой части строения нельзя было сделать ничего хорошего; ее нужно было сломать до основания. Адам немедленно составил в голове план, как снова выстроить эту часть так, чтоб тут были самые удобные хлева для коров и телят и помещение для всякой утвари, и все это без больших издержек на материалы. Таким образом, когда разошлись работники, он сел, вынул свою карманную книжку и занялся черчением плана и подробным означением требовавшихся материалов, желая показать все это мистеру Берджу завтра утром и склонить его, чтоб он уговорил сквайра согласиться на предложение Адама. Сделать какое-нибудь хорошее дело, как бы оно ни было мало, всегда было удовольствием для Адама, и он сидел на отрубке, над книгою, лежавшею на чертежном столике, по временам тихо посвистывая и поворачивая голову набок с едва заметною улыбкою самодовольства, даже гордости, потому что если Адам любил хорошее дело, он также любил и думать: «Я сделал это!» Я полагаю, что те только люди свободны от этой слабости, которые никакую работу не могут назвать своею собственною. Было уж почти семь часов, когда он кончил и опять надел свою куртку. Окинув кругом глазами всю работу, он заметил, что Сет, который работал здесь сегодня, забыл взять с собою свою корзинку с инструментами. «Вот хорошо, парень-то оставил здесь свои инструменты, – подумал Адам, – а он должен работать в мастерской завтра. Ну, есть ли на свете такой рассеянный малый! Он непременно забыл бы голову, если б она не была прикреплена у него к плечам. Ну, счастье еще, что они попались мне на глаза: я снесу их домой».

Строения лесной фермы находились на самом конце парка, на расстоянии десяти минут ходьбы от аббатства. Адам приехал туда на своем пони, намереваясь по дороге домой подъехать к конюшням и оставить там свою лошадку. У конюшен он встретил мистера Крега, пришедшего посмотреть на новую лошадь капитана, на которой последний должен был уехать послезавтра. Мистер Крег задержал Адама, чтоб рассказать, как все слуги должны будут собраться у ворот двора и пожелать молодому сквайру всякого благополучия в то время, как он выедет из дома, так что, когда Адам вышел в парк, бросив корзинку с инструментами на плечи, солнце уже почти садилось, посылая горизонтальные багровые лучи между большими стволами старых дубов и украшая каждое голое местечко земли мимолетным блеском, который придавал этому местечку вид брильянта, брошенного на траву. Ветер теперь стих, и только легкий ветерок шевелил листьями с тонкими стебельками. Кто просидел дома весь день, был бы рад пройтись теперь; но Адам достаточно был на чистом воздухе и желал сократить свой путь домой. Он для того намеревался пройти парк поперек и пройти чрез рощу, где не был уже несколько лет. Он быстро прошел парк, идя по тропинкам между папоротником, сопровождаемый по пятам Джипом; он не останавливался любоваться великолепными изменениями света, даже едва заметил это… а между тем чувствовал присутствие его каким-то тихим, счастливым благоговением, которое сливалось с его деловыми труженическими мыслями. И как мог он не чувствовать этого? Даже олени чувствовали это и становились робче.

Мало-помалу мысли Адама возвратились к тому, что говорил мистер Крег об Артуре Донниторне; он рисовал себе его отъезд и перемены, которые могут случиться к тому времени, когда он возвратится; затем его мысли с любовью представили ему старые сцены товарищества, существовавшего между Адамом и молодым сквайром в детстве, остановились на добрых качествах Артура, которыми Адам гордился, как все мы гордимся добродетелями людей, стоящих в обществе выше вас и обращающихся с нами с уважением. Счастье такого сердца, как у Адама, заключающего в себе большую потребность любви и благоговения, столько зависит от того, что оно может думать о чувствовать о других! И Адам не составил себе идеального мира умерших героев, он немного знал о жизни людей прошедшего времени, он должен был отыскивать себе людей, к которым мог бы привязаться с любовью и благоговением, между теми, с которыми обращался. Приятные мысли об Артуре придали более обыкновенного кроткое выражение его смелому, грубому лицу; может быть, они были также причиною, по которой Адам, отворив старые зеленые ворота, при входе в рощу остановился, чтоб потрепать Джипа и сказать ему ласковое слово.

После этой паузы он снова тронулся в путь по широкой извилистой дорожке, которая вела через рощу. Что за дивные буки! Адам больше всего приходил в восторг от прекрасного дерева. Как зрение рыболова становится проницательнее на море, так и деревья могли прояснить чувства Адама гораздо лучше, чем другие предметы. Он помнил их, как живописец помнил все крапинки и свили на их коре, все кривизны и узлы их ветвей; он даже часто, стоя и любуясь ими, измерял их вышину и объем с математическою точностью. Таким образом, нам не покажется странным, что Адам, несмотря на свое желание возвратиться домой скорее, не мог не остановиться перед любопытным огромным буком, который увидел перед собой на повороте дороги; он непременно хотел убедиться в том, что это было только одно дерево, а не два, сросшиеся вместе. Всю жизнь свою он помнил эти минуты, когда спокойно рассматривал бук, как человек помнит последний взор, брошенный им на родной кров, где протекла его юность, прежде чем он достиг поворота дороги и родной дом исчез у него из виду. Бук стоял у последнего поворота, где роща оканчивалась сводом из ветвей, из которого открывался вид на восточную сторону; и, когда Адам отошел от дерева, намереваясь продолжать путь, его взор упал на две фигуры шагах в двадцати перед ним.

Он остановился неподвижно, как статуя, и почти так же побледнел. Две фигуры стояли одна против другой, держась за руки, как бы прощаясь. В то время как они наклонились друг к другу, чтоб поцеловаться, Джип, бежавший по хворосту, выскочил на дорогу и, заметив их, издал резкий лай. Они, вздрогнув, разошлись… одна бросилась к воротам и торопливо вышла из рощи, другая, повернувшись, медленно, как бы прогуливаясь, стала подходить к Адаму, который все еще стоял, пораженный и бледный, крепче сжимая палку, на которой держал корзинку с инструментами на плече, и устремив на приближавшуюся фигуру взгляд, в котором удивление быстро сменялось свирепостью.

Лицо Артура Донниторна горело – он, по-видимому, был очень взволнован. Артур старался заглушить неприятные чувства тем, что выпил сегодня за обедом вина несколько более обыкновенного и теперь все еще находился под довольно льстивым влиянием напитков, так что смотрел на эту вовсе нежеланную встречу с Адамом не так строго, как это случилось бы во всякое другое время. Впрочем, хорошо еще, что именно Адам увидел его вместе с Хетти: он был умный малый и не разболтает об этом другим. Артур был уверен, что отделается от него шуткой и сразу удовлетворительно объяснит дело. И вот он небрежно подвигался к Адаму с обдуманною беспечностью; его горевшее лицо, его вечернее платье и тонкое белье, его белые, покрытые кольцами руки, полузасунутые в карманы жилета, – все это освещалось странным вечерним светом, который легкие облачка подхватили у самого зенита и изливали теперь между верхушками деревьев над ними.

Адам все еще оставался неподвижен, смотря на приближавшегося к нему Артура. Теперь ему было понятно все: медальон и все другое, что казалось ему сомнительным; ужасно жгучий свет открывал ему тайные буквы, изменявшие смысл прошедшего. Если б только он пошевелил мускулом, то неизбежно бросился бы на Артура как тигр; но в смутных волнениях, наполнявших эти длинные минуты, он обещал себе не следовать порыву страсти, он хотел только высказать, чего требовала справедливость. Он стоял, как бы обращенный в камень какой-то невидимою силою, но эта сила была его собственная твердая воля.

– А, Адам, – сказал Артур, – ты любовался прелестными старыми буками – не так ли? Да, но к ним нельзя приближаться с топором: это священная роща. Я встретил нашу хорошенькую Хетти Соррель, когда отправлялся в мою клетку… в эрмитаж, вон туда. Ведь не должна же она идти домой по этой дороге так поздно. Вот я и довел ее до ворот и попросил поцеловать меня за труды. Но теперь я должен отправиться назад: эта дорога дьявольски сыра. Спокойной ночи, Адам. Я увижусь с тобою завтра, чтоб проститься, ты знаешь.

Внимание Артура было слишком поглощено ролью, которую играл он сам, чтоб он вполне мог заметить выражение лица Адама. Он не смотрел Адаму прямо в лицо, но небрежно окидывал взором деревья, окружавшие его, потом поднял ногу, чтоб взглянуть на подошву своего сапога. Он старался не говорить больше ничего, он бросил достаточно пыли в глаза честного Адама и, произнеся последние слова, пошел своей дорогой.

– Позвольте, сэр, на одну минуту, – сказал Адам суровым, твердым голосом, не оборачиваясь. – Мне нужно сказать вам два слова.

Артур остановился в изумлении. Людей чувствительных скорее поразит перемена тона, чем неожиданные слова, а Артур имел всю чувствительность любящего и в то же время тщеславного характера. Его изумление возросло еще более, когда он увидел, что Адам не пошевелился, а стоял к нему спиною, как бы приглашая его возвратиться на прежнее место. Чего же хотел он? Он намеревался обратить это дело в серьезную сторону. Черт бы его побрал! Артур чувствовал, что начинал терять терпение. Покровительственное расположение всегда имеет свою более низкую сторону, и в замешательстве, причиненном негодованием и беспокойством, Артур полагал, что человек, к которому он был так благосклонен, как к Адаму, не находился в таком положении, которое давало бы ему право критиковать поведение своего покровителя. А между тем он находился под властью – как случается со всяким, чувствующим себя виноватым, – человека, мнением которого он дорожит. Несмотря на гордость и негодование, в его голосе слышались и мольба и гнев, когда он сказал:

– Чего ты хочешь, Адам?

– Я хочу, сэр, – отвечал Адам тем же жестким тоном, все еще не оборачиваясь, – я хочу, сэр, чтоб вы не обманывали меня вашими легкими словами. Сегодня не в первый раз встретились вы с Хетти Соррель в этой роще, и не в первый раз целовали вы ее.

Артур испытывал страх при неизвестности, насколько слова Адама основывались на знании и насколько лишь на догадках. Его негодование увеличилось от этой неизвестности, которая не дозволила ему сообразить благоразумный ответ. Возвысив голос, он резко сказал:

– Ну, сэр, так что ж?

– А вот что: вместо того чтоб поступать, как следует человеку прямому и достойному уважения, каким мы все считали вас, вы разыграли роль себялюбивого, легкомысленного негодяя. Вы знаете так же хорошо, как и я, к чему это должно привести, когда джентльмен, как вы, целует молодую женщину, как Хетти, волочится за ней и делает ей подарки, которые она должна прятать из страха, чтоб не увидели другие. И я вам повторяю, вы разыгрывали роль себялюбивого, легкомысленного негодяя, хотя эти слова режут мне сердце, и мне легче было бы лишиться правой руки.

– Я, однако ж, должен сказать тебе, Адам, – отвечал Артур, обуздывая возраставший гнев и стараясь снова возвратиться к небрежному тону, – ты не только чертовски дерзок, но и городишь вздор. Всякая хорошенькая девушка не так глупа, как ты, чтоб предполагать, будто если джентльмен восхищается ее красотою и обращает на нее некоторое внимание, то у него на уме что-нибудь особенное. Всякий мужчина любит пошутить с хорошенькой девушкой, и всякая хорошенькая девушка любит, чтоб с нею шутили. Чем большее расстояние отделяет нас друг от друга, тем меньше беды в этом, потому что в таком случае она едва ли станет обманывать себя.

– Я не знаю, что, по-вашему, значит шутить, – сказал Адам. – Если шутить, по-вашему, значит, обращаться с женщиною так, как будто вы любите ее, а между тем не любить ее вовсе, то, по-моему, так не может поступать человек честный; а что нечестно, то ведет к беде. Я не дурак, и вы не дурак, и вы знаете лучше, чем говорите. Вы знаете, можно ли дать огласку тому, как вы вели себя с Хетти без того, чтоб она не упала во мнении всех и не покрыла стыдом и беспокойствами себя и своих родственников? Какая нужда в том, что, целуя ее и делая ей подарки, вы не имели ничего особенного в мыслях? Ведь другие-то не захотят поверить, чтоб вы делали все это так. Не говорите мне также о том, что она не может обманывать себя. Я скажу вам, вы так наполнили ее сердце мыслью о вас, что, может быть, отравили ее жизнь, и она никогда не полюбит другого мужчину, который был бы для нее хорошим мужем.

Артур почувствовал мгновенное облегчение в то время, как говорил Адам. Он заметил, что Адам не имел положительных сведений о прошедшем и что сегодняшняя несчастная встреча не была бедою, которую нельзя было бы загладить. Адама еще можно было обмануть. Чистосердечный Артур поставил себя в такое положение, когда его единственной надеждою оставалась только успешная ложь. Надежда несколько смягчила его гнев.

– Хорошо, Адам, – сказал он тоном дружеской уступки, – ты, может быть, прав. Я, может быть, зашел уж слишком далеко, обратив внимание на эту красивую девочку и украв у нее поцелуй несколько раз. Ты такой серьезный, степенный малый, ты не можешь понять, как легко соблазняться на такую шутку. Уверяю тебя, я ни за что на свете не захотел бы причинить беспокойства и огорчения ей и добрым Пойзерам нарочно! Но, кажется, ты смотришь на это уж слишком серьезно. Ты знаешь, я уезжаю отсюда немедленно, таким образом, уж не буду делать проступков в этом роде. Но пора нам проститься, – добавил Артур, поворачиваясь и намереваясь продолжать свой путь, – и уж перестать говорить об этом деле. Все это скоро забудется.

– Клянусь Богом, нет! – завопил Адам с бешенством, которое более не был в состоянии обуздывать, бросив на землю корзинку с инструментами и выступая вперед прямо к Артуру.

Вся его ревность и чувство личного оскорбления, которые до этого времени он старался подавить, наконец одержали верх над ним. Кто ж из нас в первые минуты острой тоски может сознавать, что наш ближний, посредством которого нам причинена тоска, вовсе не думал сделать нам вред? Инстинктивно возмущаясь против страдания, мы снова делаемся детьми и требуем существенного предмета, на который могли бы излить наше мщение. Адам в эту минуту мог только чувствовать, что у него отнята Хетти, вероломно отнята человеком, в которого он верил. Он стоял перед Артуром лицом к лицу, устремив на него свирепый взор; губы его были бледны, руки судорожно сжимались, резкий тон, каким он до этого времени принуждал себя выражать более чем справедливое негодование, уступил глубокому взволнованному голосу, который, казалось, потрясал Адама в то время, как он говорил.

– Нет, это не скоро забудется, что вы стали между нею и мною, когда она могла бы любить меня… нет, это не скоро забудется, что вы похитили у меня счастье, тогда как я считал вас лучшим другом и человеком с благородною душою, быть полезным которому я гордился. И вы целовали ее и не думали при этом ничего особенного – а?.. Я никогда в жизни не целовал ее, но я на целые годы готов был бы закабалить себя в тяжкую работу, чтоб получить право целовать ее. И все это кажется вам пустяками. Что вам думать о поступке, который может причинить вред другим, когда вам хочется только пошутить немного, не имея притом ничего особенного в мыслях. Мне не нужны ваши милости, потому что вы не тот, за кого я принимал вас. Никогда больше в жизни не стану я считать вас своим другом. Мне будет приятнее, если вы будете действовать как мой враг и сразитесь со мною на этом же месте, где я стою: только в этом заключается удовлетворение, которое вы можете сделать мне.

Бедный Адам, которым овладело бешенство, не находившее для себя другого исхода, стал сбрасывать с себя куртку и шапку. Он был совершенно ослеплен страстью и не мог заметить перемену, происшедшую с Артуром в то время, как он говорил: губы Артура были теперь так же бледны, как и у Адама, сердце его страшно билось. Известие, что Адам любил Хетти, было ударом, который заставил его в настоящую минуту увидеть себя в том свете, в каком негодование представляло его Адаму, и смотреть на страдания Адама не только как на последствие, но как на элемент его проступка. Слова ненависти и презрения, которые пришлось услышать ему в первый раз в жизни, казались ему жгучим оружием, которое оставляло на нем неизгладимые рубцы. Прикрывающее вину самоизвинение, которое редко оставляет нас совершенно, когда другие уважают нас, на минуту покинуло его, и он лицом к лицу стоял с первым большим невозвратным злом, подобного которому он никогда не совершал до того времени. Ему было только двадцать один год; и три месяца назад, нет, даже гораздо позже, он с гордостью мыслил о том, что никто не будет в состоянии сделать ему справедливый упрек когда-либо в жизни. В первом порыве, если б на то хватило времени, он, может быть, обратился бы к Адаму с словами умилостивления; но едва лишь Адам сбросил куртку и шапку, как заметил, что Артур стоял бледный и без движения, все продолжая держать руки в карманах своего жилета.

– Что? – сказал он. – Неужели вы не захотите сразиться со мною, как следует порядочному человеку? Вы знаете, что я вас не ударю, пока вы будете стоять так.

– Ступай Адам, – сказал Артур, – я вовсе не хочу драться с тобою.

– Нет, – отвечал Адам с горечью, – вы не хотите драться со мною… вы думаете, что я простолюдин, которого вы можете оскорблять, не подвергаясь за то ответственности.

– Я никогда и не думал оскорблять тебя, – сказал Артур с возвращавшеюся досадою, – я не знал, что ты любишь ее.

– Но вы заставили ее полюбить вас, – сказал Адам. – Вы человек двуличный, я никогда не поверю вам более ни слова.

– Ступай прочь, говорю тебе, – сказал Артур гневно, – или нам обоим придется раскаиваться.

– Нет, – отвечал Адам взволнованным голосом, – клянусь, я не уйду отсюда, не подравшись с вами. Вы ждете, чтоб я вас принудил к тому каким-нибудь другим образом? Ну, так я вам скажу, что вы трус и подлец и что я презираю вас.

Румянец снова быстро разлился по лицу Артура; в одну минуту его белая правая рука сжалась в кулак и быстро, как молния, нанесла удар, который заставил Адама отшатнуться. Его кровь в настоящую минуту волновалась так же, как и у Адама, и оба соперника, забыв чувства, которые питали друг к другу прежде, дрались с инстинктивною свирепостью барсов, среди увеличивавшихся сумерек, еще более мрачных в лесу. Джентльмен с изящными руками мог бы поспорить с работником во всем, кроме физической силы, и искусство, с которым Артур умел отражать удары, дало ему возможность продлить борьбу на несколько минут. Но в битве между невооруженными людьми победа на стороне сильного, если сильный знает свое дело, и Артура должен был сломить ловконаведенный удар Адама, как чугунный брус должен сломить стальной прут. Удар последовал скоро, и Артур упал головою в куст папоротника, так что Адам мог только различить его тело, одетое в черное платье.

Он все еще стоял во мраке, ожидая, когда Артур встанет. Удар был теперь нанесен; для него он напрягал всю силу своих нервов и мышц – что ж было хорошего в этом? Чего же достигал он дракою? Он только удовлетворил собственной страсти, только утолил свое мщение. Он не спас Хетти, не изменил случившегося; все было точно так же теперь, как до этого времени, и он почувствовал отвращение к суете своего бешенства.

Но отчего же не вставал Артур? Он лежал без всякого движения, и время казалось Адаму продолжительным… Боже праведный! неужели удар был слишком силен для него? Адам содрогнулся при мысли о своей собственной силе, когда, под впечатлением этого страха, опустился на колени возле Артура и приподнял его голову из папоротника. На лице не было никакого признака жизни: глаза были закрыты, зубы стиснуты. Ужас, быстро охвативший Адама, овладел им совершенно и заставил его поверить, что действительно было отчего прийти в ужас. Адам видел на лице Артура только смерть, а перед смертью он был бессилен. Он не сделал ни малейшего движения, но стоял на коленях, как образ отчаяния с пристальным взором перед образом смерти.

XXVIII. Дилемма

Прошло только несколько минут, измеренных по часам, хотя они показались Адаму весьма продолжительными, когда он заметил луч сознания на лице Артура и слабую дрожь, пробежавшую по его телу. Сильная радость, наполнившая его душу, снова вызвала в нем прежнее расположение к молодому сквайру.

– Чувствуете вы какую-нибудь боль, сэр? – спросил он нежно, развязывая Артуров галстук.

Артур обратил на Адама неопределенный взгляд, за которым последовал легкий трепет, как бы произведенный возвращающимся сознанием, но он только снова содрогнулся и не произнес ни слова.

– Чувствуете вы какую-нибудь боль, сэр? повторил Адам дрожащим голосом.

Артур приподнял руку к пуговицам жилета и, когда Адам расстегнул жилет, продолжительно вздохнул.

– Опусти голову, – сказал он едва слышно, – и, если можно, дай воды.

Адам нежно опустил голову снова на папоротник и, вынув инструменты из своей тростниковой корзинки, побежал между деревьями на край рощи, граничивший с парком; там под склоном протекал ручеек.

Когда он возвратился, неся в руках корзинку, из которой сочилась вода, но которая была еще наполовину наполнена водой, Артур глядел на него с еще более возвратившимся сознанием.

– Можете ли вы почерпнуть воды рукою, сэр? – сказал Адам, снова становясь на колени, чтоб приподнять голову Артура.

– Нет, – отвечал Артур, – намочи галстук и примачивай им голову.

Вода, по-видимому, приносила ему пользу: он скоро приподнялся больше, опираясь на руку Адама.

– Чувствуете вы какую-нибудь боль внутри, сэр? – снова спросил Адам.

– Нет… никакой, – сказал Артур все еще слабо, – только я немного ослаб…

Погодя немного, он сказал:

– Кажется, я лишился сознания, когда ты сшиб меня с ног.

– Да, сэр, – сказал Адам. – Но, слава Богу! я уж опасался чего-нибудь худшего.

– Что, ты думал, что уж покончил меня, да?.. Помоги мне стать на ноги. Я чувствую себя страшно разбитым, и у меня ужасно кружится голова, – сказал Артур, когда встал, опираясь на руку Адама, – твой удар, должно быть, был словно удар тарана. Я не думаю, что могу идти один.

– Опирайтесь на меня, сэр, я доведу вас, – сказал Адам. – Или не хотите ли посидеть немного, вот здесь, на моей куртке, а я буду поддерживать вас. Вам, может быть, сделается лучше минуты через две или через три.

– Нет, – сказал Артур. – Я пойду в эрмитаж… там, кажется, есть у меня водка. Туда есть ближайшая дорога, вот немного подальше, неподалеку от ворот. Пожалуйста, помоги мне дойти туда.

Они шли медленно, часто останавливаясь, но не произнося более ни слова. В обоих сосредоточение мыслей на настоящем времени, сопровождавшее первые минуты возвратившегося сознания Артура, теперь уступило место живому воспоминанию о предшествовавшей сцене. Уж было почти совершенно темно между деревьями, где шла узенькая тропинка, но в кругу, образуемом елями, окружавшими эрмитаж, было довольно места для того, чтоб свет месяца, теперь увеличивавшийся с каждою минутою, мог проникать в окна. Их шаги были неслышны на толстом ковре из еловых игл, и внешняя тишина, казалось, еще возвышала их внутреннее сознание. Артур вынул ключ из кармана и положил его в руку Адама, чтоб последний отпер дверь. Адам вовсе не знал, что Артур меблировал старый эрмитаж и сделал его своим местом уединения. Отворив дверь, он удивился, когда увидел уютную комнату, в которой, судя по всем признакам, Артур бывал часто.

Артур оставил руку Адама и бросился на оттоман.

– Ты, верно, найдешь где-нибудь мою охотничью фляжку, – сказал он, – кожаный футляр с фляжкой и стаканом.

Адаму недолго пришлось искать.

– Тут очень немного водки, сэр, – сказал он, оборотив фляжку вверх дном над стаканом и держа против света, – едва лишь на этот маленький стаканчик.

– Подай хоть столько, – сказал Артур жалобным тоном, происходившим от физического изнеможения.

Когда он выпил несколько маленьких глотков, Адам сказал:

– Не сбегать ли мне лучше в дом, сэр, и принесть еще водки? Я могу сбегать туда и возвратиться очень скоро. Ведь вам будет трудно дойти домой, если вам нечем будет подкрепить силы.

– Да, сходи. Но не говори, что мне нездоровится. Вызови моего человека, Пима, и скажи ему, чтоб он спросил ее у Мильза, но не говорил, что я в эрмитаже. Принеси также воды с собой.

Адам почувствовал облегчение, получив дело, которое заставляло его действовать. Оба они почувствовали облегчение при мысли, что будут разлучены друг с другом на короткое время. Но быстрый шаг Адама не мог утишить сильную тоску, которую он ощущал, думая о последнем несчастном часе, или с сосредоточенным страданием переживая его и видя за ним всю новую, грустную будущность.

Артур продолжал лежать несколько минут после того, как Адам ушел; но скоро он тихо встал с оттомана и медленно осмотрелся кругом при слабом лунном свете, отыскивая что-то. Он искал небольшой восковой огарок, стоявший между лежавшими в беспорядке материалами для письма и рисования, но ему потребовалось еще более времени, чтоб найти средства зажечь свечу. Когда Артур зажег наконец свечу, то осторожно обошел всю комнату, как бы желая убедиться, что там действительно было что-нибудь или не было ничего. Наконец он нашел вещицу, которую спрятал сначала в свой карман, а потом, подумав немного, снова вынул оттуда и глубоко зарыл в корзинку с ненужными бумагами. Эта вещица была небольшая женская розовая шелковая косыночка. Он поставил свечку на стол и опять бросился на оттоман, задыхаясь от истощения.

Когда возвратился Адам со своими запасами, Артур дремал; приход плотника разбудил его.

– Вот хорошо, – сказал Артур, – я ужасно слаб, и мне непременно нужно подкрепить себя водкой.

– Я рад, что вы зажгли свечу, сэр, – сказал Адам. – Мне уж становилось досадно, что я не спросил фонаря.

– Нет, нет, свечи хватит насколько нужно… Теперь я скоро буду в состоянии встать на ноги и отправиться домой.

– Я на могу уйти раньше, пока не увижу, что вы счастливо добрались до дому, сэр, – сказал Адам, запинаясь.

– Да, лучше будет, если ты подождешь. Присядь.

Адам сел, и они оставались друг против друга в неловком безмолвии. Артур медленно пил водку с водой, которая, видимо, начинала оживлять его. Он принял более удобное положение; телесные впечатления, казалось, мало-помалу теряли свою силу над ним. Адам с большим удовольствием следил за этою переменою; и когда стали рассеиваться его опасения насчет положения, в котором находился Артур, он опять почувствовал нетерпение, известное всякому, кто должен был подавить свое справедливое негодование, видя физическое состояние виновного. Он, однако ж, думал, что, прежде чем будет в состоянии возвратиться к увещаниям, ему нужно исполнить еще одно, именно сознаться в том, что было несправедливого в его собственных словах. Может быть, ему потому так сильно хотелось сделать признание, чтоб снова дать свободу своему негодованию; и когда он заметил, что спокойствие Артура начинало возвращаться, слова опять и опять приступали к его губам и отступали назад, удерживаемые мыслью о том, что лучше, пожалуй, будет все объяснения отложить до завтра. Все время, пока они молчали, они и не смотрели друг на друга, и Адам предчувствовал, что если они начнут говорить, как будто они вспомнили о прошедшем, если посмотрят друг на друга с полным сознанием, то непременно воспламенятся гневом. Итак, они сидели молча, пока восковой огарок, догорая, не замерцал в подсвечнике, и это безмолвие становилось все более неловким для Адама. Тут Артур снова налил себе еще водки с водой, потом, закинув руку за голову и притянув ногу к себе, принял положение, доказывавшее, что его физические боли прекратились. При этом виде Адам не мог преодолеть искушения, побуждавшего его сказать то, что было у него на душе.

– Вы начинаете чувствовать себя лучше, сэр, – сказал он, когда свеча загасла и оба они полускрывались друг от друга при слабом лунном свете.

– Да, я не чувствую себя, однако ж, совершенно хорошо… Я очень ленив и не расположен пошевелиться, но пойду домой, когда выпью этот прием.

Последовала небольшая пауза, прежде чем Адам сказал:

– Я не мог переломить гнева своего и наговорил вам вещей, которые несправедливы. Я не имел никакого права сказать, будто вы знали, что делали мне оскорбление: у вас не было основания знать это; я всегда хранил, как только мог, в тайне то, что чувствовал к ней.

Он снова остановился.

– И, может быть, – продолжал Адам, – я слишком строго осудил вас… Я склонен к тому, чтоб быть строгим; и вы, может быть, из легкомыслия пошли далее, чем, по моему мнению, было возможно человеку с сердцем и совестью. Мы не созданы все одинаково и можем ошибочно осуждать один другого. Богу известно, что я больше всего был бы рад иметь о вас лучшее мнение.

Артур хотел идти домой, не сказав более ни слова. Его мысли были в тягостном замешательстве; его тело слишком слабо для того, чтоб он мог желать каких-нибудь дальнейших объяснений в этот вечер, а между тем он почувствовал облегчение, когда Адам снова начал прежний разговор таким образом, что ему можно было отвечать почти без затруднений. Артур находился в несчастном положении откровенного, великодушного человека, сделавшего ошибку, которая заставляет обман казаться необходимостью. Природное побуждение на правду отвечать правдою, встретить истину откровенным сознанием – это побуждение следовало подавить, и обязанность стала вопросом тактики. Его поступок уже оказывал на нем свое действие, уже деспотически управлял им и заставлял его согласиться на такой образ действия, который противоречил его обыкновенным чувствам. Единственная цель, которую, казалось, он мог иметь в виду теперь, состояла в том, чтоб обманывать Адама до крайней степени, добиться того, чтоб Адам был о нем лучшего мнения, чем он заслуживал. И когда он услышал слова честного извинения, когда он услышал грустный призыв, которым Адам, окончил свою речь, он был принужден радоваться оставшемуся по неведению доверию, которое под этим подразумевалось. Он не отвечал немедленно, потому что ему нужно было быть рассудительным, а не правдивым.