Текст книги "Адам Бид"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц)

Что за колебания происходили в ее озабоченных мыслях и чувствах тогда, как мистер Ирвайн произносил умилительное отпущение, ибо ее слух был мертв, как во время отпущения, так и во время всех молитв, следовавших за ним. Досада была очень недалека от обманутого ожидания, и она вскоре одержала победу над догадками, которые могло изобрести ее мелочное остроумие для объяснения отсутствия Артура, в том предположении, что он действительно хотел прийти, действительно хотел снова видеть ее. И в это время она машинально встала, так как все прихожане встали; на щеках снова показался еще увеличившийся румянец, ибо она составляла про себя мелочные, исполненные негодования речи, говоря, что она ненавидит Артура за то, что он заставляет ее страдать таким образом; она желала, чтоб и он страдал так же. А между тем, когда в ее душе происходило это эгоистическое волнение, ее глаза были опущены на молитвенник, и веки с их темною бахромой казались столь же прекрасными, как всегда. Так думал Адам Бид, посмотревший на нее в минуту, когда поднялся с колен.

Но мысли Адама о Хетти не сделали его невнимательным к службе, скорее они сливались со всеми другими глубокими чувствами, которым церковная служба в этот день служила провод ником: так некоторое сознание всего нашего прошедшего и нашего воображаемого будущего всегда сливается в моменты нашей сильно возбужденной чувствительности. А для Адама церковная служба была лучшим проводником, который он мог только найти его для смененного сожаления, любви и самоотвержения; взаимный обмен жалоб, умоляющих о помощи, с порывами веры и восхваления, повторяющиеся ответы и простой ритм избранных мест Священного Писания, казалось, говорили его сердцу таким образом, как никакая другая форма богослужения; подобно тому, как первым христианам, поклонявшимся Богу с самого детства в подземных пещерах, свет факелов и глубокий мрак должны были, по-видимому, делать более осязательным божественное присутствие, чем языческий дневной свет улиц. Тайна наших волнений никогда не заключается в каком-нибудь простом предмете, а в его тонких отношениях к нашим прошедшим чувствам, и неудивительно, что тайна ускользает от взора несочувствующего наблюдателя, который с такою же пользою надел бы очки, чтоб различить запах.

Но существовала одна причина, по которой даже случайный посетитель нашел бы службу в геслопской церкви более впечатлительной, чем в большей части других деревенских закоулков в государстве, – причина, которой, я уверен, вы нисколько не подозреваете. Это было чтение нашего знакомца Джошуа Ранна. Где этот добрый башмачник научился читать – это оставалось тайною даже для его самых коротких знакомых. Как бы там ни было, я полагаю, однако ж, что он главнейшим образом получил эту способность от природы, пролившей некоторое музыкальное чувство в эту честную, занятую собою душу, подобно тому, как и до него она проливала такие же чувства в другие узкие души. Она, по крайней мере, подарила его прекрасным басом и музыкальным ухом, но я не могу положительно сказать: этого одного было достаточно, чтоб внушить ему роскошный певучий голос, в который он облекал свои ответы. Я могу сравнить его переход от роскошного, глубокого форте к меланхолическому кадансу, замиравшему при конце последнего слова в некоторого рода слабый отголосок, подобно замирающим вибрациям прекрасной виолончели; я могу сравнить этот переход, в его сильной спокойной меланхолии, только с порывом и кадансом осеннего ветра между сучьями. Может показаться странным, что я выражаюсь о чтении приходского дьячка таким образом – дьячка в ржавых очках, с щетинистыми волосами, с большим затылком и выдающимся теменем… Но таков образ действия природы: джентльмену с блистательной физиономией и с поэтическими стремлениями она позволяет петь не в тон и оставляет его в совершенном неведении о том, а между тем заботится, чтоб какой-нибудь простак, напевающий балладу в углу кабачка, соблюдал свои интервалы так же верно, как птичка.

Сам Джошуа не столько гордился своим чтением, как пением, и всегда с чувством увеличенной важности переходил от кафедры к хорам. Тем более еще в тот день: то был особенный случай, ибо старик, коротко известный всему приходу, умер горестным образом – не на постели. Такое обстоятельство производило на крестьянина самое грустное впечатление, а теперь следовало петь погребальный псалом по случаю его внезапной кончины. Кроме того, Бартля Масси не было в церкви, и важность Джошуа в хоре не подвергалась затмению. Пели торжественную минорную песнь. Звуки старого псалма заключают в себе много жалоб, и слова:

Thou sweep'st us off is with а fl ood;

We vanish hence like dreams…^[17]

казалось, ближе обыкновенного применялись к смерти бедного Матвея. Мать и сыновья слушали каждый из них с особенными чувствами. Лисбет имела неопределенную веру в то, что псалом принесет пользу ее мужу; он составлял часть приличных похоронных обрядов, и она думала, что лишить его этой части было гораздо хуже, нежели причинять ему множество неприятных дней при жизни. По ее мнению, чем больше говорили о ее муже, тем больше, значит, делали для него, тем ближе, конечно, он был к спасению. Бедная Лисбет имела неясное сознание, что человеческая любовь и сострадание служат основанием веры в другую любовь. Сет, которого легко было тронуть, проливал слезы и старался припомнить (как он беспрестанно делал после смерти отца) все слышанное им о том, что один момент сознания мог быть в последнюю минуту моментом прощения и примирения, ибо в самом псалме, который пели, не было ли написано: «Божественные дела не измеряются и не ограничиваются временем»? Адам прежде всегда мог петь псалом вместе с прочими. Он вынес много беспокойств и огорчений с тех пор, как перестал быть мальчиком, но это была первая печаль, лишившая его голоса, и, довольно странно, эта печаль происходила от того, что главный источник его прошлых беспокойств и огорчений исчез от него навеки. Ему не удалось пожать руку отцу перед разлукою и сказать: «Отец, ты знаешь, что все было хорошо между нами; я никогда не забывал, чем обязан тебе с самого детства. Прости мне, если я иногда бывал слишком горяч и вспыльчив». В тот день Адам мало думал о тяжком труде и заработке, которыми он жертвовал своему отцу; его мысли беспрестанно приводили ему на память, что должен был чувствовать старик в минуты унижения, когда склонял голову под выговорами сына. Когда мы видим, что наше негодование переносится с покорным безмолвием, то мы склонны чувствовать угрызения сомнения впоследствии относительно нашего собственного великодушия и даже справедливости, тем более когда предмет нашего негодования стал навеки безмолвен и мы видели его лицо в последний раз во всем смирении смерти.

«Увы! Я всегда был слишком жесток, – думал Адам. – Это весьма дурной недостаток во мне, что я так горяч и нетерпелив с людьми, когда они поступают дурно, и мое сердце закрывается для них, так что я не могу переселить себя и простить им. Я довольно ясно вижу, что в моей душе больше гордости, нежели любви; я скорее тысячу раз ударил бы молотком для отца, нежели принудил бы себя сказать ему ласковое слово. Да и к этим ударам присоединялось много гордости и гнева, так как дьявол непременно хочет участвовать и в том, что мы называем нашими обязанностями, так же точно, как в наших грехах. Может быть, лучшие вещи, которые я делал в жизни, было мне легче всего исполнить. Мне всегда было легче работать, нежели сидеть спокойно, но самым важным подвигом для меня было бы победить мою собственную волю и гнев и прямо противодействовать моей собственной гордости. Мне кажется теперь, что, если б я нашел отца дома сегодня вечером, я обошелся бы с ним иначе; впрочем, как знать, может быть, ничто не было бы для нас уроком, если б не случалось слишком поздно. Хорошо, если б мы почувствовали, что жизнь есть счет, который мы не можем переделать вторично; действительно мы не можем делать никаких исправлений на этом свете, точно так, как не можем исправить ошибку в вычитании, сделав верно сложение».

Вот была тоническая нота, к которой беспрестанно возвращались мысли Адама после смерти отца, и торжественный скорбный напев похоронного псалма производил только то действие, что прежние мысли возвращались с новою силою. Такое действие имела и проповедь, которую выбрал мистер Ирвайн по случаю погребения Матвея. В ней коротко и просто пояснялись слова: «Среди жизни мы находимся в смерти», только настоящую минуту мы можем назвать своею собственной для совершения деяний милосердия, правдивой взаимности и семейной любви. Все это весьма старые истины, но то, что мы считали самою старой истиной, становится для нас самою поразительной на той неделе, когда мы смотрели на мертвое лицо человека, составлявшего часть нашей собственной жизни. Ибо, если люди хотят произвести на нас впечатление действием нового и удивительно яркого света, разве они не заставляют его падать на самые знакомые для нас предметы, чтобы мы могли измерить его яркость сравнением с прежнею неясностью этих предметов?

Затем наступила минута последнего благословения, когда те вечно высокие слова «мир Божий, превосходящий всякое понимание», казалось, сливались с спокойным сиянием вечернего солнца, падавшим на склоненные головы собрания. Затем все тихо встали; матери стали завязывать шляпки у маленьких девочек, спавших во время проповеди; отцы собирали молитвенники. Наконец все устремились чрез старую арку прохода на зеленевшее кладбище, и тут начались разговоры между соседями, их простые вежливости и приглашения к чаю. В воскресенье всякий был готов принять гостя, ведь в этот день все должны быть в лучших платьях и в лучшем расположении духа.

Мистер и мистрис Пойзер остановились на минуту у церковной ограды: они ждали, когда подойдет к ним Адам, так как они были бы недовольны, если б ушли, не сказав ласкового слова вдове и ее сыновьям.

– Ну, мистрис Бид, – сказала мистрис Пойзер, когда они пошли вместе, – вы должны успокоиться: мужья и жены должны быть и тем довольны, что они воспитали детей и дожили до седых волос.

– Конечно, конечно, – сказал мистер Пойзер, – конечно, им не придется тогда и долго ждать друг друга. А вам Бог дал двух самых молодцеватых в нашей стране сыновей; и это вовсе не удивительно, потому что я помню бедного Матвея красивым широкоплечим малым, какого только можно себе вообразить, а что до вас касается, мистрис Бид, то вы держитесь гораздо прямее, нежели половина наших молодых теперешних женщин.

– Эх! – сказала Лисбет. – Мало проку в том, что глиняное блюдо хорошо на вид, если оно разбито пополам. Чем скорее положат меня под терн, тем лучше. Кому я полезна теперь?

Адам никогда не обращал внимания на мелочные несправедливые жалобы своей матери, но Сет сказал:

– Нет, матушка, ты не должна говорить таким образом. У твоих сыновей никогда не будет другой матери.

– Это правда, мой милый, это правда, – сказал мистер Пойзер, – и мы дурно поступаем, предаваясь печали, мистрис Бид. Ведь это все равно что дети, которые плачут, когда отцы и матери отнимают у них какие-нибудь вещи. Тот, кто над нами, знает лучше нас.

– Ах! – сказала мистрис Пойзер. – И мы не должны никогда ставить умерших над живыми. Все мы умрем в свое время, я полагаю, а потому лучше было бы, если б люди обращались с нами лучше при нашей жизни, а не начинали бы тогда, когда уж нас не станет на этом свете. Мало пользы поливать прошлогодний урожай.

– Ну, Адам, – сказал мистер Пойзер, чувствуя, что слова жены, как обыкновенно, были скорее резки, нежели успокоительны, и что хорошо было бы переменить предмет разговора, – я надеюсь, что вы теперь опять известите нас. Мне уж давно не удавалось поболтать с вами, да вот и хозяйка хочет видеть вас и спросить, что можно сделать с ее самопрялкой – недавно сломалась, немалого труда будет стоить починить ее, там немного понадобится токарная работа. Ведь вы постараетесь скоро прийти к нам, не правда ли?

Мистер Пойзер, говоря это, остановился и посмотрел вокруг себя, будто для того, чтоб увидеть, где была Хетти, ибо дети убежали вперед. Хетти не оставалась без собеседника, притом же на ней было розового и белого цветов более обыкновенного, она держала в руке чудный розовый с белым тепличный цветок с весьма – длинным именем… шотландским именем, по крайней мере, она так думала, так как говорили, что мистер Крег, садовник, был шотландец. Пользуясь благоприятным случаем, Адам также посмотрел вокруг себя, и, я уверен, вы не станете требовать, чтоб он почувствовал огорчение, когда подметил выражение неудовольствия на лице Хетти в то время, как она слушала пустую болтовню садовника. А между тем в душе своей она радовалась тому, что он был при ней: она, может быть, узнает от него, каким образом случилось, что Артур не пришел в церковь. Она, впрочем, не хотела прямо обратиться к нему с вопросом, а надеялась, что и без того получит сведение, ибо мистер Крег, как человек, стоявший выше других, очень любил сообщать сведения.

Мистеру Крегу никогда и в голову не приходило, что его разговор и ухаживание могли быть холодно приняты, ибо даже самый свободно-мыслящий и широкий ум не всегда в состоянии переменить свою точку зрения далее известных пределов; никто из нас не может знать, какое впечатление мы производим на бразильских обезьян слабого ума… может быть, они едва ли видят в нас что-нибудь особенное. Сверх того, мистер Крег был человек с воздержными страстями и уже десятый год медлил разрешить себе относительные преимущества брачной и холостой жизни. Правда, что по временам, когда он несколько разгорячался от лишнего стакана грога, слышали, как он говорил о Хетти: «Девушка, пожалуй, хоть куда» и «Человек мог бы сделать и хуже»; но при веселом случае мужчины бывают склонны выражать свои мнения гораздо сильнее.

Мартин Пойзер держал мистера Крега в чести как человека, знавшего свое дело и обладавшего большими сведениями относительно различных грунтов и унавоживания, но зато он не пользовался большою милостью мистрис Пойзер, которая не раз говорила мужу наедине: «Уж ты чересчур расположен к мистеру Крегу; что ж до меня, то, по моему мнению, он очень похож на петуха, который думает, что солнце восходит только для того, чтоб услышать, как он кричит». Впрочем, мистер Крег был достойный уважения садовник, и нельзя сказать, чтоб неосновательно был о себе высокого мнения. У него были также высокие плечи и выдававшиеся скулы; когда он шел, то несколько наклонял голову, держа руки в карманах своих панталон. Кажется, только его родословная пользовалась преимуществом быть шотландской, а не его воспитание, ибо, за исключением того, что он несколько тверже выговаривал букву р, его выговор немногим отличался от диалекта, на котором говорили люди в Ломшейре, окружавшие его. Но всякий садовник – шотландец, так же как всякий французский учитель – парижанин.

– Ну, мистер Пойзер, – сказал он, прежде чем добрый, тяжелый на подъем фермер имел время заговорить, – я думаю, что вы не перевезете вашего сена завтра: барометр показывает перемену, и вы можете поверить мне на слово, что не пройдет и двадцати четырех часов, как у нас будет еще дождь. Видите эту темно-синюю тучу вон там, на горизонте… вы знаете, что такое горизонт: там где, земля и небо сходятся вместе.

– Да, да, я вижу тучу, – сказал мистер Пойзер, – горизонт или не горизонт. Она находится прямо над полем Майка Гольдсворта, находящимся под паром, а ведь это скверное поле.

– Ну, вы запомните мои слова, что эта туча расстелется по всему небу скорее, чем вы успеете закрыть один из ваших стогов сена. Великое дело изучить вид облаков. Слава Богу, метеорологические альманахи не могут научить меня ничему; напротив, я мог бы передать прекрасные вещи составителям, если б только они обратились ко мне. А как вы поживаете, мистрис Пойзер?.. Небось думаете скоро собирать красную смородину. Я посоветовал бы вам собрать ее пораньше, пока она еще не перезрела, особенно при такой погоде, какой мы можем ожидать. А вы как поживаете, мистрис Бид? – продолжал мистер Крег, не останавливаясь и кивнув мимоходом головою Адаму и Сету. – Надеюсь, что вам пришлись по вкусу шпинат и крыжовник, что я послал вот намедни к вам с Честером. Если вам еще понадобится какая-нибудь зелень, пока вы еще не забыли своего горя, то вы знаете, куда обратиться за ней. Всем известно, что я ничего не даю другим даром; когда я снабдил дом всеми припасами, то сад остается мне для собственных спекуляций, старый сквайр не скоро достанет другого человека, который годился бы на это дело, уж не говоря о том, захочет ли кто взять это место. Могу вам доложить, я хорошо веду свои расчеты, чтоб наверное получить обратно деньги, которые плачу сквайру. Хотел бы я посмотреть, видят ли некоторые из тех, что вот пишут альманахи, так далеко пред своим носом, как приходится делать мне ежегодно?

– Ну, они, однако ж, видят довольно далеко, – сказал мистер Пойзер, довольно смиренным тоном, наклонив голову на сторону. – Ну, могло ли быть что-нибудь вернее этого изображения петуха с огромными шпорами, у которого голова сбита долой якорем, а позади его стрельба и корабли? Эта картина была сделана перед Рождеством, и вот по ней все сбылось так же верно, как по словам Священного Писания. Петух – Франция, а якорь – Нельсон, и они предсказали нам все это раньше.

– Ни… и… и! – сказал мистер Крег. – Тут не зачем видеть далеко перед собой для того, чтоб знать, что англичане побьют французов. Я знаю из верного источника, что если француз пяти футов величины, то уж он считается велик ростом, и они живут-то по большей части все на жиденьком. Я знаю человека, у которого отец имеет прекрасные сведения касательно французов. Мне хотелось бы знать, что могли бы сделать эти стрекозы против таких красивых молодцов, как наш молодой капитан Артур. Француз остолбенел бы непременно только при виде его, ведь у него рука-то толще тела француза, и готов побожиться: они зашнуровывают себя в корсет, и им это нипочем, так как у них нет ничего внутри.

– А где же капитан? Он сегодня не был в церкви, – сказал Адам – Я разговаривал с ним еще в пятницу, и он не сказал мне, что уедет.

– О! Он отправился ненадолго в Игльдель поудить. Я полагаю, он возвратится через несколько дней, потому что должен присутствовать при устройстве и приготовлениях ко дню своего совершеннолетия тридцатого июля. Но он по временам очень охотно уезжает куда-нибудь. Он да старый сквайр идут друг к другу, как мороз и цветы.

Мистер Крег засмеялся и медленно прищурил глаза, сделав последнее замечание, но разговор не продолжался, ибо они в то время подошли к повороту дороги, где Адам должен был проститься со своими спутниками. Садовнику нужно было бы также поворотить по тому же направлению, если б он не принял приглашения к чаю от мистера Пойзера. Мистрис Пойзер, с своей стороны, повторила приглашение, потому что сочла бы глубоким бесчестьем нерадушно принимать в своем доме: личное расположение или нерасположение не должны были вмешиваться в этот священный обычай. Притом же мистер Крег всегда был чрезвычайно вежлив с семейством на господской мызе, и мистрис Пойзер, не задумываясь, объявляла, что «она ничего не может сказать против него; жаль только, что его нельзя было снова высидеть, и высидеть иначе».

Таким образом, Адам и Сет с матерью, шедшей между ними, повернули по дороге вниз в долину и потом снова поднялись к старому дому, где грустное воспоминание заняло место весьма продолжительного беспокойства, где Адаму уже никогда не нужно будет спрашивать, когда возвратится домой: «Где отец?»

А другое семейное общество, имевшее мистера Крега собеседником, возвратилось к приятному, веселому дому на господской мызе, и все с спокойными чувствами, исключая Хетти, знавшей теперь, куда отправился Артур, но находившейся только еще в большем смущения и беспокойстве. Казалось, его отсутствие было совершенно добровольное, ему ненужно было уехать, он не уехал бы, если б желал видеть ее. Она болезненно сознавала, что никакая участь не будет для нее снова приятной, если не сбудется мечта, которой поддалась она в четверг вечером; и в эту минуту унылого, истинного, леденящего сомнения и досады она раздумывала о возможности снова быть с Артуром, встретить его полный любви взор и слышать его нежные слова, и раздумывала с тем горячим желанием, которое можно назвать возрастающей болью страсти.

XIX. Рабочий день Адама

Несмотря на пророчество мистера Крега, темно-синяя туча рассеялась, не произведя последствий, которыми стращал садовник.

– Погода, – заметил он на другое утро, – погода, видите ли, вещь очень щекотливая, и иногда дурак потрафит, а умный человек ошибется, вот отчего и альманахам верят столько. Это одна из тех случайностей, которыми дураки наживаются.

Это безрассудное поведение погоды, однако ж, могло не понравиться во всем Геслопе одному только мистеру Крегу. Все руки должны были приняться за работу на лугах в это утро, как только поднялась роса; жены и дочери делали двойную работу во всех фермах, чтоб служанки могли подать помощь при разбрасывании сена, и когда Адам шел по тропинкам, неся на плечах корзинку с инструментами, то до него долетали звуки шутливой болтовни и звонкого хохота из-за изгородей. Шутливая болтовня работников на сенокосе слышится приятнее всего в некотором расстоянии; как неуклюжие колокольчики, привязанные к шее у коров, она имеет грубый звук при приближении к ней и даже болезненно оскорбляет ваш слух, но если слышать болтовню издалека, то она весьма мило сливается с другими радостными звуками природы. Мускулы людей движутся лучше, когда их душа предается веселой музыке, хотя их веселье бедного, неопределенного рода, вовсе не похожее на веселье птиц.

Кажется, в летний день самое веселое время то, когда теплота солнца только что начинает торжествовать над свежестью утра, когда остается еще немного утренней свежести, чтоб одолеть леность, вкрадывающуюся в нас под очаровательным влиянием теплоты. Причина, заставившая Адама идти в это время по тропинкам, состояла в том, что он должен был работать весь день в одном загородном доме, милях в трех расстояния, который надобно было привести в порядок для сына сквайра, жившего по соседству; и с раннего утра он занимался укладыванием панелей, дверей и каминных наличников на телегу, отправившуюся уже вперед, между тем как Джонатан Бердж сам поехал на место верхом, чтоб ожидать прибытия вещей и руководить работниками.

Эта небольшая прогулка была для Адама отдыхом, и он бессознательно находился под очарованием минуты. У него на сердце было летнее утро, и он видел Хетти в солнечном сиянии, в солнечном сиянии без ослепительного блеска… с косвенными лучами, мерцавшими между нежными тенями листьев. Ему казалось вчера, когда он подал ей руку при выходе из церкви, что на ее лице выражалась меланхолическая нежность, какой он не видал прежде, и он видел в этом признак, что она сочувствовала его семейному несчастью. Бедняжка! Выражение меланхолии происходило из совершенно другого источника; но как было ему знать это? Мы смотрим на лицо миленькой женщины, которую любим, как смотрим на лицо нашей матери-земли, и находим на нем всякого рода ответы на наше страстное желание. Адаму было невозможно не чувствовать, что случившееся в последнюю неделю более приблизило к нему надежду на брак. До того времени он сильно чувствовал опасность, что какой-нибудь другой человек может вмешаться тут и получить в обладание сердце и руку Хетти, между тем как он все еще находился в таком положении, которое заставляло его отступать, лишь только он помышлял просить ее, чтоб она приняла его предложение. Даже если б у него и была твердая надежда, что она расположена к нему – а его надежда была далека от того, чтоб быть твердою, – он был слишком сильно обременен другими требованиями, чтоб заботиться как должно о доме для себя и Хетти, о таком доме, каким он мог бы ожидать, что она будет довольна после удобства и изобилия во всем на мызе. Подобно всем сильным натурам, Адам доверял своим способностям, что при помощи их он приобретет что-нибудь в будущем, он вполне чувствовал, что некогда, если будет жив, будет в состоянии содержать семейство и проложит себе хороший, широкий путь, но он имел слишком холодную голову, чтоб не ценить вполне препятствий, которые следовало преодолеть. И время казалось было так продолжительно! А там Хетти, как соблазнительное яблоко, висящее над стеною фруктового сада, была на виду у всех, и все желали обладать ею. Конечно, если она любит его очень сильно, она согласится ждать его, но любит ли она его? Его надежды никогда не поднимались так высоко, чтоб он осмелился спросить ее о том. Он был довольно проницателен и мог заметить, что ее дядя и тетка ласково посмотрели бы на его предложение; и действительно, без этого поощрения он никогда не решился бы ходить так часто на мызу, но было невозможно прийти к несомнительным заключениям касательно чувств Хетти. Она была как кошечка и имела такую же, сводящую с ума, красивую наружность, под которой не подразумевалось ничего для всякого, кто приближался к ней.

Но теперь он совершенно невольно думал, что был избавлен от самой тяжелой части своего бремени и что даже в конце будущего года обстоятельства могут принять для него такой оборот, какой позволит ему подумать о женитьбе. Он знал, что, во всяком случае, ему придется вынести тяжелую борьбу с своею матерью; она будет чувствовать ревность к жене, какую бы он себе ни выбрал, а в особенности она чувствовала нерасположение к Хетти – может быть, без всякой другой причины, как подозревая, что Хетти должна быть женщина, которую он избрал. Он со страхом думал, что не будет годиться жить его матери в одном доме с ним, когда он женится, а между тем, как ей покажется жестоким, если он будет просить ее оставить его! Да, много, очень много неприятностей придется ему перенести от матери, но в этом случае он должен будет доказать ей, что у него твердая воля… в заключение ей же будет лучше от этого. Что до него, то он хотел бы, чтоб все они жили вместе, пока не женится Сет, а тогда могли бы сделать небольшую пристройку к старому дому, чтоб у них было больше места. Он не хотел расставаться с братом – с самого дня рождения они ни разу не расставались более, как на день.

Лишь только Адам заметил, что его воображение стремилось вперед таким образом, рисуя порядок вещей неверного будущего, как он и наложил на себя узду: «Хорошую пристройку могу я сделать, не имея ни кирпичей, ни лесу. Я долетел уж, кажется, до чердака, а между тем мне не на что и фундамент-то рыть». Когда Адам был твердо убежден в каком-нибудь предложении, то оно принимало форму правила в его уме: это было знание, которое вело к действию, так же точно, как знание, что сырость производит ржавчину. Может быть, в этом лежала тайна жестокости, в которой он винил себя: у него было слишком мало сочувствия к слабости, впадающей в ошибки вопреки предвиденным последствиям. Без этого сочувствия откуда нам иметь в достаточной степени терпения и любви к нашим спотыкающимся, падающим товарищам по длинному и переменчивому пути? И только одним способом твердая решительная душа может научиться ему, обнимая фибрами своего сердца слабых и заблуждающихся ближних, так что она должна принимать участие не только во внешних следствиях их заблуждений, но и в их внутреннем страдании. Это длинный и тяжкий урок, и Адам только теперь научился этому алфавиту с внезапною смертью отца, которая, уничтожив в одно мгновение все, что возбуждало его негодование, вдруг наполнила его мысли воспоминанием о том, что требовало его сожаления и нежности.

Но в то утро размышлениями Адама руководила твердость его характера, а не сопряженная с нею суровость. Он уже давно решил в своем уме, что поступил бы и дурно и безрассудно, женившись на цветущей молодой девушке, пока у него не будет другой надежды, кроме той, что его нищета будет увеличиваться с увеличением семейства. И его собственные заработки убавлялись постоянно, уж не говоря о страшной убавке денег за рекрута, заменившего Сета в милиции, так что у него не было на будущее время довольно денег, чтоб снабдить нужным даже небольшую хижину и отложить что-нибудь на черный день. Он, правда, надеялся на то, что мало-помалу станет тверже на ногах, но он не мог довольствоваться неопределенною доверенностью на руку и голову; ему нужно было принять решительные меры и тотчас же приняться за исполнение их. О товариществе с Джонатаном Берджем нечего было и думать в настоящее время… с этим были сопряжены вещи, которые он не мог принять, но Адам думал, что он и Сет могли начать небольшое дело сами по себе, в подмогу своим занятиям поденщиков, закупая по небольшому запасу высшего сорта дерева и приготовляя изделия домашней мебели, на которые Адам был неистощимый мастер. Сет, работая отдельные вещицы под руководством Адама, мог бы зарабатывать более, нежели занимаясь поденною работою, а Адам в свободное время мог бы делать тонкие вещицы, требовавшие особого искусства. Деньги, заработанные таким образом, с хорошим жалованьем, которое он получал как главный работник, скоро дали бы им возможность достигнуть благосостояния, взяв в соображение, что они теперь могли жить весьма бережливо. Лишь только этот незначительный план образовался в его мыслях, как Адам уж начал заниматься вычислением леса, который придется купить, и припоминанием особенных предметов мебели, за которые нужно будет приняться прежде всего, так, например, за кухонный шкаф его собственного изобретения, с таким замысловатым устройством выдвижных дверей и задвижек, с столь удобными углублениями для помещения хозяйственных запасов, и в таком симметрическом размере во всем для глаза, что всякая хорошая хозяйка пришла бы в восхищение от него и обнаружила все степени меланхолического страстного желания, пока муж ее не обещал бы купить для нее такой шкаф. Адам рисовал себе мистрис Пойзер, рассматривающую шкаф своим острым взглядом и тщетно старающуюся найти в нем какой-либо недостаток, и, конечно, рядом с мистрис Пойзер стояла Хетти, и Адам от вычислений и выдумок переходил снова к мечтам и надеждам. Да, он увидит ее сегодня же вечером, ведь он не был на мызе уж так давно. Ему хотелось бы сходить в вечернюю школу и узнать, отчего Бартль Масси не был в церкви вчера, ибо он боялся, что его старый друг был болен, но, так как он не был в состоянии совладеть с обоими визитами, последний должно было отложить до завтра: желание быть близ Хетти и снова говорить с нею было слишком сильно.