Текст книги "Адам Бид"

Автор книги: Джордж Элиот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 41 страниц)

– Я пойду с нею, тетушка.

Адам сказал, что и он пойдет с ними, но это не удивило никого. Скоро он и Хетти остались вдвоем в аллее, окруженной орешниками, между тем как мальчики занялись в другом месте собиранием больших незрелых орехов, чтоб играть ими, а Тотти наблюдала за ними с созерцательным видом маленькой собачки. Еще так недавно, не больше двух месяцев назад, Адам стоял в этом саду рядом с Хетти, лаская себя восхитительными надеждами. Он часто вспоминал об этой сцене с четверга вечером: о солнечных лучах, пробивавшихся между ветвями яблонь, о красных гроздях смородины, о прелестной краске застенчивости, разлившейся по лицу Хетти. Он не мог отделаться от этого воспоминания и теперь в этот грустный вечер с нависшими тучами, но пытался подавить его, опасаясь, чтоб какое-нибудь волнение не побудило его высказать Хетти более, чем было нужно.

– После того что я видел в четверг вечером, Хетти, – начал он, – вы не сочтете с моей стороны слишком большою вольностью то, что я намерен сказать вам. Если б за вами ухаживал человек, который сделал бы вас своей женой, и если б я знал, что вы расположены к нему и намерены выйти за него замуж, то я не имел бы права сказать вам хотя бы одно слово об этом. Но когда я вижу, что вам объясняется в любви джентльмен, который никогда не может жениться на вас, да и не думает о том вовсе, то я считаю себя обязанным вступиться за вас. Я не могу говорить об этом с теми, кто заменяет вам родителей, потому что это может наделать лишние беспокойства.

Слова Адама избавили Хетти от страха об одном, но в них также заключалось значение, которое вызвало в ней сильное болезненное предчувствие. Она была бледна и дрожала, а между тем с гневом готова была противоречить Адаму, если б смела открыть свои чувства. Но она молчала.

– Ведь вы еще так молоды, Хетти, – продолжал он почти нежно, – и вы еще очень мало видели, что происходит на свете. Справедливость обязывает меня сделать все, что могу, чтоб спасти вас от беды, в которую вы можете впасть, не зная, куда вас ведут. Если б кто-нибудь, кроме меня, знал, что я знаю о ваших свиданиях с джентльменом и о подарках, которые вы от него получали, то о вас стали бы отзываться очень легко и вы потеряли бы во мнении у всех. И кроме того, вы будете страдать, потому что отдали сердце свое человеку, который никогда не может жениться на вас и который, следовательно, не может заботиться о вас всю жизнь.

Адам остановился и посмотрел на Хетти, которая срывала листья с орешника и обдирала их в руке. Все ее пустые планы и придуманные речи вышли у нее из головы, как дурно выученный урок, под страшным волнением, произведенным словами Адама. В их спокойной уверенности заключалась жестокая сила, угрожавшая охватить и совершенно уничтожить ее жалкие надежды и фантазии. Она желала сопротивляться ей, желала отбросить эти слова далеко гневным противоречием, но ею все еще управляла решимость скрывать то, что она чувствовала. Не будучи в состоянии измерить действие своих слов, она только из слепого побуждения произнесла теперь:

– Вы не имеете никакого права говорить, что я люблю его, – сказала она слабо, но с жаром, срывая шероховатый лист и принимаясь ощипывать его. Она была весьма красива при своей бледности и в волнении; ее черные детские глаза расширились, дыхание стало прерывистее. Сердце Адама заныло, когда он посмотрел на нее. Ах, если б только он мог утешить ее, успокоить и спасти от этого страдания, если б только у него была какого-нибудь рода сила, которая сделала бы его способным оживить ее бедное смущенное сердце, как он спас бы ее от какой бы то ни было физической опасности!

– Я думаю, что это должно быть так, – сказал он нежно. – Я не могу поверить, чтоб вы позволили человеку целовать вас добровольно, дарить вам золотую вещь с его волосами и ходили в рощу для свидания с ним, если б не любили его. Я не осуждаю вас за это, потому что, я знаю, это началось мало-помалу, пока наконец вы не были в состоянии бороться с этим. Я осуждаю его за то, что он, таким образом, украл вашу любовь, зная, что никогда не может вознаградить вас как должно. Он шутил с вами, делал вас своею игрушкою и вовсе не заботился о вас, как мужчина обязан заботиться.

– О, нет, не говорите этого! Он заботится обо мне; я знаю лучше вашего, – воскликнула Хетти. Все было забыто, кроме боли и досады, которые она испытывала при словах Адама.

– Нет, Хетти, – сказал Адам, – если б он заботился о вас как следует, то никогда не поступил бы с вами таким образом. Он сам говорил мне, что не думал ни о чем, когда целовал вас и делал вам подарки; он хотел даже заставить меня поверить, будто и вы смотрели на все это как на пустяки. Но я знаю лучше этого. Я всегда буду знать, что вы верили его любви и считали ее довольно сильной для того, чтоб он женился на вас, хотя он и джентльмен. Вот почему я и должен говорить с вами об этом, Хетти, из опасения, что вы будете обманывать себя ложными надеждами. Ему и в голову никогда не приходила мысль жениться на вас.

– Почем вы знаете? Как вы смеете говорить таким образом? – сказала Хетти, останавливаясь и задрожав.

Ужасная решительность, слышавшаяся в тоне Адама, поразила ее страхом. У нее не хватало присутствия духа рассуждать о том, что Артур имел свои причины не говорить правды Адаму. Ее слова и вид заставили Адама решиться: он должен был вручить ей письмо.

– Может быть, вы не можете поверить мне, Хетти, потому что слишком хорошо думаете о нем, воображаете, что он любит вас больше, нежели в действительности. Но у меня в кармане письмо, которое он сам написал, чтоб я передал его вам. Я не читал письма, но он говорит, что сказал в нем правду вам. Но прежде чем я отдам вам письмо, Хетти, подумайте хорошенько и не дозволяйте, чтоб оно взяло слишком большую власть над вами. Да если б он и захотел сделать этот безумный поступок – жениться на вас, – то из этого не вышло бы ничего хорошего для вас: оно в заключение-то не принесло бы счастья.

Хетти не сказала ничего: она почувствовала возрождение надежды, когда Адам упомянул о письме, которого он не читал. В письме непременно заключалось совершенно другое, чем то, что он думал.

Адам вынул письмо, но все еще держал его в руке, когда тоном нежной мольбы сказал:

– Не сердитесь на меня, Хетти, за то, что я причиняю вам эту боль. Видит Бог, я готов перенести в десять раз хуже только для того, чтоб избавить от нее вас. Подумайте! Никто, кроме меня, не знает об этом, и я буду заботиться о вас, как брат. Вы для меня все те же, как и всегда, так как я не верю, чтоб вы сознательно сделали что-нибудь дурное.

Хетти положила руку на письмо, но Адам не переставал держать его, пока не кончил говорить. Она не обратила внимания на то, что он говорил, она не слушала его. Но когда он перестал держать письмо, она положила его в карман, не открывая его, и потом пошла скорее, как бы желая войти в дом.

– Вы хорошо делаете, что не читаете его теперь же, – сказал Адам. – Прочтите его, когда будете одни. Но погодите немного, позовем детей: вы так бледны и у вас такой болезненный вид, ваша тетушка, пожалуй, заметит это.

Хетти слышала предостережение: оно напомнило ей о необходимости собрать ее природные силы скрытности, которые полууступили удару, причиненному словами Адама. И письмо было у нее в кармане: она была уверена, что в письме заключалось утешение, что бы там Адам ни говорил. Она бросилась отыскивать Тотти и вскоре снова появилась с возвратившимся румянцем на щеках, держа за руку Тотти, которая делала кислую гримасу, потому что была принуждена бросить незрелое яблоко, которое уже закусила своими крошечными зубенками.

– Ну-ка, Тотти, – сказал Адам, – поди сюда и садись на мои плечи, я тебя покатаю. Ну же, держись прямо. Вот как высоко! Да ты можешь схватить верхушки деревьев.

Какой крошечный ребенок отказывался когда-нибудь от утешения, состоящего в возвышенном чувстве, которое волнует его в то время, когда его крепко схватят и быстро поднимут кверху? Я не поверю, чтоб Ганимед плакал, когда орел поднялся с ним и поставил его впоследствии на плечо Юпитера. Тот-ти самодовольно улыбалась, посматривая вниз с своей безопасной высоты, и радостно заблистали глаза матери, стоявшей в дверях дома, когда она увидела Адама, приближавшегося со своею небольшою ношею.

– Да благословит Бог твое личико, моя пташечка! – сказала она, и сильная материнская любовь придала ее резкому взору чрезвычайную кротость, когда Тотти наклонилась вперед и протянула ручонки. В эту минуту она не видела Хетти и, не глядя на нее, только сказала: – Поди налей элю, Хетти, обе девушки заняты сыром.

Когда был налит эль и зажжена трубка дяди, нужно было снести Тотти на постель, потом опять принесть ее вниз в ночном капотике, потому что она плакала и не хотела спать. Потом нужно было приготовить ужин, и помощь Хетти требовалась беспрестанно. Адам оставался на мызе до тех пор, пока заметил, что мистрис Пойзер желала его ухода; он почти все это время постоянно заставлял разговаривать и ее и мужа для того, чтобы Хетти могла быть спокойнее. Он медлил, потому что хотел видеть ее вне опасности в этот вечер, и наслаждался при виде, как она умела владеть собой. Он знал, что она не имела времени прочесть письмо, но не знал, что ее поддерживала тайная надежда, надежда, что письмо противоречиво всему сказанному им. Ему было тяжело оставить ее, тяжело при мысли о том, что он несколько дней не узнает, как она переносит свою печаль. Но наконец он должен идти, и все, что он мог сделать, состояло в том, что он нежно пожал ей руку, когда сказал: «Прощайте!» Она поймет из этого, надеялся он, что если когда-либо захочет прибегнуть к его любви, то эта любовь существовала в нем в прежней степени. Как работали его мысли, когда он шел домой, придумывая полные сострадания извинения безумной страсти, относя всю ее слабость к милой чувствительности ее сердца, порицая Артура, причем все менее и менее намерен был допустить, что и его поведение могло подвергаться менее строгому осуждению! Его раздражение при мысли о страданиях Хетти, а также и при мысли о том, что он, может быть, навсегда лишался возможности жениться на ней, сделало его глухим ко всему, что могло бы оправдать ложного друга, причинившего горе. Адам был человек с ясным взглядом, прекрасною душою – словом, хороший малый, как в физическом отношении, так и в нравственном. Но и сам Аристид справедливый в ту минуту, когда был бы влюблен и чувствовал ревность, не был бы совершенно великодушен. Я вовсе не хочу утверждать положительно, что Адам в эти печальные дни ощущал только справедливое негодование и исполненное любви сострадание. Он мучился горькою ревностью, и в той мере, в какой любовь делала его снисходительным в суждениях о Хетти, горечь находила свободный исход в его чувствах относительно Артура.

«Мне всегда казалось, что ей можно было вскружить голову, – думал он. – Когда джентльмен с изящными манерами и в прекрасном платье, имеющий белые руки и говорящий таким образом, как обыкновенно умеют говорить господа, подходил к ней, ухаживал за нею дерзко, как не мог бы обращаться с нею человек ей равный. И я не думаю, чтоб после этого она когда-нибудь полюбила простолюдина».

Он невольно вытащил руки из кармана и посмотрел на них, на эти грубые ладони и поломанные ногти.

«А я ведь грубоватый малый. Как я вот подумаю, так, право, чем же я и могу-то понравиться женщине? А между тем я мог бы жениться на другой довольно легко, если б не отдал сердце ей. Но мне все равно, что бы ни думали обо мне другие женщины, если она не может любить меня. Она могла бы, пожалуй, любить меня так же, как и кого-нибудь другого, хотя здесь в окрестности мне некого было бы опасаться, если б он не стал между нами, но теперь я, может быть, покажусь ей ненавистным, потому что так не похож на него. Впрочем, этого нельзя еще сказать. Она может выйти на другую дорогу, когда убедится, что он все это время только шутил с нею. Она может почувствовать достоинства человека, который с благодарностью отдал бы ей всю свою жизнь. Но я навсегда должен выбросить все это из головы, как бы она там ни поступала… Я должен быть только благодарен, что не случилось ничего худшего, ведь не один я на белом свете не имею большого счастья. Много совершается хороших дел и с грустным сердцем. На то воля Божия, и этого с нас довольно: я думаю, что мы не узнали бы лучше Его, как все должно быть на свете, если б даже всю жизнь свою ломали голову над этим. Вот я непременно испортил бы всю мою работу, если б видел, что ее постигли горе и стыд, и все это благодаря тому человеку, о котором я всегда думал с гордостью. Так как судьба спасла меня от этого, то я не имею никакого права роптать. Если у человека члены остались целы, то он может перенести два-три острых удара».

Когда в этом месте своих размышлений Адам стал перелезать через плетень, где оканчивалась дорожка, по которой он шел, то заметил человека, шедшего по полю впереди его. Он узнал в нем Сета, возвращавшегося с вечерней проповеди, и поспешил догнать его.

– Я думал, ты будешь дома раньше меня, – сказал он, когда Сет обернулся, поджидая его, – потому что сегодня, против обыкновении, я позамешкался.

– Да и я опоздал. После митинга заговорился с Джоном Барнзом. Он недавно объявил себя в состоянии совершенства, и мне нужно было сделать ему один вопрос о его испытаниях. Этот вопрос один из тех, которые ведут тебя дальше, чем ожидаешь… такие вопросы уклоняются от прямого пути.

Минуты две или три они шли вместе молча. Адам вовсе не был расположен вдаваться в тонкости религиозных испытаний, но намеревался обменяться несколькими словами братской привязанности и доверия с Сетом. Такое побуждение проявлялось в нем редко, как ни сильно любили братья друг друга. Они почти никогда не говорили о личных своих делах или только намекали на домашние беспокойства. Адам, по природе своей, был скрытен во всех делах, касавшихся чувств, а Сет испытывал некоторую робость перед своим более практичным братом.

– Сет, – сказал Адам, положив руку на плечо брата, – нет ли у тебя известий о Дине Моррис с тех пор, как она отправилась отсюда?

– Есть, – отвечал Сет. – Она сказала мне, что я через несколько времени могу написать ей слова два о том, как мы живем и как матушка переносит свое несчастье. Вот я и писал ей недели две назад, упомянул, что у тебя новое место и что матушка стала поспокойнее. А в прошедшую среду я заходил на почту в Треддльстоне и нашел там письмо от нее. Не хочешь ли, может быть, прочесть? Я до сегодня не говорил тебе об этом, потому что ты, мне казалось, был так занят другими делами. Письмо читается очень легко; она просто удивительно пишет для женщины.

Сет вынул письмо из кармана и подал его Адаму.

– Да, брат, – сказал Адам, взяв письмо, – жесткое бремя выпало мне теперь на долю. Но ты не должен сердиться, если я стал несколько молчаливее и суровее обыкновенного. Беспокойство не мешает мне думать о тебе меньше. Я знаю, что мы будем привязаны друг к другу до гроба.

– Я вовсе не сержусь на тебя, Адам. Я хорошо понимаю, что это значит, когда ты по временам говоришь со мною меньше.

– Вот матушка отворяет дверь, чтоб посмотреть, нейдем ли мы, – сказал Адам, когда они взобрались на покатость. – Она, по своему обыкновению, сидела впотьмах. А, Джип, ты рад видеть меня?

Лисбет снова торопливо вошла в избу и зажгла свечу: она слышала приятный для нее шум шагов по траве прежде радостного лая Джипа.

– Ну, голубчики! Никогда время не казалось мне так длинно с тех пор, как я живу на свете, как в это воскресенье вечером. Что это могли бы вы делать оба до такой поздней поры?

– Ты не должна сидеть впотьмах, матушка, – сказал Адам, – от этого и время-то кажется тебе длиннее.

– Да для чего же жечь мне свечу в воскресенье, когда я сижу одна и когда грешно вязать что-нибудь? С меня довольно и дня, чтоб глазеть на книгу, которую я не могу читать. Разве это хорошо коротать так время, чтоб тратить понапрасну хорошую свечу? Но кто из вас хочет ужинать? Судя по этой поздней поре, я думаю, вы или умираете с голоду, или совершенно сыты.

– Я голоден, матушка, – сказал Сет, садясь за маленький столик, который был накрыт еще засветло.

– А я уж поужинал, – сказал Адам. – На, Джип, – прибавил он, взяв со стола холодную картофелину и трепля шероховатую, серую голову собаки, обращенную к нему.

– Зачем ты даешь еще собаке? – сказала Лисбет. – Я уж хорошо покормила ее. Я уж не забуду о ней, не бойся, ведь это все, что мне остается от тебя, когда я тебя не вижу по целым дням.

– Так поди же сюда, Джип, – сказал Адам. – Пойдем спать. Прощай, матушка. Я очень устал.

– Что с ним, не знаешь ли ты? – спросила Лисбет Сета, когда Адам отправился наверх. – Он ходит точно обреченный на смерть эти два-три дня… и такой печальный. Я зашла к нему в мастерскую сегодня утром после того, как ты ушел, а он сидит там и ничего не делает… даже и книги-то не было перед ним.

– Ведь у него теперь столько работы, матушка, – сказал Сет, – и, кажется, у него что-то есть на душе. Но не показывай и виду, что ты это замечаешь: он огорчится, если ты сделаешь это. Будь с ним как можно ласковее и не говори ничего такого, что может рассердить его.

– Что ты тут еще толкуешь, чтоб я не сердила его! И разве я обращаюсь когда-нибудь с ним неласково? Я завтра сделаю ему чудную лепешку к завтраку.

Адам сбросил с себя куртку и жилет и стал читать письмо Дины при свете своей маканой свечи:

«Любезный брат, Сет! Ваше письмо пролежало три дня на почте, прежде чем я узнала, что оно находится там: у меня не было столько денег, чтоб заплатить за экипаж, так как то было здесь время большой нужды и тяжких болезней, потому что шли страшные проливные дожди, будто небеса снова разверзлись. Таким образом, у меня не было денег наготове: откладывать деньги в такое время, когда столько людей нуждалось в настоящем во всех предметах, было бы недостатком веры, подобно тому, как сохранение манны израильтянами. Я говорю об этом для того, чтоб вы не приписывали чему-нибудь другому медленность моего ответа или не подумали, что я немного обрадовалась вашему наслаждению мирскими благами, выпавшими на долю вашего брата, Адама. Почтение и любовь, которыми вы окружаете его, не что иное, как долг: Бог ниспослал на него большие дары, и он пользуется ими, как пользовался патриарх Иосиф, который, будучи возвышен к месту власти и доверия, обнаруживал не меньшую нежность к своему родителю и к своему младшему брату.

Мое сердце привязалось к вашей престарелой матери с того времени, как Провидение дало мне возможность находиться вблизи ее в дни несчастья. Поговорите ей обо мне, скажите ей, что я часто помышляю о ней в вечернее время, когда сижу при слабом свете, как я делала это, когда была у нее, и мы держали одна другую за руки и я говорила слова утешения, которые давались мне. Ах! это благословенное время, неправда ли, Сет? когда дневной свет начинает угасать, и тело несколько утомлено работою и усилиями: тогда внутренний свет становится ярче, и нас наполняет более глубокое чувство опоры на божественную силу. Я сижу на моем кресле в темной комнате и закрываю глаза, и мне кажется, что и вне своего тела я никогда не могу чувствовать никакой нужды. Тогда самый труд, печаль, ослепление и грех, на которых останавливалось мое внимание и над которыми я готова была плакать – да, вся грусть детей человеков, которая охватывает меня, подобно внезапному мраку – все это я могу переносить с добровольным страданием, как будто принимаю участие в кресте Спасителя. Потому что я чувствую это, я чувствую это – Бесконечная Любовь также страдает, да, в полноте знания она страдает, она сокрушается, она сетует; и только слепое себялюбие желает быть свободным от печали, от которой стонет и которою терзается вся вселенная. Я твердо уверена, что это не есть истинное блаженство быть свободным от печали, тогда как в мире существуют печаль и грех: печаль, в таком случае, есть часть любви, а любовь не старается сложить ее с себя. И мне говорит это не один только дух: я вижу это в слове и деле Евангелия. Разве на небе не слышатся мольбы о заступничестве? Не там ли Человек Скорби с телом, которое было распято на кресте и с которым он вознесся на небо? И разве Он не то же, что Бесконечная Любовь, как наша любовь есть то же, что и наша печаль.

Я часто много терпела в последнее время от этих мыслей и с новою ясностью поняла значение этих слов: „Человек, любящий меня, да возьмет крест мой“. Я слышала, как развивали понимание этих слов и говорили, будто они означают беспокойства и гонения, которые мы навлекаем на себя, исповедуя Иисуса. Но, по моему мнению, это толкование узко. Под истинным крестом Спасителя разумеются грех и печаль этого мира – вот что тяжелым камнем лежало у него на сердце, – и этот-то крест мы должны разделять с Ним, из этой-то чаши мы должны пить с Ним, если хотим иметь часть в этой Божественной Любви, которая одно с его скорбью.

Что ж касается моей внешней жизни, о которой вы спрашиваете, то у меня есть все, и в изобилии. У меня была постоянная работа на мельнице, хотя другие руки и были отпущены на некоторое время; и физически я также окрепла значительно, так что не чувствую большой усталости после долгой ходьбы и разговора. Вы пишете, что остаетесь в вашей стране с матерью и братом; это доказывает мне, что вы имеете верное руководство: ясным указанием определено вам оставаться там, и искать большого благословения в другом месте было бы то же, что положить ложный дар на жертвенник и ожидать с неба огня, который воспламенил бы его. Мой труд и моя радость здесь среди гор, и иногда я думаю, что слишком привязалась жизнью к здешним жителям и что стала бы роптать, если б была отозвана отсюда.

Я с благодарностью прочла ваши новости о дорогих друзьях на господской мызе, потому что хотя я послала им письмо, по желанию тетушки, вскоре после того, как я возвратилась от них, но еще не получала от них никакого ответа. Моя тетушка не привыкла писать, а работы в доме хватит для нее на весь день, к тому же она слаба телом. Я истинно привязана к ней и к ее детям, как к ближайшим ко мне по плоти, да и ко всем в доме. Я беспрестанно переношусь к ним во сне, и часто среди работы и даже среди речи мне вдруг приходит в голову мысль о них, будто они находятся в нужде и несчастье, что, однако ж, мне не совершенно понятно. В этом должно заключаться какое-нибудь указание, но я жду более ясного поучения. Вы пишете, что все они здоровы.

Мы увидимся, я надеюсь, друг с другом снова в этой жизни, хотя, может быть, не на долгое время, потому что братья и сестры в Лидсе желают иметь меня в своей среде на короткий срок, когда я буду опять свободна оставить Снофильд.

Прощайте, дорогой брат, и между тем не прощайте. Дети Господа, которым было определено увидеться друг с другом лицом к лицу, исповедовать одну веру и чувствовать, что в обоих живет один и тот же дух, не могут быть разделены никогда, хотя между ними будут лежать и горы. Их души всегда развиты этим соединением и беспрестанно носят память друг о друге в своих мыслях, как будто это придает им новые силы. Ваша верная сестра и сподвижница во Христе, Дина Моррис.

Я не имею такого искусства писать слова мелко, как вы, и перо мое движется медленно. Таким образом я ограничиваюсь этим и говорю только немногое о том, что у меня в мыслях. Приветствуйте вашу матушку от меня поцелуем. Она просила меня при расставании поцеловать ее два раза».

Адам снова сложил письмо и сидел в раздумье, склонив голову на руку у изголовья кровати, когда Сет поднялся наверх.

– Читал ты письмо? – спросил Сет.

– Да, – сказал Адам. – Не знаю, что я должен был бы думать о ней и о ее письме, если б никогда ее не видел: я подумал бы, право, что женщина-проповедница отвратительна, но она одна из тех, у которых все, что бы они ни говорили, ни делали, кажется справедливым; мне казалось, что я вижу ее и слышу, как она говорит, когда читал письмо. Удивительно, право, как мне помнится ее наружность и ее голос. Она сделала бы тебя редким счастливцем, Сет, она именно такая женщина, какая тебе нужна.

– Что тут толковать об этом! – сказал Сет уныло. – Она говорила так твердо, а она ведь не из тех женщин, которые говорят одно, а понимать их надо иначе.

– Ну, ее чувства могут еще измениться со временем. Женщина может начать любить постепенно… даже сильнейший огонь не запылает в одно мгновение. Я советовал бы тебе известить ее когда-нибудь. Я мог бы устроить так, чтоб тебе удобно было отлучиться дня на три или на четыре, и ведь это была бы для тебя вовсе не дальняя дорога: только миль двадцать или тридцать.

– Я с большим удовольствием хотел бы увидеться с нею, и это все равно как бы то ни было далеко отсюда, если б только ей не было неприятно это, – отвечал Сет.

– Ей не будет неприятно это, – сказал Адам выразительно, вставая и сбрасывая с себя остальную одежду. – Это было бы для всех нас большим счастьем, если б она захотела иметь тебя своим мужем, потому что матушка удивительно как привязалась к ней и, казалось, была так довольна, имея ее при себе.

– Да, – сказал Сет с некоторой робостью. – И Дина любит также Хетти, она много заботится о ней.

Адам не отвечал на это, и между ними не было произнесено другого слова, кроме «покойной ночи».

XXXI. В Хеттиной спальне

Уже в это время не было так светло, чтоб можно было ложиться спать без свечи, даже в доме мистрис Пойзер, где дела по хозяйству оканчивались рано, и Хетти взяла с собою свечу, отправившись наконец наверх, в свою спальню, вскоре после ухода Адама, и заперла за собою дверь на задвижку.

Теперь она прочтет письмо. Оно должно, непременно должно успокоить ее. Каким образом Адам мог знать истину? Ведь от него можно было ожидать того, что он сказал.

Она поставила свечу и вынула письмо. Оно имело слабый запах роз, который заставил ее почувствовать, будто Артур находится вблизи ее. Она поднесла письмо к губам, и движение пришедших на память ощущений рассеяло весь страх на несколько мгновений. Но ее сердце как-то странно забилось и руки задрожали, когда она сломила печать. Она читала медленно: ей нелегко было разбирать почерк джентльмена, хотя Артур и старался писать четко.

«Дражайшая Хетти! я говорил истину, когда уверял, что любил вас, и никогда не забуду нашей любви. Я буду вашим верным другом до конца жизни, и надеюсь доказать это вам различными способами. Если я скажу вам в этом письме нечто такое, что огорчит вас, то не думайте, что это происходит от недостатка любви и нежности к вам: для вас я готов сделать все на свете, если б знал, что это действительно составит ваше счастье. Я не в состоянии спокойно думать о моей миленькой Хетти, проливающей слезы, когда меня нет около нее, и я не могу осушить их поцелуями; и если б я повиновался моей склонности, то в эту минуту не писал бы письма, а был бы с нею. Мне чрезвычайно тяжело расставаться с нею, еще тяжело писать слова, которые могут показаться ей неласковыми, хотя они истекают из самого истинного расположения.

Дорогая, дорогая Хетти! как ни была для меня сладостна наша любовь, как ни было бы сладостно для меня, если б вы любили меня всегда, я чувствую, что лучше было бы для нас обоих, если б мы никогда не знали этого счастья, и что на мне лежит обязанность просить вас: любите меня и думайте обо мне как можно меньше. Вся вина лежит на мне, потому что я не был в состоянии противиться страстному желанию, которое влекло меня к вам, хотя все это время сознавал, что ваше расположение ко мне могло причинить вам горесть. Я должен был бы сопротивляться своим чувствам. И я поступил бы таким образом, если б был лучше того, чем я в действительности, но так как нельзя изменить прошедшего, то в настоящее время я обязан спасти вас от всякого зла, которое в силах предупредить. А я чувствую, это будет большое несчастье для вас, если ваше расположение будет постоянно так обращено на меня, что вы не будете в состоянии думать о другом мужчине, который своей любовью мог бы сделать вас счастливее, чем я могу, и если вы будете постоянно ожидать в будущем того, что никак не может случиться. Дорогая Хетти! если б я сделал то, о чем вы говорили однажды, и женился на вас, то это было бы вашим несчастьем, а не благополучием, в чем вы сами непременно бы убедились в скором времени. Поверьте мне, вы тогда только будете счастливы, когда будете иметь мужем человека вашего же сословия; и если б я женился на вас теперь, то я только увеличил бы зло, которое сделал, уж не говоря, что поступил бы против долга в других отношениях жизни. Вы ничего не знаете, милая Хетти, о свете, в котором я всегда должен жить, и вы скоро перестали бы любить меня, убедившись, как мало между нами общего.

И так как я не могу жениться на вас, то мы должны расстаться… с этой минуты мы должны преодолеть чувства, влекущие нас друг к другу. Я чувствую себя несчастливым, говоря таким образом, но другого исхода нет. Сердитесь на меня, душа моя, я это заслуживаю, но верьте, что я всегда буду заботиться о вас, всегда благодарен вам, всегда помнить мою Хетти; и если б случилось несчастье, которого мы не предвидим теперь, будьте уверены, что я сделаю все, что находится в моей власти.

Я сказал вам, куда адресовать письмо, если вам нужно будет писать, но я все-таки помещаю внизу адрес, на случай, если вы забыли его. Пишите мне, однако ж, только о том, что я действительно могу сделать для вас, потому что, дорогая Хетти, мы должны стараться думать друг о друге как можно меньше. Простите меня и постарайтесь совершенно забыть обо мне, помня только о том, что я всю жизнь мою буду ваш верный друг. Артур Донниторн».

Медленно Хетти читала это письмо, и когда, прочитав его, подняла голову, то в старом тусклом зеркале отразилось бледное лицо, белое, как мрамор, с круглыми детскими формами, но с выражением грустной, вовсе не детской печали. Хетти не видела лица, она не видела ничего, она чувствовала только холод, и боль, и дрожь. Письмо с шелестом затряслось в ее руке. Она положила его. То было ужасное ощущение, этот холод и эта дрожь: оно совершенно рассеяло даже те мысли, которые произвело оно. Хетти встала, чтоб достать теплый салоп из платяного шкафа, закуталась в него и села, как бы думая только о том, чтоб согреться. Потом она более твердою рукою взяла письмо и принялась перечитывать его. Тогда только слезы скатились на ее щеки, крупные, быстро текущие слезы, которые ослепили ее и закапали письмо большими пятнами. Она сознавала только, что Артур поступал жестоко, что писал таким образом, поступал жестоко, что не хотел жениться на ней. Причины, по которым он не мог жениться на ней, не существовали в ее мыслях. Как могла она верить, что случится какое-нибудь несчастье от исполнения всего того, чего она так страстно желала и о чем так мечтала? У нее не было и идеи, по которой она могла бы составить себе понятие об этом несчастье.