Текст книги "Палестинский роман"

Автор книги: Джонатан Уилсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– Где мне найти капитана Кирша? Хоть это подскажите.

– Кирша? Понятия не имею. Может, в еврейской больнице.

Из глубины комнаты кто-то окликнул сержанта по-английски:

– Эй, Мэтьюс, что там с понедельничной аварией?

Сержант вместо ответа поднял вверх два пальца.

– Кто-нибудь здесь в курсе, где он? И где мне найти свою жену?

Мэтьюс, с недовольной гримасой, крикнул полицейскому, только вошедшему с улицы:

– Чарли, случайно не знаешь, где сейчас наш капитан Кирш?

– Говорят, отправился на Кипр с симпатичной медсестрой.

– Источник надежный?

– В этом-то поганом месте?

Мэтьюс опять переключился на Блумберга:

– Ну, вот вам и ответ. – Он подмигнул. – Иногда стоит получить пулю.

Мужчина, напиравший сзади на Блумберга, просунул руку в окошко и выложил кучу бумаг. Этот уловкой воспользовались и другие, и Блумберг моментально стал походить на осьминога – вместо щупальцев вокруг него колыхались руки облепивших его незнакомцев.

Он выбрался из толпы и направился к выходу. Куда увезли Джойс? Может, ее уже выпустили, может, все это лишь недоразумение, и, пока он шел сюда из Северного Тальпиота, она уже вернулась домой? Но как они могли разминуться? Он не встретил по пути ни единого автомобиля. Так он шел в задумчивости, не глядя по сторонам, как вдруг набрел на кучку художников: здесь давали уроки пленэра. Возле Яффской дороги дюжины две учеников – мужчины в длинных шортах цвета хаки и белых рубашках-апаш, женщины – в хлопчатых платьях – расставили свои мольберты. Он поневоле засмотрелся на их работы, отвлекшись от печальных мыслей, и, пока ходил от одного мольберта к другому, ему то и дело хотелось вмешаться: там исправить линию, там добавить мазок. Это было безумие. Он купил в ларьке фруктовый лед и сел на скамейку: надо было все хорошенько обдумать. С противоположной стены, с потрепанного плаката, на него глядели двое улыбающихся переселенцев, мужчина и женщина – она с граблями, он с киркомотыгой. Мужчина, одетый с иголочки, больше походил на английского джентльмена, отправившегося на пикник, на женщине была юбка до колен и блузка, голова повязана косынкой. На заднем плане зеленели поля, тщательно вспаханные и засаженные кукурузой. А сбоку в долине примостилась деревушка с белыми, как рафинад, домиками. Надпись на плакате звучала бескомпромиссно: «Восстановим землю Израиля». Блумбергу оплатили поездку в Палестину, чтобы он рисовал что-то в этом роде: что сказали бы о нем начинающие художники по ту сторону дороги?

Он прикидывал, что делать дальше, но тут к нему подсел Аттил:

– Хорошо, что я вас нашел. Мне, право, очень неприятно из-за того, что произошло утром.

– Где она?

– У губернатора. Там приличные условия. Мы не хотели бы обращаться с ней как с обычной преступницей. Кстати, меня зовут Фрэнсис Аттил.

Художники-любители споласкивали кисти и складывали свои принадлежности в деревянные ящики. Натурщица, высокая худая, как жердь, брюнетка с короткой стрижкой, перестала позировать и с наслаждением потянулась. Блумберг бы все отдал, чтобы оказаться среди них: начать все сначала.

– За что ее забрали?

– Мы считаем, что она имеет отношение к доставке оружия сионистам.

Блумберг подавил смешок.

– Джойс? Вы в своем уме?

– Если она будет сотрудничать со следствием, то, уверен, все выяснится. Мы рассчитываем поймать рыбешку покрупнее.

– У вас есть против нее улики?

– Пока ей не предъявлено обвинение. Но я бы вам советовал не затягивать с поиском адвоката.

– Я знаю лучший выход. Попрошу сэра Джеральда Росса немедленно ее освободить.

– Это сэр Джеральд приказал установить за ней наблюдение.

Блумберг принял это сообщение со вздохом, словно втянул в легкие дым, и на самом деле раскашлялся. Аттил налил ему стакан воды.

– И что дало ваше наблюдение? – спросил Блумберг.

Аттил промолчал.

– Отпустите ее, – сказал Блумберг. – Это абсурд.

– Я не могу этого сделать без указания сэра Джеральда.

– Но он в Дамаске.

– Уже нет.

– Значит, вернулся?

– Сэр Джеральд отправился на Кипр. У него там дела.

– Да, я слышал. Он будет там губернатором.

Аттил наморщил лоб, но решил не уточнять, откуда Блумбергу это известно.

– А когда он вернется? – продолжал Блумберг.

– Через неделю. Не волнуйтесь, ничего с вашей женой не случится. Расспросят кое о чем, и только.

Уму непостижимо. Оказалось, что он совсем ее не знает. Джойс в Лондоне: клочки воспоминаний, призрачных, точно голубой осенний дымок от жаровен, тянувшийся с огородов за железной дорогой; какие-то упомянутые вскользь имена, которые он пропускал мимо ушей, ее связи с еврейскими активистами, мыслителями и писателями, какие-то поездки, вечерние прогулки по понедельникам, ее восхищение сионизмом (она не показывала Блумбергу, насколько оно ее захватило!), он считал это глупостью, но довольно безвредной. А если она и правда развозила оружие, должен ли он гордиться этим или, напротив, стыдиться? В любом случае, она от него ускользнула. Ему казалось, он видит ее насквозь, а на самом деле она была для него тайной за семью печатями – но чего еще ожидать, если он годами был сосредоточен исключительно на себе?

Блумберг в отчаянии озирался вокруг, словно искал поддержки у окружающей действительности. На узкой Яффской дороге мешались в кучу лошади, телеги, машины, автобусы, на одной повозке высилась гора петрушки, груды зелени подрагивали, как кроны деревьев, возчик, спеша на рынок, настегивал худую кобылу в шорах. От обилия информации в голове Блумберга все спуталось: Джойс и Де Гроот, винтовки и нож. Он услышал звук выстрела из собственного револьвера и вздрогнул при воспоминании о мучительной боли, палец на ноге был прострелен до кости, сквозь носок сочилась кровь, вспомнил вонь в траншее: запах тлена и экскрементов. Рядом с ним распластались два мертвых тела.

– Сегодня утром кого она требовала «разыскать»? – спросил Аттил.

– Роберта Кирша, – пробормотал Блумберг, возвращаясь к реальности.

– Мы ходили в больницу. Его там нет. Ваша жена считает, что он сумеет помочь ей?

– Да.

– Тогда, наверное, вам стоит его найти.

– Я этим займусь, – сказал Блумберг.

35

Кирш сидел на просторной террасе и смотрел на раскинувшийся до подножья густой сад. Он вышел из гостиницы задолго до дневной жары, в полной уверенности, что одолеет крутой подъем. Вот уже четыре дня он живет в Рош-Пинне. Майян ночи проводит с ним, днем работает – помогает Розе. Такой отпуск в ее представлении. Ночные бдения еще куда ни шло, но чтобы потом по собственной воле вкалывать с утра до вечера – это, считал Кирш, уже чересчур, хоть и вполне в духе первопоселенцев, а именно такие настроения царили в еврейской Палестине: труд здесь ценился и сам по себе, и как средство для достижения цели. Было еще у него смутное подозрение, что, при всем свободомыслии, которым кичатся рабочие-сионисты, Майян так и не сообщила Розе, где проводит ночи.

Поднявшись, Кирш хотел сделать Майян приятный сюрприз, но ни ее, ни девушки, сколько-нибудь похожей на Розу, пока не заметил: по комнатам благодаря щедрости барона Эдмонда де Ротшильда деловито сновали несколько немолодых людей обоего пола – вот, казалось, и все обитатели усадьбы.

Но он ее особо и не искал, мышцы здоровой ноги ломило, и все, на что сейчас хватало Кирша, – это сидеть и смотреть по сторонам: за пыльными кучерявыми кронами тонких кипарисов тянулась канава, по дну ее неопрятной бурой струйкой змеился ручей. Вдали белым пятнышком маячил на горизонте город Цфат. Кирш вовсе не чувствовал себя несчастным: учитывая, как он провел четыре последние ночи, грех было жаловаться на жизнь. Для него близость с Майян означала победу над физической немощью, но следовало отдать дань и ее терпению. Она всячески подлаживалась под него, ее движения были осторожными, что придавало их ласкам какую-то непорочность, и в этом была своя прелесть. У Кирша так и не хватило духу расспросить Майян про шрамы на спине – может, потому, что не готов был расстаться со своим привилегированным положением «раненого». Так что он просто старался не думать о них.

Днем в Рош-Пинне он обычно умирал от скуки, коротая время в разговорах с хозяевами гостиницы. Но скука была под стать его настроению, и хорошо, что супруги – оба из польского города Лодзь – не слишком ему докучали. Если даже их и покоробили ночные визиты Майян, то виду они не подавали. По утрам оба дружелюбно ему кивали и тихо возились у себя за конторкой, пока он пил чай и просматривал «Палестинский бюллетень». Оказалось, новости его не слишком занимают. Как-то раз днем в бар завалились солдаты-индийцы из ближнего лагеря, но без рыжего недруга Кирша. Выпили, поболтали, а потом на единственном более или менее травянистом участке возле хозяйской прачечной решили поиграть в крикет: перевернутое мусорное ведро вместо ворот, вместо биты – старая теннисная ракетка с провисшими струнами, ну и теннисный мяч к ней. Кирша солдатики уговорили стать арбитром, и все шло прекрасно, пока они вдруг не потребовали, чтобы он дал подачу («Давай, Англия, покажи класс!»). Он отказался, приведя железный аргумент: не может бегать.

– Если раненый, тогда пусть другой за тебя бегает, – сказал один солдатик. – Ты только подавай. Это совершенно законно, мы так всегда делаем.

Кирш все равно отказался. Понимал, что ведет себя нелепо: игра шла не всерьез и не по правилам, но глубокая пропасть пролегла между ним до рокового выстрела и им теперешним, и стоило ему заглянуть в нее, как все его естество охватывала сковывающая жалость к себе.

Ближе к вечеру он, пока Майян не пришла, сел писать письмо родителям. Устроился на кровати с блокнотом и уже поднес ручку к бумаге, как с удивлением поймал себя на мысли, что больше не желает их утешать. Может, пора им узнать правду? После смерти Маркуса он старался не беспокоить родных рассказами о своих неприятностях: в доме, где царит великая скорбь, им нет места. Но теперь решил написал все как есть и рассказал, как плохо ему было в последние недели. Может, он обижен на них за то, что не приехали навестить его сами, а прислали Сару и Майкла? Нет, скорее всего нет, просто их разделила полоса отчуждения. И этого было достаточно: он порвал письмо.

Где-то сейчас Джойс? Он по-прежнему часто думал о ней, но рядом с Майян ее предательство, как и сам их роман, становилось чем-то призрачным. Майян наложила свою печать на все вокруг: всюду с ним был ее голос, в памяти то и дело всплывало ее лицо, руки, ноги, лицо, волосы, губы, груди, промежность, и, что бы он ни делал – читал ли газету за чаем или играл в шахматы с местным шейхом в черном тюрбане, – его окутывал, обволакивал запах их предыдущей ночи.

С террасы он заметил в дальнем конце сада Майян – надвинув на глаза соломенную шляпку, она шла к дому своей обычной решительной походкой. Кирш помахал ей, хоть и не надеялся, что она его заметит. Он уже собирался ей покричать, но не стал: лучше подождать ее здесь. Проводил ее взглядом, пока она не скрылась за углом дома.

Десять минут спустя, уже без шляпки, в цветастом фартуке, она стояла за спиной у Кирша:

– Чаю не желаете, сэр?

Кирш обернулся.

Майян рассмеялась, положила руки ему на плечи и поцеловала в шею.

– Ты взобрался на гору.

Кирш посмотрел вниз на дорожку – длиной она была не меньше километра. За неделю до отъезда в Палестину он поехал на поезде в Уэльс и два дня в одиночестве лазил по Брекон-Биконс. Под проливным дождем (все два дня лило как из ведра), мимо пасущихся овец Кирш поднялся на их вершину, Пен-и-Фэн, и, даже несмотря на непогоду, а может, и благодаря ей, счастью его не было предела: он победил в противоборстве со стихией, и это главное.

Майян села за стол, напротив него.

– А где твоя Роза? – поинтересовался он. – Я уже начинаю думать, что никакой Розы и вовсе нет.

– Она скоро подойдет. Мы с ней сегодня работаем на два фронта. Приезжают еврейские филантропы из твоей страны, а мы будем обслуживать их – местный колорит создавать.

– Не знаешь, как их зовут?

– А вот и они, – Майян указала на дорогу внизу.

Кирш пригляделся: возле гостиницы остановился шарабан, из него вышли трое, среди них женщина в широкополой шляпке. Водитель тотчас подбежал и раскрыл у нее над головой сине-белый солнечный зонтик. Мужчины щеголяли в белых летних костюмах, на голове у того, что повыше, был пробковый шлем.

– Как ты сказала, кто они такие?

– Я ничего не сказала. Но кто бы они ни были, пожалуйста, постарайся быть с ними полюбезней, иначе бедным русским вечером нечего будет есть.

– Но ты этого не допустишь, нет ведь?

Посетители стали подниматься в гору, водитель передал солнечный зонтик одному из спутников дамы, и тот галантно держал его над ее головой, пока они осторожно продвигались по каменистой дороге. Кирш следил за ними с нарастающим раздражением, как будто они зашли на его территорию.

– Сейчас я принесу тебе чаю, – сказала Майян.

– Я сам. Не хочу, чтобы ты… – перебил ее Кирш, но она уже упорхнула.

Англичане были шагах в двадцати от террасы, когда мужчина в пробковом шлеме заметил Кирша.

– Бобби? Господи, да это же Бобби Кирш. Вот черт! – Он взволнованно повернулся к женщине: – Мириам, черт побери, это же сын Гарольда Кирша.

И Кирш тут же узнал их: Саймон и Эстер Габер, лондонские соседи, родители время от времени приглашали их на ужин. А с ними, должно быть, их сын Робин. В детстве Кирш пару раз играл с ним, но, помнится, они не ладили.

Кирш встал из-за стола. Он хотел сделать это по возможности ловко, но все равно было видно, что двигается он еще с трудом. Госпожа Габер поцеловала его в щеку; пот проделал темные дорожки на ее напудренных щеках и шее.

– Какая приятная неожиданность! – сказала она,

Габеры подсели к столику Кирша. И миссис Габер, которую, судя по выражению лица, каменные постройки Рош-Пинны интересовали не больше, чем роспись на стене «экзотического» ресторана, порог которого она никогда не переступила бы по своей воле, принялась рассказывать о событиях еврейской общественной жизни в Лондоне за время отсутствия Кирша. И уже приступила к подробному описанию свадьбы Джереми Голдторпа и Наоми Сэмуэль, но супруг вовремя перебил ее замечанием о погоде, а сын пнул под столом по ноге. Но дама не дала себя сбить.

– Что за глупости! Уверена, Бобби давно уже пережил историю с Наоми. Ни на минуту не сомневаюсь, что он хочет послушать о ее свадьбе.

Кирш не успел ей ответить, потому что на террасе появились Майян и Роза – девушки принесли меню. В отличие от своей напарницы, Роза не расточала улыбок и с подозрением косилась на Кирша из-за больших очков в черной прямоугольной оправе.

Кирш понимал, что должен представить Майян лондонским знакомым, но почему-то сразу этого не сделал, а к тому времени, как собрался с духом, Габеры уже сделали заказ, и девушки вернулись на кухню.

– Какая симпатичная халуц, та, которая повыше, – сказала миссис Габер. Она произнесла слово, означающее на иврите «пионер», так, словно оно относилось к чему-то такому, чем можно восхищаться только на расстоянии.

– Ну как жизнь? – продолжил мистер Габер. – Мы слышали, ты служишь в полиции.

– Бобби работает бобби, – сострила его жена.

У бедняги Робина Габера был такой вид, будто он сейчас бросится с края террасы вниз. Должно быть, он уже не первую неделю путешествует со старшими.

– Родители в добром здравии?

– Да, насколько мне известно. Сара, моя двоюродная сестра, была здесь. Она виделась с ними относительно недавно, позже, чем я.

– Она вышла замуж за младшего Корка? – вставила миссис Габер.

– Ты знаешь, мы переехали. В Сент-Джонс-Вуд, – продолжал ее муж. – И, к сожалению, потеряли связь почти со всеми прежними соседями. По родителям твоим очень скучаем. Славная была компания! Твой отец – великолепный рассказчик.

– Такой умный человек, – добавила миссис Габер и печально покачала головой так, будто отец Кирша, несчастный страдалец, отдал Богу душу, как только семейство Габер решило переехать.

Кирш понял, что еще немного – и начнутся разговоры о смерти Маркуса и горе его родителей, а ему совершенно не хотелось слушать разглагольствования миссис Габер. Он повернулся к Робину – тот пока что не проронил ни слова.

– Вы надолго приехали? – спросил Кирш.

– На месяц. В конторе обошлись бы без меня и дольше, но не хочу давать им такую возможность.

– Не скромничай, – сказала миссис Габер. Она следила за их вялотекущей беседой, как ястреб. – Робин – блестящий барристер, – добавила она.

Солнце за домом поднималось все выше, тени ширились – силуэт крыши на лужайке под террасой чем-то напоминал ковчег. Миссис Габер отлучилась в «комнату для девочек», и трое мужчин умолкли. Наконец Робин догадался спросить Кирша о работе – так, для порядка, без особого любопытства. Не такой уж он плохой парень, подумал Кирш, ему даже стал нравиться их ни к чему не обязывающий разговор – он с тех пор, как переселился в Палестину, успел отвыкнуть от таких бесед. Видимо, все же многое объединяет его с лондонскими ровесниками-евреями, больше, чем ему казалось. Робин Габер рассказывал забавные истории про их общих знакомых – Кирш смеялся, и на миг ему захотелось очутиться в этот солнечный день в Англии: валяться на свежеподстриженной травке под пушистыми белыми облаками и ни о чем не думать.

Вернулась миссис Габер. Она переступила через трость Кирша, лежавшую на полу рядом со стулом, но, по счастью, воздержалась от вопросов.

– Все очень мило и чистенько, – сказала она.

Майян и Роза принесли курицу с рисом. Почтительно поставили перед гостями тарелки. Майян больше не улыбалась.

– Скажите мне, барышни, – начала миссис Габер, – вы здесь из-за гонений?

Майян пожала плечами.

– Да что вы, – ответила Роза, насколько могла весело и любезно, – дома в Одессе я как сыр в масле каталась.

Миссис Габер изменилась в лице – казалось, она была разочарована.

– Так зачем же вы сюда приехали?

Кирш ждал удобного повода, чтобы представить Майян, но миссис Габер завладела разговором – а Майян терпеливо ей объясняла, что породило ее идеализм. Кирш поймал на себе требовательный взгляд Розы: ну же, не молчи! – говорил этот взгляд.

Роза хотела передвинуть тарелку с маслинами в центр стола, но миссис Габер вдруг схватила ее за руку.

– Посмотрите на ее руки! – воскликнула она. – Чем вас тут заставляют заниматься?

Миссис Габер развернула ладони Розы так, чтобы всем было видно мозоли.

Роза вырвала руку:

– Это неважно.

– Она строила дорогу в Беэр-Шеве. Тут нечего стыдиться. Женщины тоже могут дробить камни.

Кирш поглядел на Майян. Он видел, как женщины отесывают камни, которыми мостят дороги в Иерусалиме и Тель-Авиве. Согнувшись над грудами камней, они колотили по ним зубилом – каменная крошка летела во все стороны, иногда в лицо. На них были длинные юбки и белые платки, повязанные так, что напоминали коконы.

– Тогда хорошо, что она теперь здесь, – обратилась миссис Габер к Маяйн.

– Это… это… – Кирш, запинаясь, собрался было представить Майян, но Габеры сосредоточились на еде.

Майян и Роза быстро удалились.

– То, что они здесь делают, замечательно. Поистине это настоящее чудо. Бобби, а когда ты возвращаешься в Англию? Твои родители, должно быть, очень по тебе соскучились.

Кирш пробормотал что-то невнятное, минуту посидел молча, а потом извинился и вышел из-за стола.

Добрел до кухни, но там была только Роза.

– Где она? Где Майян?

Роза ответила спокойно, с едва скрытым презрением:

– Она ушла.

– Как это? Не могла она все бросить и уйти…

Бросился в смежную комнату, но дверь была заперта.

– Пожалуйста, откройте, – попросил он.

– Вам туда нельзя. Там официантки переодеваются.

Кирш забарабанил по деревянной двери кулаками:

– Майян, Майян, прости меня, пожалуйста. Открой дверь!

В ответ – тишина.

Кирш обернулся к Розе:

– Тогда я тут подожду.

И сел за стол рядом с ней. Минут пять оба молчали. В конце концов Роза открыла дверь. Кирш заглянул – никого, только наружная дверь нараспашку. Он поспешил в сад – Майян нигде не было видно.

Кирш вернулся на террасу, оглядел все закоулки сада. Майян как сквозь землю провалилась. Он взмок, губы были солеными от пота.

Миссис Габер, подцепив вилкой кусочек курицы, произнесла задумчиво:

– Роберт, как странно ты ходишь. В чем дело?

После обеда Робин Габер спустился с холма в гостиницу к Киршу и подвез его в арабскую деревню Джуаннин. Машину он одолжил у одного из конторских служащих. Очень мило с его стороны. Робин еще на террасе заметил, что Кирш не в себе, и уговорил мать оставить его в покое. Кирш пытался найти Майян – затея почти безнадежная, учитывая, что ходить ему было трудно, а Майян, судя по всему, пряталась от него. Он расспрашивал о ней в бакалее – тесной времянке, где мальчик-продавец, взобравшись по приставной лесенке, просто сбрасывал покупателям с верхних полок консервные банки – так шустрая обезьянка в джунглях бросается орехами, желая отпугнуть нежеланных гостей. Маяйн никто не видел. Если она уехала в Иерусалим без него – все пропало. Ближе к трем пополудни, усталый и вымотанный, он вернулся в гостиницу. Рухнул на постель, и неизвестно, сколько бы пролежал, если бы не Робин Габер – тот заявился к нему с фляжкой в одной руке и ключами от машины в другой и предложил покататься. На узкой дороге автомобиль взбрыкивал, как норовистый конь, но, вырвавшись на просторы, вроде присмирел – а тем временем солнце за холмами уже распустило над горизонтом свой красный шлейф.

Робин и Кирш сидели на холме и отхлебывали по очереди из фляги, глядя, как возвращаются с пастбищ стада. Мимо прошествовали двадцать упитанных черных коров, за ними вприпрыжку – несколько телят. Позади два пастуха в непривычном наряде, вроде как у русских крестьян: сапоги, жилетки и черные фуражки.

– Ну и арабы! В первый раз таких вижу, – заметил Робин со смешком, обернувшись к Киршу. – Должно быть, стадо – еврейское.

– Да тут все просто, – ответил Кирш. – Евреи и арабы пасут скот на одних и тех же полях. Во всяком случае, так Майян говорит.

Дальше на холме был ручеек с заводью. Кирш смотрел, как коровы собираются у водопоя. Он рассказал Габеру, как у них все было хорошо с Майян и как он сам все испортил, и уже жалел о том, что разоткровенничался.

– И что ты теперь будешь делать? – спросил Робин.

– Не знаю. Найду ее, попрошу прощения. Объясню, что я вовсе не сноб, каким она, наверно, меня считает. А что еще я могу?

Быстро темнело, и последние вехи пейзажа, по которым Кирш ориентировался: усадьба, гостиница, минарет деревни Джуаннин, – исчезли вмиг, словно закрылся объектив небесного фотоаппарата.

– А ты смог бы здесь жить? – спросил Габер.

Кирш удивился: раньше ему не приходило в голову, что, в отличие от его мечтаний о жизни с Джойс, будущее с Майян (возможность которого он сам только что уничтожил) означает, что ему придется надолго осесть в Палестине. Кирш вспомнил про мозоли на руках Розы: временная работа в полиции вполне его устраивала, пока напасти не посыпались одна за другой, но он вовсе не уверен, что готов помогать тут строить государство, а уж тем более воевать за него.

– Жить? – Кирш вглядывался в темноту. – Жить надо дома, а наш дом – Англия, разве нет?

– Для меня это так, – сказал Габер. – Хотя иногда я думаю, – добавил он с грустью, – что англичане так рвутся в колонии именно из-за того, что мы в Англии.

– Хочешь сказать, они сбегают в колонии от евреев?

– Ну, не только от нас – есть и другие парии, но и мы тоже парии. В Индии или даже здесь они могут еще играть в довоенные игры, рядиться в шлемы с плюмажами и делать вид, что ничего не изменилось. Это не иностранцев они презирают, особенно если те при титуле – князь Бангладеш или наваб Патауди[72]72
  Патауди – индийское княжество, учрежденное во время британского правления в 1804 году.


[Закрыть], нет, они бегут от «иностранцев» в Англии, от таких, как мы с тобой, поднявшихся по социальной лестнице. Не желают они видеть нас на этой лестнице, а уж тем более наверху ее.

– Но тут половина колониальных служащих евреи: Сэмюэлс, Бентуич…

– Кирш…

Кирш усмехнулся.

– Да-да, – добавил Габер, – очень хитро. Сатрапы и сброд – и те и те евреи. Верный способ нажить неприятности, как думаешь?

Кирш не знал, что сказать, и это настораживало. Он ехал в Палестину за приключениями, как в Цейлон, в Австралию или в любой другой форпост империи. О евреях он особо не задумывался: думал о себе, о брате и о родителях, о том, что не любит Наоми по-настоящему, ну и еще – что хоть на солнышке погреется. Кирш вспомнил, как зимой во время войны болел и за окном его спальни выросла огромная сосулька, свисала с кровли, как гарпун. А когда выздоровел, пришло известие о том, что убили Маркуса. Кирш поднялся наверх, открыл окно и колотил по сосульке, пока она не рухнула в сад, разлетевшись на тысячи кристалликов.

Он поглядел на Габера, потом на небо – там одинокой медузой плыла в темных волнах маленькая ущербная луна.

– Поехали, что ли, обратно, – сказал Габер.

Часа в два ночи Кирш – он так и не заснул – услышал какой-то шорох снаружи. Встал, открыл дверь. Майян стояла метрах в двадцати. Неизвестно, сколько она ходила тут взад-вперед, не зная, что лучше: бежать или вернуться. Он окликнул ее.

– Прости, – сказал он. – Заходи, прошу. Я ужасно себя вел. Прости, пожалуйста.

Размолвку они быстро уладили в постели. Позже, когда Майян заснула в его объятиях, Кирш, глядя на ее посеребренное луной лицо, вдруг подумал: что-то слишком быстро она его простила. На какой-то миг ему показалось, что он попал в западню, как на ужине у Бассанов, когда заподозрил, что его сватают. Но мысль эта как пришла, так и ушла. В конце концов, он не подарок, было бы за чем гоняться.

Осторожно потрогал шрамы у Майян на спине. Но даже это бережное прикосновение ее разбудило.

– Хочешь спросить, откуда шрамы? – спросила она, глядя в стену.

– Не хочешь – не говори.

– А ты что надеялся услышать? Что шрамы от казацкой нагайки?

– Я тебе не миссис Габер.

Майян потянулась за скомканной простыней, попыталась ее расправить, но не сумела и отбросила в сторону. Лежала на кровати, миниатюрная и изящная, все ее тело на виду.

– Казацкая сабля, мне было тогда шесть лет.

Кирш молчал. Слышно было, как где-то рядом жужжит электропроводка.

– Да ладно, никакая это не казацкая сабля. Мы с папой ехали в порт – забрать с таможни учебники английского. У евреев, отъезжавших в Америку, был большой спрос на них. Лил сильный дождь, на скользкой дороге фургон занесло, он врезался в стену. Стекло – вдребезги, меня поранило осколками. Мне было пятнадцать. А может, какой-нибудь местный антисемит запустил в стекло камнем, кто знает? Такой ответ миссис Габер явно больше бы устроился?

– Успокойся, – сказал Кирш и поцеловал ее в щеку.

– Завтра я возвращаюсь в Иерусалим. – сказала она. – На дежурство в больнице. А ты что собираешься делать?

Именно этот вопрос задал ему накануне Робин Габер. Тогда Кирш был в отчаянии: думал, что потерял Майян навсегда. Теперь она рядом, но он по-прежнему не знает, что ответить.

– А когда ты снова приедешь в Рош-Пинну?

– Может, на следующие выходные.

– Тогда, наверное, я останусь здесь, – сказал Кирш.

Он так и не понял, обрадовалась она или огорчилась.

Поспать им, похоже, так и не удалось: только они заснули, как за окном послышался голос:

– Мила, Мила! Твой автобус пришел!

Майян вскочила. Кирш сел, протирая глаза.

– Мила – это кто?

Майян судорожно одевалась.

– Это я, – сказала она. – Людмила, но об этом знает только Роза.

Кирш кивнул. Он знал, что еврейские иммигранты часто берут себе новое имя, на иврите. Как знак, что они окончательно закрепились на этой земле.

– Тогда я тоже буду звать тебя Милой.

Может, так он хотел показать, что жизнь в Палестине не для него? Кирш этого не исключал.

Маяйн, расправляя юбку, замерла на миг:

– Лучше не надо.

Роза опять окликнула ее, уже из-под самого окна.

– Иду, иду! – ответила Майян.

Быстро подошла к кровати, наклонилась и поцеловала Кирша в губы.

– Моя Мила, – сказал он, поддразнивая ее, но она не улыбнулась.

Вдали за окном светились фары утреннего автобуса. Водитель что-то крикнул на иврите, завел мотор. Предупреждал так пассажиров, чтобы поторапливались.

Когда автобус уехал, Роза пошла обратно к усадьбе, не удостоив его даже взгляда. Что ж, по-своему она права.

Облезлые стволы эвкалиптов, согретые утренними лучами, источали теплый смолистый запах. На столике в углу стоял надбитый кувшин и таз, Кирш склонился над тазом, плеснул воды на лицо, потом подставил под струйку голову. Он не слышал стука в дверь и понял, что в комнате кто-то есть, лишь когда молодой человек в форме подошел к нему вплотную.

– Капитан Кирш?

Кирш оглянулся, с лица капала вода.

– Да, а вы кто?

– Капрал Эдвард Хайстенд, сэр. Мне приказано доставить вас в Иерусалим.

Кирш вспомнил про записку от Росса. которую выбросил не читая.

– Я арестован?

– Я бы так не сказал, сэр. Вероятно, понадобится ваша помощь на допросе. Вам полчаса хватит, чтобы собраться, сэр?

– И кого я должен допрашивать? – спросил Кирш, хотя вопрос был излишним. Он понял все сразу, как только капрал сказал, что его вызывают в Иерусалим.

Хайстенд поглядел в сопроводительное письмо:

– Некую миссис Джойс Блумберг, сэр.

– А если я откажусь с вами ехать?

Капрал был явно озадачен. Видно, это его первое назначение и он не так давно в Палестине, подумал Кирш, глядя на его бледное веснушчатое лицо.

– Меня предупредили, что такое возможно, сэр.

– И что?

– Я не один тут, сэр. Нас трое.

– Ничего себе эскорт, учитывая, что я не арестант.

Хайстенд пожал плечами:

– По-видимому, вы профессионал своего дела, сэр. Поэтому вас так ценят.

– Это распоряжение сэра Джеральда Росса?

– Не могу сказать, сэр. Мне отдал приказ сержант Фиппс.

Кирш заметил, что капрал отводит глаза, стараясь не глядеть на его изувеченную ногу. Поставил кувшин на столик, сел на кровать и стал натягивать брюки.

– Через двадцать минут буду готов, – сказал он.

На полпути в Иерусалим они поравнялись с автобусом, в котором ехала Майян. Армейский автомобиль тащился за ним в хвосте минут двадцать, и только возле Дженнина, где дорога стала пошире, водителю удалось его объехать. Кирш, неловко примостившись на переднем сиденье, пытался разглядеть Майян, но снизу было плохо видно, к тому же стекла автобуса покрывал слой пыли.