Текст книги "Палестинский роман"

Автор книги: Джонатан Уилсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

30

Кирш уже мог ходить с палочкой. Если все пойдет нормально, доктор Бассан выпишет его из больницы в конце недели. Каждый день он чуть увеличивал заданное расстояние. В это утро он прогуливался по внутреннему дворику. В нем стояли четыре койки: туберкулезные больные обычно принимали там солнечные ванны, но сейчас только одна была занята. Узкие кровати с пологами были завешены квадратными хлопковыми экранами, их верхняя часть оставалась открытой, чтобы больные грелись в целебных солнечных лучах, оставаясь при этом в уединении.

Медсестра вынесла во двор раскладушку. Перед тем как ее разложить, закатала рукава белого халата. Должно быть, новенькая, подумал Кирш. Он раньше ее не видел. Милая, опрятная, с бледной кожей – наверное, недавно приехала. Волосы у нее были собраны в узел. Она дважды прерывала работу, чтобы поправить белый чепец. Она исчезла в дверях. затем вернулась, неся на руках маленькую девочку Девочка была в ботинках и черных чулочках, на голове платок в красно-черную клетку. Медсестра бережно уложила ее на раскладушку. Девочка тотчас повернулась на бок и натянула край белой простыни на лицо. Медсестра осторожно поправила простыню.

Киршу было понятно желание девочки спрятаться от посторонних глаз. Ему и самому не хотелось показываться людям, во всяком случае большинству. И тем не менее он не мог не помочь. Он сделал несколько неловких шагов по гравию.

– Ну-ну, – сказал он девочке. – Не прячься. Солнышко полезное.

– Рахель не послушается, – ответила медсестра. – Она каждый день так.

Рахель тем временем выглянула из-под самодельного полога. Кирш решил, что ей лет восемь-девять, не больше.

– Я послушаюсь, – сказала она на ломаном английском и закашлялась.

Молодая медсестра отогнула край простыни, и на этот раз Рахель не сопротивлялась и дала медсестре отереть заляпанный кровью подбородок. Кирш взглянул на лицо Рахель. Ее миндалевидные глаза смотрели в одну точку. Она знала, что умирает.

Кирш стоял у парапета и смотрел на крышу соседнего здания, где было что-то вроде садика. Стол заменяла канистра из-под бензина, накрытая вышитой салфеткой, на ней – полевые цветы в банке из-под повидла. Через незавешенное окно можно было заглянуть и в комнату – безупречно чистую, прибранную, вещей всего ничего: белая кроватка и стопка книг на полу. Этот незамысловатый уют – сейчас, после аварии, которой завершились его приключения, – растрогал его до глубины души.

– Вам бы хотелось там жить?

Медсестра подошла и встала рядом.

– Сейчас я бы не отказался. Хотя моя съемная квартира тоже довольно уютная. Быть может, эта комната так радует глаз, потому что меня там нет.

Кирш тут же пожалел, что пожаловался, пусть и непрямо. Ведь кровью кашлял не он.

– Простите, – пробормотал он. – Я не должен был…

Он взглянул на медсестру – наверное, она считает его эгоистом. Та улыбалась. Ему понравились ее ясные карие глаза и живое выражение лица.

– Вы имеете полное право жалеть себя, – сказала она. – Вы здесь уже давно лежите.

Он не мог разобрать ее акцента – может, русский, но уже чуть смягченный ивритом.

– Я по сравнению с вами, наверное, тут старожил.

– Между прочим, я уже работала здесь, когда вас привезли.

Значит, она видела, какой он был жалкий – весь переломанный и окровавленный.

– Как вас зовут?

– Майян.

– Я Роберт Кирш. – Правой рукой Кирш по-прежнему опирался на трость. Он протянул левую руку, но, поскольку нетвердо стоял на ногах, покачнулся, и вышло, будто он не пожал ей руку, а вцепился в нее.

Майян улыбнулась и крепко сжала его руку.

– Я знаю, кто вы.

Безнадежно влюбиться в медсестру – что за банальность! Сколько тысяч раненых, возвратившихся с войны, пережили подобное. Роберт вспомнил фронтовые письма Маркуса, полные хвалебных гимнов «нежным взглядам» и «бессонным бдениям» над ранеными и умирающими. Теперь пришел его черед убедиться, как все просто бывает. Если бы не Джойс, он бы сию минуту влюбился, прямо здесь и сейчас, жарким иерусалимским днем, под сиплый кашель туберкулезников.

– Капитан Кирш, – окликнули его, – к вам пришли.

Он отпустил руку Майян и обернулся. Он втайне надеялся, что это Джойс, хоть и знал, что надеется напрасно.

Естественно, это был Росс, не Джойс. Губернатор, в тропическом белом костюме, с букетом бледных лилий в руке – чем не ангел, несущий Благую весть, но в колониальной версии, подумалось Киршу. Какую весть он принес? Это был, наверное, уже десятый визит Росса в больницу, и если в первые пять посещений все сводилось к вопросам о здоровье Кирша, выражению сочувствия и подбадриванию, то последующие беседы, окольно, не напрямую, касались вопроса, который Росс не мог задать в лоб: кто, как думает Кирш, в него стрелял и почему? Кирш заметил, что Росс стал мастером по части недомолвок: разговор о недавних бунтах, казалось, чудесным образом переключался на последние новости о крикете из Англии; свежие подробности того, как полицейский участок справляется без Кирша, будто случайно, но довольно ловко, перемежались «юмористическими» историями о том, как Росс недавно репетировал хор из Вагнера с группой престарелых русских монахинь из монастыря Вознесения. Кирш чувствовал, что Россу не надо мешать, пусть себе болтает. Быть может, Киршу следовало ему сказать, что его излишняя деликатность – напрасная трата времени (он так и слышал, как Росс говорит жене: «Парню надо дать время, пусть придет в себя сначала»), потому что на самом деле его не интересует, кто и за что его чуть не убил. Дело в том, что за время болезни все мысли его были устремлены в другом направлении – он думал о Джойс. Но пока он ничего не говорил об этом Россу, предоставив губернатору самому задавать направление их сумбурных бесед.

И вот Росс опять здесь, протягивает цветы Майян, как будто ей их принес, а не Киршу, и вновь Кирш почувствовал в манерах губернатора нервозность, как будто тот что-то утаивает.

– Ну, выглядите уже значительно лучше, уже не такой бледный, и ходите с палочкой, а не на костылях. Думаю, вас здесь долго не продержат.

– Бассан сказал, до конца недели.

– Значит, в шабат уже будете дома.

Кирш улыбнулся. Он не помнил, чтобы Росс так открыто давал ему понять, что он еврей.

– Было бы замечательно, – сказал он.

Росс и Кирш прошли по белому коридору и устроились в вестибюле на потертых кожаных креслах, рядом с детским отделением. На стене напротив, черным силуэтом, выходил из нарисованного города Гамельнский Крысолов, позади него вереница детей мал-мала меньше. Под потолком медленно и без толку крутился вентилятор. У Росса над верхней губой выступили капли пота.

– У меня к вам разговор. – Росс кашлянул, затем продолжил: – В тот день, когда в вас стреляли, помните, я вам звонил. Хотел поделиться тем, что меня беспокоило, да и сейчас беспокоит. Ситуация пренеприятнейшая: страну наводнило оружие, проникает через порты, исчезает с армейских складов. Мы поймали троих, отдали под трибунал. Одним из них оказался капитан Джереми Биллингс из Ашдода. Оружие поступает и тем и другим – любому, кто готов заплатить, и снайпер, стрелявший в вас, мог быть как арабом, так и евреем, хотя, сдается мне, это евреи на вас зуб точат. В любом случае, когда я вам звонил, у нас на руках почти ничего не было. Я хотел попросить вас заняться этим делом, кое за кем проследить, кое-кого допросить, попытаться выяснить, кто обделывает эти дела в Иерусалиме, кто берет взятки, провозит и распространяет это, чтоб оно было проклято, оружие. И вдруг это досадное происшествие.

Росс на миг умолк – Майян покатила по коридору столик на колесиках, уставленный лекарствами. Кирш невольно сменил позу, словно хотел убрать подальше от ее глаз свою усохшую ногу.

– Неделю назад примерно в два часа ночи ваш коллега Фрэнсис Аттил – он из Яффы, но, возможно, вы знакомы?

– Нет.

– Так вот, он остановил автомобиль в рамлеском переулке, рядом с кладбищем, машина ехала с выключенными фарами, а за рулем, – к огромному его удивлению, да и моему тоже – была миссис Блумберг.

Киршу вдруг стало нечем дышать, но он пересилил себя и даже изобразил усмешку:

– И что?

– Да, собственно, ничего, – продолжал Росс немного смущенно. – Она сказала, что была на вечеринке или что-то в этом роде. Не так уж часто сейчас устраивают вечеринки. Но, может, ей одиноко, поскольку вы в разлуке, так сказать.

Вопреки обыкновению, последнюю фразу Росс произнес без малейшей иронии.

– Ив машине было оружие? – Кирш ухмыльнулся.

– Понятия не имею. Аттил решил не досматривать.

Повисла неловкая пауза. Кирш поднял брови, словно спрашивая: «И это все»?

Росс пригладил редкие седые волосы вокруг залысин.

– Скажу откровенно. В этой ситуации Аттил действовал четко по инструкции, а она предписывала: не обыскивать. Мы знаем, есть курьеры, но нам важнее выяснить, где хранится оружие и кому в руки попадает. Я понимаю, это звучит абсурдно, и я первый был бы счастлив, если бы оказалось, что миссис Блумберг не имеет ни малейшего отношения к подпольной деятельности.

– Да это же просто смешно!

– Может быть, но вас чуть не убили, и тут уже не до смеха. В вас стреляли из винтовки М 17. Это оружие не местного производства и не нашего. Оно американское. Винтовка Энфилда, сделана в Илионе, штат Нью-Йорк. В конце войны наши припозднившиеся союзники скопили миллионы таких на своих заокеанских складах. Неудивительно, что часть их утекла налево.

– И Джойс сделала небольшой крюк и прихватила несколько винтовок по дороге из Саутгемптона?

– Мне понятно ваше возмущение. Но послушайте, как я уже сказал, у нас нет веских доказательств того, что она замешана в этом деле. И все же мы обязаны были взять ее под наблюдение. Видите ли, она сионистка – Марк это дал ясно понять. И куда более рьяная, чем он.

– И что же дала ваша слежка? – пренебрежительно бросил Кирш. Он никогда раньше не разговаривал с начальством таким тоном, но что ему терять?

– Ровным счетом ничего. Вы вольны думать что угодно, и я этому несказанно рад. Видите ли, они оба мои друзья. Быть может, в Иерусалиме я самый большой поклонник ее супруга. Кстати, она сюда заходила?

– Я не готов говорить на эту тему. Спросите лучше у медсестер.

– По их словам, у вас была только одна посетительница. Ваша двоюродная сестра Сара. Но это тот редкий случай, когда они могут и ошибаться.

Кирш бросил на Росса негодующий взгляд.

– Простите, старина, я должен был выяснить это. Картрайт мертв. Вас чуть не убили. Я забочусь о своих ребятах как могу, но это дело вышло из-под контроля и нужно с ним поскорее заканчивать. Премьер-министр очень расстроен из-за этих кровавых стычек: американцы наседают на него из-за евреев, а Министерство иностранных дел стоит за десятый пункт – защищает арабов[66]66
  По-видимому, имеется в виду 10-я статья Мандата на Палестину от 24 июля 1922 г. Согласно этой статье, другие государства не имеют права вмешиваться во внутренние дела Палестины, если это не оговорено международными соглашениями.


[Закрыть]. Может, Джойс Блумберг – последняя спица в колеснице, а может, и вообще ни при чем, но я должен это выяснить.

– В итоге вы получили волнения, – заметил Кирш.

– То есть?

– Де Гроот. Уверен, вы помните, сэр. Вы сами закрыли расследование из предосторожности. А они все равно схлестнулись.

Кирш поморщился от боли. В последнее время нога реже давала о себе знать, но тем не менее боль была мучительной.

Прежде чем ответить, Росс тщательно взвесил слова:

– Когда вас выпишут, думаю, вам стоит взять недельку-другую отпуска. Это пойдет вам на пользу. Вы столько всего пережили.

Когда Росс удалился, Кирш, потрясенный услышанным, вышел во внутренний двор и несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Посмотрел на соседний дом: идиллическая комнатка и сад на крыше вдруг поразили его своим убожеством, букет в банке из-под повидла выглядел жалкой попыткой скрасить тесноту жилища. Проснулась Рахель и заплакала. Медсестра, не такая заботливая, как Майян, даже не посмотрела в ее сторону и поспешила к другому пациенту. Кирш потрогал ногу. Неужели это Джойс привезла оружие, которое сделало его калекой? Как такое возможно? Нет, чушь какая-то. Рахель заплакала громче. Словно в ответ ей, на улице залаяла собака. Кирш увидел через окно, как в комнатушку вошла женщина, поставила на пол сумку с продуктами, присела на край кровати. Должно быть, на стене висело зеркало, скрытое от глаз Кирша, потому что женщина чуть склонила голову набок, как будто смотрит на себя в зеркало. Средних лет, в длинном черном платье, полная, но вполне привлекательная. Потом она подняла руки к затылку – поправить прическу? – и, к изумлению Кирша, сняла волосы. Под париком она была абсолютно лысая. Кирш скривился от отвращения. Проклятое место, везде одно притворство.

Был четверг, доктору Бассану пора начать вечерний обход. Сквозь ставни пробивались узкие полоски света. Остальные обитатели палаты Кирша, два араба и еврей – все трое пострадали в дорожном происшествии, ослиная повозка столкнулась с мотоциклом, – дремали под москитными сетками. Кирш обычно спал в это время, но сейчас маялся. Сидел на кровати и тупо глядел на лампу, свисавшую с потолка на длинной цепи. По ночам от лампы на плиточный пол ложились тени. В первые дни в Шаарей-Цедек – от начавшейся инфекции у него началась горячка, и, как объяснил потом доктор Бассан, он был на волосок от смерти, – Кирш, в полубреду, часами следил за этой зловещей пляской теней. И переносился из Иерусалима в далекое лондонское детство. Ему снова шесть лет, и он лежит с корью в мансарде, в их общей с Маркусом спальне. Там на двери висела на крючке старая садовая шляпа, и она представлялась ему то кривляющимся лицом, то маской палача. Роберт не мог заснуть, пока мать ее не убрала. Милая добрая мамочка, она пела ему колыбельные, убирала волосы со лба, приносила апельсины, а прежде чем разрезать пополам, срезала кожуру посередине, чтобы ее младшему сыну было легче высасывать сок. Только ради этого стоило заболеть.

Но прошло несколько дней, и мрачные видения, и навеянные ими грезы о материнской опеке ушли в небытие. Их сменили новые фантазии, все более бурные оттого, что Джойс не появлялась, о том, что они вместе, и страсть в этих картинах прекрасно сочеталась с простым семейным счастьем. Как и следовало ожидать, «домашняя» Джойс в этих его мечтах не теряла ни капли своей необузданности. (Где они жили? В лондонской квартире – на той новой улице в Уандсворт-коммон, по которой он однажды проезжал на велосипеде? Или, может, в сельском домике? В той деревне за Ледбери в Глостершире, где как-то раз, выбравшись за город с друзьями, он – впервые в жизни! – встретил американцев в местном пабе.) Кирш даже воображал, как знакомит Джойс с родителями и гордится тем, что она разведена (что, естественно, совсем не так), без определенных занятий и к тому же старше его – именно тем, что, в глазах родителей, делало ее совершенно неподходящей партией. Последний визит Росса положил конец сладким грезам.

Доктор Бассан стремительно вошел в палату, за ним семенила старшая медсестра. На нем была хлопчатая рубашка с открытым воротом. Он словно не замечал жары, изводившей всех остальных. Во время войны он работал в англиканском госпитале, в ермолке и с турецким полумесяцем на рукаве. Кирш видел фотографию у Бассана в кабинете. У англикан, рассказывал он Киршу, были потрясающие покрывала: «Палаты там роскошные, как дворец наложницы – все в гобеленах, цветах, даже графины для воды».

Медсестра растолкала спящих – они ворчали, позевывая.

Бассан подошел к койке Кирша:

– Что-то вы не выглядите сильно счастливым.

Кирш выдавил улыбку. Ему нравился Бассан, и не только потому, что тот его спас, Кирша привлекала его открытость. Бассан был уроженцем здешних мест, его прадедушка еще сто лет назад вывез семью из Вильно в Иерусалим, и его укорененность в этом городе непоседливых евреев и шумных новоприбывших выражалась в том, как спокойно и уверенно он держится. Он был свой здесь, даже арабские пациенты это признавали. Само его присутствие успокаивало, рядом с ним Кирш чувствовал себя под защитой. Он прекрасно понимал, что отчасти романтизирует Бассана и что, скорее всего, характер его никак не объясняется семейной историей. И все же, стоило Бассану появиться в палате, сразу же возникало такое чувство, будто не одно поколение предков потрудилось, чтобы вылепить эту властную коренастую фигуру – голема доброты и честности.

– Поглядим, удастся ли мне вас чуточку взбодрить, – сказал Бассан. – Во-первых, я слышал, вы уже вовсю разгуливаете по больнице, а во-вторых – держитесь за ручку с медсестрами. И то и другое ясно говорит о том, что вы готовы возвращаться домой.

– Только с одной медсестрой, – улыбнулся Кирш. – На многих смелости недостает.

– Готовы? – спросил Бассан.

Медсестра загородила койку Кирша ширмами. Отвернула простыню. Кирш задрал штанину, оголил левую ногу, тонкую, как стебель сельдерея, и в шрамах от бедра до лодыжки. Бассан посмотрел внимательно и принялся проверять реакции, то распрямляя ногу, то сгибая. Кирш морщился, но боль была терпимой. Неделями Бассан делал операцию за операцией, спасая ногу Кирша. Слой за слоем соскребал омертвевшие ткани. Без этого методичного хирургического вмешательства Кирш умер бы от столбняка. Другие врачи, слышал Кирш, предлагали срочную ампутацию.

– Посмотрим, как вы ходите. Можете пройтись без трости?

Кирш свесил ноги с койки, встал и сделал несколько робких шагов.

– Не волнуйтесь, – сказал Бассан. – Останется легкая хромота, и это все. Если вспомнить, в каком состоянии вас доставили, не так уж и плохо, правда? Сейчас вам надо укреплять мышцы. Поэтому мы вас и выписываем. Самое страшное уже позади. Теперь все зависит от вас. Чем больше вы будете ходить, тем лучше. Можете начать в эту пятницу, приходите ко мне в гости на ужин по случаю шабата.

– Спасибо большое. Я перед вами в неоплатном долгу.

Кирш хотел еще что-то сказать в благодарность, но Бассан махнул рукой:

– Значит, договорились. Постарайтесь быть как можно ближе к шести. Моя жена зажигает свечи вовремя. Если увидите на небе три звезды[67]67
  Свечи шабата зажигают в пятницу перед закатом. Появление трех звезд на небе вечером в субботу означает конец шабата.


[Закрыть], значит, опоздали.

И доктор направился к другим койкам – там его ожидали еще три пациента, ставшие жертвой столкновения современности и ее противников, – Кирш так и не сумел выяснить, кто в кого врезался: повозка в мотоцикл или наоборот.

Если бы не Джойс, Кирш был бы на седьмом небе от счастья. Все-таки он провел в больнице почти два месяца. Семь недель ждал ее, и напрасно. Помнит ли он еще, как она выглядит? Ее милое лицо, казавшееся Киршу отражением ее души, начало понемногу стираться из памяти. Но только какая она, ее душа? Вот он оденется, соберет вещи и прямиком к ней – надо предупредить, что Росс за ней следит, послушать, что она скажет. Должно быть, вся эта история яйца выеденного не стоит.

В тусклых розовых сумерках Кирш осторожно пересек больничный двор и оказался на улице. По тропинке, проложенной в зарослях лопухов и крапивы, обогнул ветхий домишко с ржавой крышей и осыпавшейся трубой. После долгого пребывания в четырех стенах первый же автомобильный гудок едва не оглушил его – Кирш вздрогнул от неожиданности. Постоял немного, опершись о дощатый забор. А потом вспомнил, как сигналил шофер Фрумкина перед калиткой Блумбергов. Тогда он в последний раз видел Джойс. Она собиралась в пустыню помогать Фрумкину с реквизитом. Или это была отговорка? Нужно во что бы то ни стало ее разыскать.

Но у Кирша не было сил ехать в Тальпиот. Едва добравшись до своей квартиры, он рухнул в постель и заснул. Проснулся на другой день под утро, весь в поту (над кроватью не было вентилятора, не то что в больнице), и почти тотчас снова провалился в сон. Когда же проснулся окончательно, было уже за полдень. За окном слышался треск и хлопки, спросонья он решил, что палят из ружей, но оказалось, шум этот подняли рядовые домашнего фронта: в пятницу домохозяйки, делая уборку перед шабатом, вышли на балконы выбивать ковры. Ужасно хотелось пить. Кирш осторожно встал с постели, пошел на кухню, нагнулся над раковиной и повернул кран. Потекла вода бурого цвета. Кирш подождал, пока она не стала мутно-белой, и стал пить, время от времени подставляя под струю голову. В доме не было еды, но это не важно: поужинает в гостях, если только сумеет доковылять до дома Бассана.

Кирш умылся, побрился и оделся – все это без особых затруднений. Лестница, ведущая в сад, – вот что стало настоящим испытанием, но он благополучно с ним справился. Спустившись в сад, постоял немного в теки оливы, верхние ветки которой доставал и до его окна. Сосед снизу, доктор Клаузнер, пенсионер-богослов из Германии, на узком клочке земли у забора посадил живучие плетистые розы. Пока довольно чахлые, они уже второй раз за лето выпустили нежно-розовые бутоны, но Кирша буквально захлестнул их аромат, который, казалось, еще усилился к вечеру. Оглядываясь вокруг, он чувствовал себя так, словно отсутствовал годы, а не недели. После трудного спуска он долго не мог отдышаться и пожалел, что отпустил Сару. Она могла бы сходить за покупками, хоть как-то поддержать. Но, естественно, ему не хотелось, чтобы Сара и Майкл вмешивались в его отношения с Джойс, а Майкл, при всем своем добродушии, действовал ему на нервы. Разумеется, Корки из тактичности не лезли в его личную жизнь. А может, Сара просто осторожничала, ведь когда они с Робертом в последний раз виделись в Англии, у него была невеста.

Он считал, что у него впереди уйма времени – по его расчетам, до дома Бассана всего-то километр или около того, но пришлось по пути то и дело останавливаться и делать передышки, так что когда он наконец нашел нужный адрес на улице Хабашим, на вечереющем небе уже расплывались первые чернильные пятна ночи.

Обеденный стол был накрыт на четверых, хотя кроме Кирша и четы Бассанов в доме никого не было. Доктор крепко обнял Кирша и познакомил со своей женой – пышущей здоровьем женщиной с длинными черными волосами, собранными в гладкий пучок на макушке. Бассан полил себе из графина на руки, вполголоса произнес благословение. Стены комнаты были увешаны пожелтевшими семейными фотографиями в рамочках и кричаще-яркими картинами в наивном стиле, представляющими собой вольные фантазии на тему местной жизни: смуглолицые пастухи в шляпах без полей, какие обычно носят поселенцы, и россыпью – тель-авивские домики с красными крышами и ярко-синими дверями.

– Мы коллекционируем картины этого художника, – сказал Бассан.

В углу стояло пианино, рядом – горшок с хлорофитумом на деревянной подставке. Кирш надеялся увидеть в доме доктора более роскошную обстановку, но из всего убранства единственно примечательным был желтовато-красный плиточный пол.

Послышался стук в дверь.

– А вот и она, – оживился Бассан.

Вошла Майян. Кирш сразу обратил внимание, что на ней модное белое платье с заниженной талией – дешевый вариант того, что было на Джойс, когда он в первый раз катал ее на мотоцикле. Обычно иерусалимские потуги на моду ничего, кроме усмешки, у него не вызывали. Добавить к этому еще нитку жемчуга – Майян и в Лондоне могла бы смело отправляться на танцы. А Кирш даже мог бы ее сопровождать, если бы не связал себя с Востоком.

– Вижу, вы удивлены, – заметила она, обращаясь к Киршу.

Бассан с женой с улыбкой переглянулись:

– Нет, нет, Роберт, Майян не наша дочь. Просто она недавно приехала, и у нее еще мало знакомых в Палестине.

Майян протянула руку, и Кирш, чтобы опять не оказаться в смешном положении, энергично ее затряс, как будто только что заключил важную сделку.

Майян рассмеялась:

– Я рада, что к вам вернулись силы.

Бассан протянул Киршу кипу. Кирш пристроил ее на голове. Последний раз он надевал кипу на бар мицву – тогда, как и сейчас, он чувствовал в ней себя неловко. Бассан прочел благословения над хлебом и вином. Иногда отец Кирша, из ностальгических чувств или желая угодить жене, проводил шабат для семьи честь по чести, но все это как бы шутя, с ужимками и подмигиванием. Капли дождя на оконном стекле, вкус сладкого вина…. Лондонские евреи – обангличанившиеся, но все-таки евреи. А сам Кирш, разве он не такой? У него нет веры, на которую можно было бы опереться, да и более простые земные подпорки – политика, искусство, коммерция – его не слишком интересовали. Наверное, со стороны он производит впечатление человека целеустремленного – властный, собранный, в униформе, – но сам себя в последнее время видит иначе: идиот, потерявший голову от любви. Как же он докатился до жизни такой?

Кирш смотрел на Майян – ее усадили напротив. Жена Бассана стала расспрашивать ее об оставшейся в Одессе родне. Лицо Майян посерьезнело. Новости неутешительные: евреям в послереволюционной России живется не лучше, чем при царе. Большевики уже заклеймили тунеядцем дядю Исаака, подторговывавшего всякой всячиной. Отец, интеллигент-букинист, теперь из-за рода своих занятий ходит по лезвию ножа.

Кирш смотрел на Майян во все глаза. На вертихвостку она совсем не походила, даже напротив. Послевоенный угар ликования – ура! шапки в воздух! – ее не затронул. Как и его. Разница в том, что он сам сделал такой выбор. Когда не стало Маркуса, он забросил танцы и гулянки, и даже три года спустя семейный траур по-прежнему давил на него, не давая вздохнуть полной грудью. Ему просто необходимо было сменить обстановку.

– Майян, если не ошибаюсь, у тебя скоро недельный отпуск.

Бассан разрезал на блюде жареную курицу, по-профессиональному ловко орудуя ножом.

– Ну да, у меня подруга-землячка в Рош-Пинне. Думаю погостить у нее.

Бассан передал блюдо Киршу.

– Роберт, вы бывали на севере страны?

Вот так номер! Бассан занялся сводничеством! Госпожа Бассан улыбалась, выжидающе глядя на Кирша. Небось мысленно женила его на Майян и тетешкает парочку младенцев. Добрый доктор и его жена думают о будущем Палестины, и Кирш для них что-то вроде ценной облигации. Нет уж, без него обойдутся.

– Я слыхал, Рош-Пинна – жуткая дыра, – заметил он. – Ее построили на деньги Ротшильда.

Не стоило так говорить. Снобизм это.

– Вы совершенно правы, – сказала Майян. – Но для нас, бедных русских евреев, это спасение. Мы не привередливы.

По ее глазам Кирш догадался, что она видит все: и уловки Бассана, и его подростковую ершистость. Ее взгляд словно говорил: «Я тут совершенно ни при чем», и Кирш вдруг, несмотря на Джойс, пожалел об этом.

Беседа за столом в основном вертелась вокруг больницы и тех, кто в ней: врачей, медсестер и пациентов. Был теплый вечер, из открытых настежь окон доносились звуки праздничного застолья соседей: звяканье столовых приборов, невнятный гул речей, обрывки молитвы, серебряная струйка мелодии, которую выводила писклявым голоском девочка, и нестройный хор взрослых. А еще запахи еды, к которым чудно примешивался сладчайший аромат жимолости ~ от кустов возле дома. На Кирша вдруг накатила усталость, как будто после больничного однообразия он перебрал впечатлений. Он встал, ноги плохо его слушались.

– Извините, но мне нужно глотнуть воздуха.

Бассан тут же подскочил к нему:

– Конечно, конечно. Это же ваш первый выход. Вам нельзя переутомляться.

Майян тоже поднялась:

– Я пойду с ним. Провожу его до дома. Не беспокойтесь.

– Да-да, – пробормотал Кирш. – Наверное, мне пора.

Они спускались с холма к Яффской дороге, шли рядом – Майян подлаживалась под медленный шаг Кирша. Палочка была почти бесполезна на крутых, под уклон, участках, и Кирш смущался из-за своей неуклюжести. Время от времени Майян легонько касалась его руки, словно поддерживала. Они остановились на перекрестке. Небо над ними развернуло свой ночной стяг: звезды и полумесяц на черном фоне. Иерусалим мог ответить на это лишь единственным городским светофором. Пока Кирш переводил дух, зажегся красный свет. Рядом резко затормозил автомобиль. Водитель, английский офицер в униформе, громко гоготал, закинув голову. Рядом сидела женщина с длинными распущенными волосами – Кирш видел только часть ее лица – протянув руку, гладила мужчину по затылку. Джойс! Или не она? Зажегся зеленый, и автомобиль со скрежетом рванул с места.

У Кирша закружилась голова. Его прошиб пот, колени подкосились.

Майян поддержала его, усадила возле дороги.

– Опустите голову.

Он подчинился. Постепенно головокружение прошло, но, когда он попытался встать, Майян уверенно положила руку ему на плечо:

– Рано.

У него не было сил ей сопротивляться.

В конце концов она помогла ему подняться. Они двинулись вверх по холму – к дому Кирша. Воздух, казалось, стал тяжелее и теплее, как будто кто-то отворил печную задвижку и добавил жару в и без того натопленную комнату. К тому времени, как они добрались до его садовой калитки, Кирш уже убедил себя, что в машине была Джойс.

Он обернулся к Майян:

– Спасибо большое. Но выполнять медсестринские обязанности в свободное от работы время – это неправильно.

– Не беспокойтесь. Никаких особых навыков тут не потребовалось…

– Послушайте, – прервал ее Кирш, сам удивляясь такой поспешности. – По поводу этой вашей поездки. Вы не против, если я к вам присоединюсь? Росс дал мне пару недель, а доктор Бассан наказал ходить и…

– Я подумаю, – строго сказала Майян.

У Кирша вытянулось лицо.

– Ну конечно, вы можете поехать, – рассмеялась девушка, – только пообещайте, что не привезете с собой Ротшильдов. А то мне будет стыдно.

– Знаете, – сказал Кирш, – у вас отличный английский.

Майян улыбнулась:

– Перед приездом сюда я полгода прожила в Дублине. В Ратгаре. – Она произнесла «р» очень раскатисто, и Киршу показалось, будто это самое прекрасное место на земле. – Вы там бывали? Там большой еврейский квартал. У моей тети булочная на Уолворт-роуд. Рядом с пабом «Бык и зяблик».

– Вы ходили туда?

– Еврейская девушка в пабе? Соседи бы не одобрили.

– Да уж.

– Так что я туда заглядывала, только когда очень хотелось выпить.

Кирш рассмеялся. Ему захотелось поцеловать Майян, но лицо Джойс встало перед ним немым укором, и, хотя в данную минуту она была ему ненавистна, он сдержался.

– Так когда едем?

– Следующий автобус завтра вечером, после шабата.

– Хорошо, встретимся на остановке.

Майян пошла прочь, но вдруг остановилась и обернулась к нему:

– Что за женщина была в машине?

– Жена одного человека.

– Вы ее любите?

– Думал, что люблю.

Майян кивнула, словно приняв ответ, пусть и не вполне удовлетворительный.

– Тогда до завтра, – сказала она.

Кирш провожал ее взглядом, пока она не свернула за угол, а затем поднялся в комнату. К двери был кнопкой пришпилен конверт. Кирш сунул его в карман брюк. Он прошел к кухонному столу, зажег свечу и опустился на стул. Разорвал конверт и достал из него лист бумаги, выглядевший как официальное письмо, но покрытый торопливыми каракулями: «Слышал, вас нет дома. Хороший знак. Мне надо с вами поговорить. Дело довольно срочное. Пожалуйста, свяжитесь со мной при первой возможности. Росс».