Текст книги "Палестинский роман"

Автор книги: Джонатан Уилсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Джойс вернулась. Подошла к нему сзади, обвила за плечи тонкими руками:

– Роберт, мне пора идти. Но ты можешь остаться здесь, сиди сколько хочешь. День сегодня – чудо!

– Очередное свидание с Фрумкиным?

– Ты не имеешь права так говорить, сам знаешь. Это с тобой я изменяю мужу, не с Питером Фрумкиным.

Джойс коснулась его шеи поцелуем. Никогда еще он не был так счастлив.

– Опять сниматься?

– Нет, на этот раз для меня нашлась настоящая работа. Буду ответственной за реквизит. Сегодня возвращаемся в пустыню.

– Я думал, они закончили там еще месяц назад.

Джойс пожала плечами:

– На этот раз ненадолго. Может, хотят переснять пару сцен. Времени у них в обрез, пароход в Хайфе ждет. Так что все завершается. Питер тоже уезжает на следующей неделе.

Новость об отъезде Фрумкина порадовала, однако беспокойство осталось. Он чувствовал: Джойс что-то недоговаривает. Но ведь и ему было что скрывать.

– Я тоже пойду, – сказал Кирш, поднимаясь. – Хочешь, подвезу?

– Не надо, Питер пришлет машину.

– За реквизиторшей? Вот не ожидал.

Джойс улыбнулась:

– Съезди домой лучше, Роберт, переоденься. А то смотришься не солидно – совсем как художник стал.

Кирш посмотрел на свою мятую рубашку и шорты.

– Ты права, в таком виде в участке появляться не стоит.

– Кстати, я уж и забыла, как там расследование?

Теперь Кирш пожал плечами.

– Продвигается понемногу, – сказал он, – но медленно. Мне показалось, в пятницу я нащупал кое-что, но… Ты говоришь, Харлап был с вами всю неделю?

Беседу прервал автомобильный гудок.

– О, это за мной, – сказала Джойс и бегом кинулась к калитке. Обернулась, послала Киршу воздушный поцелуй – и поспешила к поджидавшему автомобилю.

Кирш вернулся в дом, сел на кровать, закурил. Напротив у стены последняя из стопки картин Блумберга была развернута к зрителю: Иерусалим ночью. Окрестности города были пустынны, как лунный пейзаж. Чем-то эта картина растрогала Кирша. От нее веяло одиночеством, еще более глубоким, чем его собственное. Он встал и принялся обыскивать комнату – выдвигал ящики, приподнимал стопки с одеждой. Ему было неловко, конечно, поскольку он и сам точно не мог бы сказать, действует ли сейчас как полицейский – в конце концов, к Джойс в дом залезли злоумышленники, – или как ревнивый любовник. В конце концов, обшарив все закоулки и не обнаружив ничего интересного, кроме брошенного в грязное нижнего белья Джойс, он, пристыженный, удалился.

Только он вошел в кабинет, как зазвонил телефон. Росс.

– Не могли бы зайти ко мне?

– Боюсь, что нет, сэр.

В последнее время Кирш стал замечать, что, разговаривая с Россом, с трудом подавляет гнев и в результате только огрызается. Росс был великодушен – как добрый папаша, дающий строптивому сынку-подростку время одуматься.

– Дело не терпит отлагательств. Не могу распространяться об этом по телефону.

– Сейчас буду.

– Отлично.

Кирш поехал в сторону Абу-Тора. Сворачивая на околицу, не успел сбавить скорость на повороте – и к лучшему, потому что первая пуля только задела его плечо, остальные промазали. Мотоцикл повело, Кирш изо всех сил пытался удержать равновесие. Он чувствовал, как машина скользит вместе с ним, ногу свело от боли, и он кубарем полетел прямо в придорожную канаву.

Очнувшись, Кирш обнаружил, что его придерживает за голову какая-то арабская женщина. Отставив корзину с продуктами, она отирала мокрой тряпкой кровь с его лица. Он огляделся по сторонам и увидел, что она не одна: еще несколько женщин склонились над ним – яркая вышивка на их черных платьях складывалась в непостижимый узор из ярко-розовых и желтых пятен. Женщины о чем-то быстро говорили между собой на языке, состоящем, казалось, из одних щелкающих звуков и вздохов. Он потрогал голову здоровой рукой – крови не было. И тут боль в раненой правой руке и раздавленной ноге стала совсем нестерпимой, и он потерял сознание.

27

Водитель свернул на Наблусскую дорогу к северу от Дамасских ворот. Стекла в машине были опущены, и переменчивые звуки города чередовались, как знаки препинания на ослепительно чистом листе летнего утра: перезвон колоколов, рев осликов да время от времени гудок автомобильного клаксона, а один раз донеслось что-то вроде выстрелов, дробных и отдаленных. Промчавшись мимо собора Святого Георгия и Американской колонии, машина с натужным ревом стала взбираться на первый холм. К тому моменту, когда они достигли вершины горы Скопус, шасси ходили ходуном, того и гляди оторвутся. Джойс на заднем сиденье подбрасывало и качало, только что не колотило головой о дверную раму. И только за Шаафатом[62]62
  Шаафат – арабская деревня во времена подмандатной Палестины, сейчас – арабский район на северо-востоке Иерусалима.


[Закрыть] дорога вновь стала ровной, мотор уже не ревел, а тихонько урчал – они были уже километрах в десяти от Иерусалима по дороге в Рамаллах, когда Джойс поняла, что едут они не в пустыню, а, напротив, удаляются от нее.

Наклонилась к водителю. За рулем был все тот же Арон, которые вез ее домой из отеля «Алленби» после первого ужина с Фрумкиным.

– Куда мы едем? Что за маршрут?

Арон чуть сбавил скорость.

– На север: Наблус, Дженин, Назарет, Хайфа. Мистер Фрумкин нас там встретит.

– Я так поняла, что мы встретимся возле Беэр-Шевы…

– В Хайфе, – лаконично ответил Арон, как будто, что там поняла или не поняла Джойс – не имело ни малейшего значения.

Джойс уселась поудобнее.

– У вас есть что-нибудь попить? – спросила она.

– Можно сделать остановку в ближайшей деревне.

Арон заехал во двор возле развалин какой-то старинной церкви. Вышел и скрылся в крошечной лавке, у входа в которую под рваным парусиновым навесом стояли в ряд ящики с огурцами. Джойс проводила его взглядом, потом решила поближе посмотреть на руины. У входа в церквушку торчала на палке дощечка-указатель, под слоем пыли с трудом можно было разобрать слова: «Здесь, на обратном пути из Иерусалима, родители маленького Иисуса тосковали по нему, думая, что он потерялся». Эта неожиданно трогательная надпись поразила Джойс, навеяв грустные мысли. Ее родная мать, похоже, никого кроме себя не замечала, а отец, хоть и заботился о ней в раннем детстве, предпочел поскорее сбыть ее с рук и отправил в колледж. Понятно, у него были интересы и помимо семьи. Интересно, кто-нибудь на свете хоть раз «тосковал» по ней? Роберт Кирш – само собой, бедный щеночек, но точно не Марк. Он ее любил, в этом сомнений не было, но по-настоящему его удручали лишь провальные выставки или ненаписанные картины. Отсутствие Джойс – когда она уезжала к друзьям на выходные или в Америку навестить мать, – он замечал не больше чем перемену погоды за окном мастерской: ну, свет чуть потускнел и надо чуть изменить цветовую гамму, не более того. Джойс усмехнулась: вот еще, жалеть себя вздумала – эту презренную слабость она вытравила много лет назад. Еврейки на рабочих фермах уж точно себя не жалеют. Джойс вспомнила женщину, свою ровесницу, которую видела в порту Хайфы: коротко стриженная, примерно ее возраста, в платье прямого покроя с кожаным ремнем и в простых сандалиях, она лихо орудовала лопатой, забрасывая уголь в мешки. Впервые она увидела настоящий труд в Палестине – все, о чем говорилось в Лондоне, вдруг предстало живой картиной, – и это было восхитительно. Реакция Марка оказалась более сдержанной. Наверно, подумала она, ему неловко, что женщины так вкалывают.

Из магазина вышел Арон с пачкой сигарет и коробкой спичек. Предложил Джойс сигаретку. Она закурила, жадно вдыхая едкий дым. У Арона, заметила она, пальцы желтые от никотина.

– Под горой есть источник, – сказал он. – Там наполним бутылку.

Вода была прохладной и приятной на вкус. Джойс плеснула немного на пальцы и провела, как наносят духи, по запястьям и за ушами.

Минут через пять они оказались в узкой долине. Арон, продолжая рулить одной рукой, указал направо:

– Зимой тут пруд.

Джойс разглядывала ландшафт. И вдруг, среди ближневосточной жары, вспомнила нью-йоркский каток и свое черное вельветовое платьице с алой бархатной подкладкой, раструбами на рукавах и фестонами по подолу – отцовский подарок ко дню рождения. Она, восьмилетняя, нарезала круги по пруду Риджли, и алый бархат вспыхивал в сером декабрьском свете.

– После дождей здесь скапливается вода, – продолжал Арон.

Они преодолели выжженный горный хребет – и вдруг стало видно все, как на ладони, до самого Средиземного моря, поблескивавшего серо-голубой полоской на горизонте. Арон, поглядывая в зеркало, сбавил скорость, чтобы Джойс полюбовалась видом, но тут их нагнал тарахтящий грузовик и попытался объехать. Арабы-рабочие в кузове улыбались и приветственно махали Джойс, Арон еще сбавил скорость, не желал уступать. Шофер грузовика нажал на гудок, жестами показывая, что хочет проехать. Арон еще замедлил ход, машина еле ползла. Шофер грузовика все сигналил, а его пассажиры кричали, размахивая лопатами и мотыгами.

Джойс тронула Арона за плечо.

– Хватит, – сказала она, – это просто смешно.

Он пожал плечами:

– Подождут. Поверьте мне, им некуда спешить, во всяком случае ничего важного у них быть не может.

Но все же нажал на газ и прибавил скорость.

Под Наблусом из-за лопнувшей шины они застряли на три часа. Пока Арон договаривался с механиками в ближайшем гараже, Джойс коротала время в маленьком кафе, попивая мятный чай. В обоих заведениях на самом видном месте висели фотопортреты Хадж-Амина аль-Хусейни – верховного муфтия Иерусалима, и там и там он смотрел сурово. Выкрашенные зеленой краской трещиноватые стены кафе украшала еще и роспись – панорама Старого города с непомерно большими мечетями, занимающими чуть не все пространство внутри его стен. А евреев в нем как будто и не было. Каждая из сторон, подумала Джойс, делает вид, что другой не было и нет. Если строго по численности, то, может, у арабов больше на это прав, чем у евреев, и все же, хоть евреи и в меньшинстве – Джойс не сомневалась, что Палестина, по крайней мере ее большая часть, принадлежит им. Как она пришла к этой мысли? Сидя за деревянным столиком с чашкой дымящегося чая, вдыхая аромат листьев «нана», Джойс вдруг с пугающей ясностью поняла, что, возможно, в Лондоне ее завораживала не только практическая часть сионистской мечты – пасторальная, социалистическая, утопичная, – которую так трогательно преподносили горячей, жаждущей перемен публике в Тойнби-Холле, – ее манила надежда на то, что когда-нибудь в отдаленном будущем эта мечта поможет покончить с одиночеством евреев. А в то время, из-за ее отношений с Марком, это единственное, к чему она стремилась всем сердцем. Так, может, ее увлеченность сионизмом – сугубо личного свойства? Нелепая мечта изменить Марка, изменив мир? В последний год, с тех пор как муж охладел к ней, сионизм, похоже, стал ее единственной надеждой и святыней. Марк не подозревал, на скольких она побывала собраниях, он понятия не имел о людях, чьи имена она шептала украдкой, а фамилии Арлозоров[63]63
  Хаим Арлозоров (1899–1933) – один из руководителей сионистского рабочего движения.


[Закрыть] или Бубер[64]64
  Мартин Бубер (1878–1965) – философ, религиозный мыслитель, теоретик сионизма.


[Закрыть] стали для нее такими же привычными, как Сезанн или Ван Гог. И когда она зимними вечерами под дождем спешила на Фордуич-роуд якобы в театр или на концерт, он подозревал, наверно, что у нее тайный любовник. В каком-то смысле так и было, но только, разумеется, делала она это ради него. Однако мечты ее были обречены. Вейцман и его еврейское государство не вызывали у Блумберга ничего, кроме насмешки, именно поэтому она не посвящала его до конца в свои дела. Хотя он, еврей среди англичан, тоже натерпелся. Но в своем отщепенстве он, похоже, черпал силы для творчества. И больше всего на свете боялся лишиться этой опоры.

В Хайфу они приехали затемно. Возле порта смутно проступали квадраты пакгаузов на берегу, сплотившихся точно заговорщики. Воздух здесь был влажный, солоноватый: у Джойс было ощущение, как будто руки, ноги и лицо покрыты тонким слоем жира и соли. Волосы на затылке Арона блестели от пота. Шелудивый пес сунулся наперерез, выхваченный из темноты светом фар. Арон затормозил, пропуская его, потом заехал в переулок и заглушил мотор. Море было где-то совсем рядом, Джойс слышала, как волны бьются о причал. Арон вышел, открыл пассажирскую дверцу. Ноги у Джойс были как ватные, но она встала и пошла следом за ним. Метров через сто он вдруг нырнул в узкий проход, невидимый с того места, где они оставили машину. Подошел к железной дверце, порог которой находился в полуметре от земли – если бы не дверь, эта кирпичная стена ничем не отличалась бы от соседних. Постучал два раза. Лязгнула щеколда. Выглянул Фрумкин – в слабом свете луны, затянутой облаками, его лицо белело смутным пятном. Увидев Джойс, он улыбнулся и протянул ей руку, помогая перешагнуть через порог.

– Я знал, что вы приедете, – сказал он.

– А я – в отличие от вас – этого не знала, – ответила Джойс.

Фрумкин зажег керосиновые лампы, и она увидела, что стоит посреди складского помещения, загроможденного рядами плоских деревянных ящиков с надписью: «Собственность кинокорпорации „Метрополис“». А у дальней стены – штабеля коробок поменьше размером, с трафаретной надписью на иврите по бокам.

Фрумкин жестом указал на коробки:

– Это вам предстоит развозить. Реквизит. А вот список актеров, которым все это нужно доставить.

Джойс взяла у него листок бумаги. Пробежалась глазами по аккуратному списку фамилий и адресов.

– А что в ящиках?

Фрумкин посмотрел на нее изучающим взглядом.

– Вы говорили, что хотите помочь, так? Сказали: «Чем только смогу». Ведь вы именно так сказали? Я думал, вы понимаете.

– Я правда хочу помочь.

– Чем только сможете. Верно?

Джойс почувствовала, что ее пробирает дрожь.

Фрумкин подошел к одному ящику, поднял крышку. Джойс застыла. Фрумкин заговорил – быстро и деловито:

– Вы будете развозить это по частям. По нескольку ящиков за раз. Но не на той машине, на которой приехали. Я не хочу, чтобы вас снова видели с Ароном. Если кто-нибудь спросит – а я уверен, вы знаете того, кто непременно спросит, если до вас доберется, – я оставил вам старый драндулет, потому что вы помогаете корпорации завершить съемки. Кирш, если он вас найдет, – хотя вряд ли, – не поверит в эту чушь. Ну а если все же найдет, подумает, что я просто решил произвести на вас впечатление своим богатством и щедростью – очевидно потому, что хочу заманить вас в постель. И отлично, пусть так и думает. Не разубеждайте его и старайтесь не приезжать сюда в Хайфу чаще, чем раз в десять дней или около того. Если вам шести недель хватит на то, чтобы все развезти – нормально. Мы подождем. С патронами проще. Берите как минимум по две коробки на каждый ящик.

Джойс, не отрываясь, смотрела на винтовки.

– Но Лео ничего не говорил о винтовках.

– Лео? Кто такой Лео?

Джойс посмотрела на Фрумкина. Тени от мерцающих ламп плясали над его головой. От внезапного прозрения Джойс стало страшно, ее била дрожь.

– Лео Кон. Из Лондона.

Фрумкин скорчил пренебрежительную гримасу:

– Не знаю никакого Лео Кона.

– Он говорил, учить детей. Что я буду учительницей. – Она объясняла это скорее самой себе, а не Фрумкину.

– Слушайте, вы уже в деле, и назад пути нет.

Джойс в отчаянии озиралась кругом. Сердце бешено стучало. Здесь и речи не было о садах, которые надо сажать, ни о несчастных детях, которым надо петь песенки. Несчастным ребенком тут была она сама.

Фрумкин продолжал – тихо, повелительно:

– Прежде чем выехать из Иерусалима, позвоните «Братьям Шако», это туристическая фирма в Хайфе. По номеру 240. Брат Арона, Мотти, там за директора. Он встретит вас и поможет разгрузиться. Начать доставку можно прямо сейчас.

– Ночью? – Джойс слушала свой голос и не верила своим ушам.

– Иначе зачем вас сюда привезли?

– Но я даже не представляю, где я, – с запинкой произнесла она. – Я здесь ни разу не водила машину.

Фрумкин тронул ее за плечо:

– Надеюсь, вы шутите?

– Нет, я серьезно.

– Неужели вы думаете, что мы не позаботились об этом? Мы для вас предельно все упростили. Все, что от вас потребуется, – следовать некоторое время за нужной машиной, потом свернуть и сделать несколько доставок по-быстрому. Первая будет в Рамле, по дороге из Яффы в Иерусалим. Потом поедете следом за другой машиной, а когда все будет сделано – назад в Яффу. У вас будет все необходимое: деньги, одежда, еда. В Иерусалим возвращаться не следует. Во всяком случае до тех пор, пока наш человек не скажет вам, что можно.

– А если меня будут искать?

– Мы сняли для вас жилье. Никто вас не найдет. А упаковка студийного реквизита занимает больше времени, чем мы рассчитывали. Поняли?

Воздух в помещении слегка отдавал плесенью. Желтый свет керосиновых ламп взвихрился вдруг, замигал зеленым и черным. Джойс казалось, она тонет.

– Мне душно, – проговорила она.

Фрумкин встал в полный рост и сделал глубокий вдох, словно подчеркивая ее уязвимость. Продюсер фильмов, руководитель операций – он упивался своим величием.

– Приступим к делу, – сказал он. – Вот, наденьте это.

И вручил ей кудрявый каштановый парик – из тех, что носят палестинские правоверные еврейки. Джойс надвинула его на лоб слишком низко, как обычно надевала шерстяную шапку в лондонские или нью-йоркские холода. Фрумкин быстро шагнул к ней, поправил.

Потом она оказалась на улице: воздух был просоленным, а звезды кружили над головой, как обезумевшие чайки. Она постаралась взять себя в руки и села за руль машины Фрумкина. В багажник быстро загрузили ящики, Джойс и опомниться не успела, как Арон на передней машине, трогаясь с места, махнул ей рукой из окна: поехали! Она включила зажигание и выжала сцепление, но лишь со второго раза мотор завелся, и машина медленно покатила вперед.

Через несколько часов, в первые минуты мутного и влажного средиземноморского рассвета, когда ночь и день еще слиты в серо-черном облачном пейзаже, Джойс въехала под навес из гофрированного железа, притулившийся у ветхого домишки. В голове теснились образы и запахи сегодняшней ночи: двое мужчин, угрюмо кивнувших ей в знак приветствия, бросив лишь пару слов, – оба в косоворотках, какие носят русские, но в арабских куфиях для отвода глаз; темные закоулки, по которым она колесила, один невзрачнее другого; вонь из сточной канавы возле выгребной ямы, которую ей помог объехать угрюмый мальчишка; люди, появлявшиеся из ниоткуда, чтобы выгрузить из багажника ящики и коробки с патронами – их они запихивали сперва в жестянки с надписью «Печенье социальное», а затем укладывали на дно плетеных корзин с крепкими ручками и прикрывали сверху горками свежих овощей; рогатины, прислоненные к стволу пальмы и казавшиеся при луне черным распятием, и наконец, в последнем из мест, куда она заезжала, – хлипкая пристройка позади амбара, где ее внезапно захлестнул запах жимолости, словно подтверждая новообретенную надежду: да, и жестокость может быть во благо.

Джойс вошла в дом и, обессиленная, бросилась, не раздеваясь, на узкую длинную кушетку с тонким простым матрасом – ближайшее, что было там из мебели. Что бы сказал Марк, узнай он, чем она занимается? Возможно, то же, что говорил о ее живописи: безнадежный дилетантизм. А сама она как считает? Трудно сказать. В глубине души – этакий еретический голосок – она чувствовала, что предала себя. Слишком велика пропасть между тем, как она живет, и тем, как, по ее представлениям, надо жить: сперва горький разговор с Марком на смятой постели, а потом – шаг во тьму, где она с удивлением обнаружила, что готова выполнять черную работу для поборников великой идеи. Но, может, на самом деле ей хотелось чего-то совсем простого: любви, мира, покоя?

Джойс чуть приподнялась – только чтобы стянуть с себя одежду, да так и заснула, голая, на кушетке, в час, когда птицы за окном начали подавать первые голоса.

Август

28

По утрам Сауд устанавливал навес из выцветшей парусины там, где Блумберг собирался работать. Навес они купили у человека, возвращавшегося в Амман из Мекки. Путешественники – паломники и туристы – появлялись здесь чуть не каждый день. Компания братьев Хабобо, в распоряжении которой были и машины, и верблюды, раз в неделю привозила кого-нибудь из Иерусалима и Хайфы, и Сауд на деньги Блумберга закупал у шоферов табак, иголки – прочищать лампу – и мыло. Блумберг мог бы послать весточку Россу в любой момент, но не делал этого. Вообще-то его покровитель дважды, в очень вежливых тонах, напоминал о себе, но Блумберг решил не отвечать. Чего доброго, пошлет очередного бедуина «спасать его», а этого Блумбергу совсем не хотелось, и, что куда важнее, ему нужно было хорошенько подумать, что делать в связи с убийством: безопасный выход для парня – если не принимать в расчет нынешнюю ситуацию – пока не вырисовывался.

Вначале Блумберг работал на приличном удалении от скалы, такое расстояние было необходимо для «точного воспроизведения архитектурных деталей», о чем просил Росс. Но, когда он делал наброски таким образом, массивные храмы и обширный Некрополь получались маленькими и невыразительными. Теперь, по прошествии месяца, эффект от картины был обратный: храм Изиды, амфитеатр и пиршественный зал утратили очертания и стали почти неразличимы на фоне розовых скал, в которых были вырублены.

Блумберг писал картину в пурпурных, розовых, красных и коричневых тонах. Сауд помог ему натянуть огромный холст, и он работал широкими, экспрессивными мазками, размашисто водя по холсту щедро нагруженной кистью, не думая ни о чем и в то же время сосредоточенно. Десять дней он работал ночами и ранним утром, а днем отсыпался – Сауд будил его к ужину. Но затем решил изменить распорядок. Теперь он с утра взбирался на скалы по выбитым в камне тропам, по которым два тысячелетия назад набатеи поднимались к местам жертвоприношений. Блумберг гладил грубо отесанные фасады древних строений, ощущение было приятное. Когда он стоял, как Самсон, раскинув руки, меж двух колонн, или прижимал ладонь к бело-розовой скальной стенке, словно желая оставить отпечаток, – он замечал, что Сауд наблюдает за ним с удивлением. Потом вдруг, несмотря на возражения Сауда, начал работать в самые палящие часы. Надевал широкополую шляпу, но все равно было невыносимо жарко, и несколько раз он был близок к обмороку. Именно этого он и добивался: возникало ощущение, будто стоишь на краю пропасти, отделенный от всего мира слепящим светом, лишь кровь стучит в висках. В такое время дня он мог работать лишь час-два, не больше. Была еще и чисто техническая проблема: краски на жаре слишком быстро сохли, а он предпочитал писать по влажному слою. Но он не жалел о потраченном времени: по крайней мере это давало ощущение полнейшей оторванности от мира: он чувствовал, что может наконец быть предельно честным в искусстве, к чему он тщетно стремился еще со студенческих лет в Слейде. Порой ветер осыпал холст дождем песчинок, но он не расстраивался, а просто втирал их в краску. Несколько раз он снимал холст с мольберта и укладывал на земле, а потом ползал по нему на четвереньках, спиной к скалам, хотя они и были главным объектом произведения. Склонившись над влажным холстом, весь в поту и заляпанный краской, Блумберг словно переносился в другое измерение: давящая тоска, не отпускавшая его вот уже больше года, исчезла – или по крайней мере затаилась. Здесь, после нескольких недель под испепеляющим солнцем пустыни, он забыл о прошлом.

Картина была почти закончена. Он вложил в нее всю свою душу, и, как он считал, это первая его сколько-нибудь значительная работа из всех, написанных в Палестине. Он знал: все идет хорошо, потому что потерял счет дням и потому, что по возможности избегал контактов с людьми. Время от времени какой-нибудь турист, чаще всего британец, отклонялся от маршрута и забирался на вершину скалы, где работал Блумберг, и замирал в почтительном отдалении, как Росс на иерусалимской крыше. Только один из них, выдержав суровый взгляд Блумберга, попытался завязать с ним беседу, но Блумберг велел ему проваливать подобру-поздорову. Единственным его собеседником здесь был Сауд. О чем они говорили? Да в общем ни о чем, о простых повседневных делах, и Блумберга даже радовала рутина: он был еще не готов строить планы на будущее, да и парень тоже. Они были как пожилые супруги, которым нечего больше сказать друг другу, кроме как: «А что сегодня на ужин?»

В то утро – он находился в Петре, наверное, месяца два, потому что когда он попал сюда, было полнолуние, потом еще раз он видел полную луну, и сейчас она почти скруглила бока, – в то утро Блумберг собирался с помощью Сауда натянуть навес и добавить к картине последние штрихи, но, когда вернулся с обычной своей прогулки по руинам, Сауда нигде не было видно. А вместо него в палатке Блумберг обнаружил двух посетителей.

Молодой человек, в белом помятом костюме с четкими пятнами пота под мышками, встал и представил себя и свою спутницу. Низкий потолок палатки не позволял ему встать в полный рост – копна черный кудрей упиралась в парусину.

– Я Майкл Корк, с вашего позволения, а это моя жена Сара. Простите, но мы не утерпели и вторглись без разрешения. Видите ли, тут невероятное стечение обстоятельств. Мы путешествуем сейчас, хотя в довольно странных обстоятельствах, не буду вдаваться в подробности. Вероятно, вы не знаете, но вы, как бы это выразиться, местная достопримечательность. Все проводники о вас говорят. А мы вроде как ваши поклонники, более того, мы, в общем благодаря Саре, еще и владельцы. У нас есть картина Блумберга. Купили в прошлом году, как вернулись из Германии, из последней поездки, погуляли по Черному лесу, потом три ночи в Гейдельберге. Счастливое время. Медовый месяц вообще-то. Ой, извините! Так или иначе, вы работаете. То есть, хочу сказать, работаете прямо здесь. Вы даже не представляете, как мы обрадовались.

Блумберг слушал, но слова кружили вокруг, как рой пчел. В пустыне он привык к тишине, и легкая непринужденная английская болтовня, где фразы вихляют и дергаются, как лондонский автобус, звучала чуждо, как иностранная речь.

– «Баржи на канале». Сара с первого взгляда влюбилась. Она в детстве жила возле шлюзов Шлюзы Иффли в Оксфордшире. Может, случайно бывали? Там прямо за мостом паб есть, «Зеленый человек» называется. Так или иначе, у нас был выбор: или мебель для новой квартиры, или ваша картина, и с гордостью признаюсь, мы приняли верное решение. Боже, да она готова была с пола есть, лишь бы стать обладательницей вашей работы! Ой, что это я, – смутился он, – лучше я помолчу, пусть Сара сама за себя скажет.

Он покраснел и обернулся к жене, сидевшей на подстилке, скрестив ноги. Теперь она встала и с широкой улыбкой протянула Блумбергу руку.

– Сара Корк. Для меня большая честь – познакомиться с вами.

Блумберг вытер ладони о рубашку. Молодую женщину красавицей нельзя было назвать, во всяком случае в общепринятом смысле этого слова: нос длинноват, губы слишком тонкие, – но у нее было открытое и по-своему привлекательное лицо. Каштановые волосы до плеч, а глазах сдержанная грусть, и это ему сразу понравилось. А может, мелькнула мысль, ему в ней все нравится просто потому, что она купила одну из его картин?

Повисло неловкое молчание – пресловутый лондонский автобус встал на красный свет, – а затем Блумберг, вспомнив манеры далекой страны, спросил:

– Могу я предложить вам что-нибудь? Чаю? Кофе?

Каждое утро Сауд собирал хворост и разводил крошечный костер в нескольких шагах от палатки. И варил кофе, держа над огнем закопченный до черноты ковшик с длинной медной ручкой. На обратном пути Блумберг заметил привычный огонек, так что Сауд, вероятно, не ушел далеко, но Блумберг и не собирался его звать. Любой путешественник представлял собой потенциальную угрозу. Кроме того, Сауд – помощник, а не слуга.

– От чая не откажусь, – сказала Сара с энтузиазмом. Словно мяч отбила на теннисном турнире.

Блумберг вышел из палатки.

И стал греть над огнем воду. Когда вода закипела, наполнил две потрескавшиеся фарфоровые цветастые чашки (Сауд выклянчил их у голландских туристов – ручки были отколоты) и бросил туда листьев «нана».

Принес дымящийся мятный чай своим гостям.

– А вы не составите нам компанию? – спросила Сара.

– Я не хочу пить, – ответил он. Не хотел признаваться, что чашек всего две, хотя, казалось бы, чего тут стыдиться?

Блумберг достал пачку сигарет из кармана блузы и предложил было Майклу, но Сара первая потянулась, и Блумберг вручил пачку ей.

– Надолго вы еще здесь задержитесь?

– Сам не знаю. Не раньше, чем закончу работу, я думаю.

Опять последовала неловкая пауза – затянись она чуть дольше, все трое могли бы уже вообще ни о чем не говорить и благопристойно помалкивать, но внезапно тишину прорезал далекий автомобильный выхлоп, резкий, похожий на выстрел. Этот звук эхом раскатился по пустыне и подстегнул беседу.

– А вы сюда надолго? – поинтересовался Блумберг. – Вы, кажется, упомянули про «странные обстоятельства».

Майкл Корк посмотрел на жену.

– Мы приехали в Иерусалим шесть с половиной недель назад, потому что в моего двоюродного брата стреляли, – сказала Сара. – Он полицейский. Бобби Кирш. Мои дядя и тетя должны были приехать, но им, боюсь, это уже не под силу.

Блумберг даже бровью не повел, хотя от этих слов его будто током ударило. Уставился в пол и принялся зачем-то разглаживать складочки на зеленой подстилке.

– Насмерть?

– Нет, слава Богу. Ранили в руку. Но пуля не самое страшное. Он был на мотоцикле и попал в аварию.

Блумберг посмотрел на Сару. Она не отвела глаз. Ему показалось, он заметил в ее взгляде нечто помимо восхищения его талантом, о чем она еще раньше дала понять, но не был до конца уверен.

– Его покалечило, – договорила она.

– Бобби сам нас услал подальше, – включился ее муж, видимо опасаясь, что Блумберг подумает, будто они бросили больного на произвол судьбы. – То есть, хочу сказать, на самом деле Сара каждый день ходила в больницу. Она заботливая. Но он нас услал, говорит, Сара заслужила отпуск и ему опостылели наши печальные лица. К тому же он идет на поправку, хотя еще пару недель придется посидеть в инвалидном кресле.

Образ Кирша для Блумберга никак не вязался с инвалидным креслом. В голове не укладывалось. Не такой участи желал он для любовника своей жены – даже и представить не мог ничего подобного, когда покидал Иерусалим.

– У вашего брата, наверно, много посетителей?

Блумберг знал, что вопрос его звучит странно, и не удивился, увидев, что Корки недоуменно переглянулись.

– Ну, – начала Сара медленно, – сэр Джеральд Росс его навещает, он очень внимательный. Приезжает в больницу по три-четыре раза в неделю, а сестры говорят, что в начале, когда Бобби только привезли, бывал и вовсе каждый день.

– А, сэр Джеральд. На него можно положиться.

– Вот как, так вы с ним знакомы?

– Знаком? Я здесь именно из-за него. И все вещи, которые вы видите вокруг, в том числе и эта славная палатка, – всем этим я обязан сэру Джеральду. Он, извините за выражение, мой меценат.