Текст книги "Палестинский роман"

Автор книги: Джонатан Уилсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Кирш бросился к калитке, завел мотоцикл и поехал к центру города, к отелю «Алленби» на Яффской дороге. Он должен выяснить, куда Фрумкин увез своих киношников. Но на последнем отрезке пути вынужден был свернуть и поехать в объезд. Перед кварталом ортодоксов Меа Шеарим дороги были перекрыты. С заходом солнца наступил шабат, и на улицы высыпали хасиды в лапсердаках и меховых шляпах – шли молиться. В одном месте, рядом с кварталом, где жили ортодоксы, собралась густая толпа, и Кирш выжал сцепление и нажал на газ, надеясь проскочить, – мотор взревел. Он вспомнил, что говорил ему Росс – кажется, еще в первую неделю его пребывания в городе: «Любая толпа в Иерусалиме не к добру, и сборища по возможности следует пресекать». Кирш слез с мотоцикла и стал проталкиваться сквозь толпу кричащих, бурно жестикулирующих людей. И вскоре обнаружил в центре этого шумного круга молодого таксиста-араба. Он тщетно требовал с седока платы за проезд,

– Что случилось? – спросил Кирш. – Вы понимаете, что загораживаете проезд?

– Я вез его сюда из самой Яффы! Шестьдесят километров с гаком! А теперь он говорит, что не может заплатить.

Провинившийся – высокий бородач с бледным, как опара, лицом – судя по его виду, ничуть не раскаивался в проступке.

– Он заплатит. Заплатит! – крикнул кто-то из толпы. – Но не сегодня. Пусть завтра вечером придет – а лучше в воскресенье утром,

– Почему не сейчас? – поинтересовался Кирш у нарушителя. – Или вы предлагаете, чтобы наш друг вернулся в Яффу, а в воскресенье приехал оттуда за деньгами?

Слова Кирша мигом перевели на идиш – в ответ люди смотрели недоуменно, пожимали плечами: а почему бы нет?

Небо тем временем потемнело, и там, где только что были видны три звездочки, теперь высыпали тысячи. После долгих расспросов, среди беспорядочного шума и гвалта Кирш наконец разобрался, в чем дело. Водитель-араб и его пассажир загодя выехали из Яффы, рассчитывая к вечеру успеть. Но из-за бесконечных задержек добрались до Иерусалима уже когда солнце село, начался шабат, и финансовые расчеты стали невозможны. Таким образом, пассажир, как он уже говорил, вовсе не отказывается платить, просто просит отсрочить это дело. Почему араб-водитель не видит его резонов – похоже, оставалось загадкой для всех, кроме Кирша и самого шофера.

Водитель, к этому времени уже слегка обалделый, видимо, устав стоять бедным просителем, уселся прямо посреди улицы. Очевидно, он, как и Кирш, слабо понимал иврит и идиш, а арабского, похоже, никто из здешних не знал. Попытки перевести все на ломаный английский, понятный обоим, успехом не увенчались, только всех измучили. Кирша тоже тянуло сесть, а еще лучше – лечь. Он уже полчаса тут торчит, разбираясь с этим дурацким инцидентом. Но агрессии не чувствовалось. На самом деле, к большому удивлению Кирша – может, это все аура священного часа, – люди хоть и шумели, но вели себя вполне дружелюбно по отношению к водителю, и все же Кирш никак не мог принять решение, хотя вроде бы что тут сложного? Ему надо срочно найти Джойс, напомнил он себе, а он теряет время на эту разборку.

– Да Бога ради, я заплачу! – в конце концов крикнул он. – А вы – сказал он пассажиру, – придете в воскресенье утром в полицейский участок и вернете мне долг.

Кирш достал кошелек и протянул деньги – к радости водителя, но толпа, видя это, возмущенно ахнула.

– Нет-нет, – кто-то схватил Кирша за руку, – это гой, это должен сделать гой.

– Отстань! – огрызнулся Кирш и, неожиданно сам для себя, произнес: – Я – гой. Ясно? Англиканская церковь, знаете такую? Сейчас я отдам деньги этому бедолаге, и можно будет спокойно разойтись.

Кирш в тот момент не думал, поверят ему или нет. Ему и в голову не приходило, что хасиды хотели, чтобы вместо него это сделал другой – нееврей. Ему хотелось лишь одного: проехать на мотоцикле через эту толпу. Он уже готов был вложить три монеты по двадцать пиастров в протянутую руку водителя, как вдруг позади толпы заметил Харлапа.

– Эй! – крикнул Кирш. – Стой!

Харлап обернулся, встретился с ним взглядом и бросился бежать.

Кирш выронил монеты и, расталкивая толпу, помчался по Яффской дороге – вслед за Харлапом. Но возле ворот городской больницы остановился, задыхаясь и обливаясь потом. Он понял, что упустил Харлапа. После этого, уже медленно, побрел назад к тому месту, где оставил мотоцикл. Толпа к тому времени рассосалась. Его мотоцикл кто-то откатил к обочине и прислонил к стене на углу. Рядом в темноте чернели две огромные кучи мусора, воняло какой-то дрянью, и от этого убожества Киршу стало тошно – он почувствовал, что смертельно устал, и без сил опустился на землю: прислонясь спиной к мотоциклетному колесу, пытался отдышаться. Теперь он знал наверняка только одно: что до сих пор заблуждался, чуть ли не во всем.

25

Блумберг проснулся среди ночи – в грудь ему уткнулся ствол винтовки.

– Давай поднимайся! – крикнул Саламан и со всей силы пнул его ногой в бок.

Блумберг взвыл и перекатился на другой бок.

Саламан пощелкал пальцами и плюнул ему в лицо:

– Встать!

– Какого черта, в чем дело?

Блумберг встал, придерживая ушибленный бок. Саламан приставил к его спине ствол и заставил выйти из палатки.

Снаружи, обложенный по кругу камнями, догорал костер. В его оранжевом пламени Блумберг увидел Рахмана – тот сидел, скрестив ноги, связанный, с кляпом во рту. Метрах в двадцати двое других легионеров остервенело, с рычанием и воплями тыкали ножами во что-то на земле. Блумберг похолодел: в первую секунду он решил, что это мальчик. Но потом Саламан толкнул его в спину, он упал ничком, а когда, сплевывая песок, пополз вперед, то увидел что «жертва» – старая военная гимнастерка британского образца.

Саламан тем временем сбросил с верблюда большой холщовый мешок Блумберга и вытряхнул из него художественные принадлежности: кисти, тюбики с краской, банки с маслом и скипидаром. За первым мешком вскоре последовал второй. Саламан высыпал на песок большую часть его содержимого: мясные консервы, банки с джемом, молоком и печеньем, а также спиртовку, но ее он счел ценной и забрал. Потом позвал Мустафу, и они вдвоем привязали Рахмана к спине верблюда – на место, освободившееся от мешков. Вскоре Мустафа с довольным видом вынес из блумберговской палатки карманные часы и керосиновую лампу. Но тем и ограничилось. Главной добычей, как понял Блумберг, были сами верблюды.

Кроме разбросанных рисовальных принадлежностей они оставили ему костер, тощую лошадь и флягу с водой. Блумберг, все еще держась за ушибленный бок, смотрел, как верблюды вместе с седоками исчезают в ночи, и был, как ни странно, даже благодарен этим разбойникам. Избавиться разом от всего – разве не об этом он мечтал? Прямо король Лир какой-то. Обошелся с людьми дурно – и получаешь по заслугам. Звезды над головой складывались в причудливые узоры – как будто Господь Бог, точно ювелир с Хаттон-Гарден, высыпал перед ним на черный бархат, похваляясь, все свои драгоценности, и только для него одного. Едва Блумберг настроился на философский лад, откуда ни возьмись появился мальчик. Он дрожал: ночи в пустыне холодные.

– «Бедный Том озяб»[58]58
  У. Шекспир. «Кораль Лир». Акт 3, сцена 4.


[Закрыть], – произнес Блумберг задумчиво, обращаясь скорее сам к себе, а не к мальчику, и добавил: – Бедняга, – словно утешая Сауда, которому достался в товарищи по несчастью такой невзрачный король Лир – он сам.

Сауд подошел к костру.

– Я прятался за дюнами, – сказал он. – Накануне вечером я подслушал их разговор. Хотел вас предупредить, но не смог. Пришлось спрятаться.

– Ты ни в чем не виноват, – ответил Блумберг.

Сауд протянул к огню руки, потом отошел от костра и принялся собирать рассыпанные художественные принадлежности Блумберга и складывать их обратно в мешок.

– Я сам, – Блумберг попытался встать, но от резкой боли в боку сел на землю.

– Вот, – Сауд принес флягу с водой и, открутив крышку, протянул Блумбергу.

– У меня есть кое-что получше, – ответил тот.

На этот раз он нашел в себе силы встать и кое-как доковылял до сумки с провизией. Пошарив в ней, с победным видом извлек оттуда серебряную фляжку. Ее подарила ему Джойс в их последний день в Лондоне. Глотнув виски, передал фляжку Сауду, но тот покачал головой. Виски обжигало горло. Блумберг сделал еще глоток, потом еще. Так они сидели в молчании, наверное, минут двадцать, пока костер не стал гаснуть. Мальчик все еще дрожал, но на лбу блестели капли пота. Блумберг подошел к нему, обнял за плечи. Отвел его в палатку, уложил и укутал двумя колючими армейскими одеялами, оставшимися среди прочих вещей, которые Саламан и Мустафа со товарищи побрезговали взять. Потом и сам лег рядом с Саудом. Он лежал на спине, и вновь замаячила перед ним ночь в окопах – как черная гнетущая черная тень, но, по счастью, это длилось недолго. И вот он уже в еврейском театре «Маджестик», на Майл-Энд-роуд. А что там за представление на сцене? «А-мелех Лир» – «Король Лир», естественно, и Блумберг с приятелями утирают слезы рукавами – хохочут до слез. Им казалась нелепой и жалкой эрзац-культура родителей. В Вест-Энде был гений, а в Ист-Энде – идишский король Лир, ни на что не похожий. А происходящее сейчас с Блумбергом – это что? Драма или мелодрама? Настоящее или суррогат? Все, что он рисовал для Росса, – не более чем мазня.

Сауд шевельнулся во сне, и Блумберг проснулся. Потрогал осторожно лоб мальчика. Кажется, жар прошел. Утром, когда кто-нибудь придет им на выручку, надо будет отпустить его. Пусть отправляется куда хочет.

Рассвет был ярким и внезапным – как будто в небесах подняли ставню, а в Лондоне утренний свет обычно вялый и бледный, как пьяница, возвращающийся с ночной пирушки.

Блумберг проснулся от боли. На боку красовался огромный лиловый синяк. Он потрогал его и поморщился. Во рту пересохло, язык как наждак, словно он песка наелся, что отчасти было правдой. Блумберг провел рукой по лицу – на щеках была двухдневная щетина, – потом встал и откинул полог палатки.

Оказалось, Сауд уже успел собрать вещи, навьючил лошадь. И сидел, поджидая его, на песке, скрестив ноги по-турецки. Блумберг подошел к нему, взял протянутую ему бутылку с водой. Сделал долгий глоток.

– Тебе получше? – спросил Блумберг.

Сауд кивнул.

– Температуры нет? – Блумберг уловил в собственном голосе материнские нотки.

– Я здоров.

С первыми лучами солнца стало заметно теплее. Блумберг огляделся по сторонам. Он имел весьма отдаленное представление о том, где они находятся, и сразу же понял, что ночная мысль отпустить Сауда была по меньшей мере глупой. Впрочем, Сауд явно хотел продолжать совместное путешествие.

Так что не стоило зря терять время. Блумберг с Саудом разобрали и сложили палатку – и уже через полчаса отправились дальше на юг. Они шли пешком, а лошадка, понурившись, все же послушно везла на спине тяжелые вьюки.

Как только они отправились в путь, говорить практически стало не о чем. Сауд просил Блумберга не беспокоиться, потому что он знает, сколько осталось до Петры – к вечеру они уже будут на месте. Вместе, хотя Блумберга это ничуть не заботило, они представляли собой странную пару: Сауд, в грязном и мятом школьном костюмчике – рубаха навыпуск, выданный Россом галстук в красно-черную полоску вместо пояса, и Блумберг, обмотавший голову вместо куфии рваной рубашкой, а сверху нахлобучивший еще и мексиканскую шляпу, милостиво оставленную ему разбойниками. Но шляпа эта была не просто приятным дополнением, но и поистине подарком судьбы, потому что под черной широкой лентой Блумберг прятал банкноты, которые Росс выдал ему на дорожные расходы.

После трех часов пути они добрались до оазиса, напоминавшего скорее призрачную деревню: несколько заброшенных хижин да озерцо, возле которого бродил ослик, впрочем, его Сауд быстро захомутал. И все равно зрелище было завораживающее. Они, должно быть, поднялись выше уровня моря, потому что теперь Блумберг уже видел впереди огромный кратер, из которого вздымались скальные массивы – за ними, как объяснил Сауд, и прячется Петра. Блумберг нырнул под сень одной из хижин. Он захватил с собой пачку печенья и перочинным ножом вскрыл жестянку. Намазал печенье джемом и передал угощенье Сауду. Высоко в небе, то взмывая в безоблачную синь, то ныряя, парил на невидимых волнах одинокий ястреб.

Сауд сидел рядом с Блумбергом на корточках, хрустел печеньем. У него было на редкость красивое, точеное лицо, и если правду говорили, что он продажный мальчик, то, как предположил Блумберг, поклонников у него должно быть немало.

– Что ты натворил? – спросил Блумберг и, не дождавшись ответа, спросил напрямик: – Ты убил Де Гроота? Это был ты?

– Нет, – ответил Сауд, – я не убивал Яакова. – Помедлил с минуту, огляделся вокруг, придирчиво глянул на Блумберга, как будто прикидывая, не подслушивает ли их кто и можно ли доверять собеседнику, а потом сказал: – Я видел, кто это сделал.

– И кто же?

Вместо ответа Сауд сунул руку в карман замызганных школьных брюк. Достал запыленную пуговицу, сдул пушинки, почистил ее, потерев о рубашку, и протянул Блумбергу на ладони. Она была серебряная и блестящая, с обрывками коричневых ниток в петле и с трезубой короной – эмблемой иерусалимской полиции.

– Я вернулся на место его гибели, – сказал Сауд. – И нашел это. Возле калитки в вашем саду.

Но прошло еще четыре часа (от оазиса они ехали верхом, переложив поклажу на ослика), прежде чем они добрались до ущелья, через которое попадают в древний город. Плато, на котором находится Петра, прорезано ущельем со стенками из песчаника. Блумберг и раньше видел цветной песчаник – в Британии он тоже встречается, – но здешний поражал цветовой насыщенностью и разнообразием узоров. Отвесные скалы издали напоминали восточные ковры или ткань с арабесками. Темные оттенки красного, лиловые, желтые тона чередовались, оттеняя друг друга, а местами сливались и переплетались в причудливые фантазии. И он бы наверняка замер в восхищении, потрясенный такой красотой, если бы мысли его не были заняты другим – тайной, которую доверил ему Сауд.

26

Кирш всю ночь разыскивал Харлапа в спящих кварталах Иерусалима. Где можно было проехать – ехал на мотоцикле, а там, где улицы были закрыты для транспорта по случаю шабата, шел пешком. Обратиться за помощью было не к кому. Он не знал теперь, кому можно доверять. У Харлапа могли быть сообщники. Кирш понимал, что зря старается – Харлап наверняка отсиживается где-нибудь в запертой комнате с закрытыми ставнями. Но все равно продолжал поиски, как будто раскрыть это преступление, а вместе с этим разрешить и куда более сложную личную дилемму, можно было лишь в движении. Он всегда так поступал в тяжелые моменты – взять хотя бы его бегство в Палестину: это было бегство от Наоми, которая была бесконечно мила и заслуживала лучшего, но он ее не любил, а еще – бегство от невыносимой скорби, накрывшей семью после смерти брата. Маркус как-то вечером, когда ложились спать, спрятался под кроватью, загородившись простыней. Кирш, которому было тогда года четыре, сидел на кровати и болтал ногами, и Маркус схватил его за щиколотки. Кирш завизжал и накинулся на брата с кулаками. Брат сначала смеялся, потом сказал примирительно: «Не реви. Давай лучше поиграем во что-нибудь». Стеклянные шарики катились по ковру и звонко стукались друг о друга. Два милых еврейских мальчика. Так однажды назвала их тетя Фанни. «Милый еврейский мальчик» – «Сам такой» – поддразнивали они друг друга, тыкая пальцем в бок. Только ли это? Неужели это все, что могли они сказать о своей еврейской жизни? А Палестина? Вот уж о чем Маркус меньше всего думал. Последние его слова: «Дорогой Бобби, мы снова в окопах, и хоть ужасно хочется спать, спешу ответить на твое письмо, пока есть возможность. По счастью, я разжился свечным огарком. Спасибо огромное за книгу и шоколад. Все это я поглотил с равным удовольствием. Через день-другой пошлю тебе свою нормальную фотографию». И это все.

Кирш ехал наугад – если он сейчас и занимался расследованием, то только в закоулках собственной души, – по узким улочкам и дворам Меа Шеарим. Ночь была жаркой, запах сточных канав напомнил ему о луже возле дома Баркера в Вади-аль-Джоз. Здесь же домишки лепились один над другим – этакая польская деревня, чудом переместившаяся на Ближний Восток: красные крыши, узкие двери, протянутые всюду бельевые веревки. В нескольких окнах еще мерцали свечки шабата, хотя в большинстве домов они давно уже догорели. Вообще что общего, удивлялся Кирш, у него с этими евреями и их убогим бытом? Ответ: ничего – и всё. Хотя почему так, он затруднился бы объяснить.

Оставив позади кварталы набожных бедняков, он ехал по Яффской дороге. Здесь только в редакции «Палестинского еженедельника» еще светились окна, дальше опять темнота – вплоть до Нешерской автостанции, где всю ночь снуют такси и – как ни в чем не бывало, несмотря на все попытки Росса запретить их ремесло в Священном городе, – собираются местные проститутки.

Когда он наконец вернулся домой, ночное небо по краям уже светлело, на черно-синем горизонте проступали розовые полоски. Кирш, не раздеваясь, рухнул на узкую кровать. Через несколько часов проснулся, весь в поту, с одной панической мыслью (где же эти чертовы часы?), что пропустил назначенную встречу, ведь они с Джойс договорились встретиться в десять и съездить в Кремисан. Комната была залита слепящим светом, иссиня-белым, как туго накрахмаленная простыня, и жара стояла такая, как будто сейчас середина дня, разгар сиесты. Наконец нашлись часы – завалились под кровать, ремешок порвался. Было только полдесятого. Если поторопиться, он еще успеет. Сорвал с себя мятую униформу, плеснул в лицо водой. Бриться некогда. Натянул старые шорты-хаки, сверху – наименее мятую из двух белых рубашек.

Кирш на полной скорости мчал по пыльным и пустынным в шабат улицам. В Северный Тальпиот прибыл вовремя – светофор в городе был только один (Кирш присутствовал на его торжественном открытии), а повозок и осликов, из-за которых обычно возникали пробки, на улицах в субботу заметно поубавилось. У коттеджа Блумбергов прислонил мотоцикл к дереву и, хотя по такой жаре следовало бы идти не спеша, бегом кинулся к дому. Он уже представлял – на самом деле эта мысль не покидала его с момента пробуждения, – как подхватит Джойс на руки и закружится вместе с ней… Но его ждало разочарование. Джойс приколола к двери записку, накорябав крупными, наспех, буквами: «Роберт, не дождалась тебя, поехала с Питером Фрумкиным. Будь умницей, подъезжай тоже – увидимся».

Соколы в Кремисане – первая пара за бог знает сколько лет, так говорили, – свили гнездо на одной из сосен позади монастыря. А для города, где только один светофор, их появление стало «событием». И теперь все, кто мало-мальски интересуется птицами, орнитологи любители и просто любопытствующие, толпились перед высокой оградой, специально по этому случаю сооруженной монахами: дальше нельзя было заходить. Среди собравшихся было много британских военнослужащих, но не только они. Пробираясь в толпе, Кирш заметил Обри Харрисона – тот, в неизменном белом костюме, непринужденно беседовал с Бентвичами и Макклелланами, были и другие, знакомые Киршу по вечеринкам у Росса. Англичане вели себя непринужденно, даже чересчур, словно это футбольный матч, а не собрание натуралистов. За морем экспаты быстро усваивали принцип laissez-faire[59]59
  Здесь: «невмешательство» (фр.).


[Закрыть] – социальная система проявляет гибкость, не до крайностей, конечно, но какие-то ограничения, диктуемые рамками приходского или светского общения, ослабевают. А может, это из-за войны: четыре года держали себя в ежовых рукавицах, и теперь можно, так сказать, ослабить шнуровку. Отец Кирша в первый год после смерти Маркуса ни слезинки не проронил, а теперь, судя по письмам матери, плачет беспрерывно.

Несколько военных, опираясь на забор, передавали друг другу полевой бинокль и по очереди наводили его на соколиное гнездо. Чуть позади, в довольно плотной толпе евреев, под полосатым зонтиком Кирш увидел профессора Бена Дова – историка, который задавал тон в Еврейском университете со дня открытия. Он о чем-то оживленно беседовал с двумя известными учеными, своими будущими коллегами, и, если Кирш не ошибся, с Фрумкиным. Но куда же подевалась Джойс? Кирш ее нигде не видел. Рядом с ним местные арабские ребятишки соорудили простенький телескоп и глядели в него, растянувшись на земле – меж двух семей, расположившихся на пикник и заставивших все вокруг рядами пустых и початых бутылок. Местные монахи делают довольно приличное и на самом деле недооцененное красное вино, и в этот день торговля шла бойко. Тем временем влюбленные птицы, безразличные к человеческим ожиданиям, не собирались демонстрировать себя в полете.

Кирш, обойдя мальчишек, направился к Фрумкину.

– А, капитан, рад вас видеть, – сказал тот весело, прерывая беседу. И первый пожал ему руку.

Бен Дов особой радости не выказал. Кирш, расхристанный, небритый, с красными от недосыпа глазами, понимал, что впечатление производит не самое приятное. Кроме того, влиятельные сионисты, будь то ученые или политики, или и те и другие, редко симпатизируют таким, как он. Для них он враг, и Кирш это знал.

– Ищете Джойси, наверно. Она должна быть где-то рядом.

Джойси! Кирш стиснул зубы.

Фрумкин обернулся, глядя поверх голов, что было нетрудно при его росте, и заорал:

– Джойс! Джо-о-йс!

– Не надо. Я сам ее найду, – сказал Кирш.

Но Фрумкин, извинившись перед собеседниками, взял Кирша за локоть и стал подталкивать в сторонку. Кирш резко отстранился.

– Да ладно, – шепнул Фрумкин, – хочу сделать перерыв, с этими типами я чуть не умер от скуки.

– Ваше дело, – буркнул Кирш.

Фрумкин вздохнул.

– Что это? Ревнивый Оберон?[60]60
  У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Перевод М. Лозинского. Так царица фей и эльфов Титания встречает своего супруга Оберона: они в размолвке, и каждый винит другого в неверности.


[Закрыть]

Кирш сделал вид, что не слышал.

Фрумкин все же ухитрился отойти на несколько шагов от поборников еврейской университетской науки и заметил:

– А все деньги, знаете ли. Я сделал некоторые пожертвования в Иерусалимский фонд сэра Джеральда. Ваш шеф, должно быть, пустил слух, и теперь они от меня не отстают. Но, если честно, я здесь снимаю кино и ради этого готов на все. А в отличие от сэра Джерри, эти ребята, – Фрумкин указал на них большим пальцем, – мало что могут предложить по части места для съемок. Так или иначе, задумка с университетом – дохлый номер, в мире и так полным-полно умных евреев. А вы что скажете, капитан?

Кирш сказал бы прежде всего о том, что в обществе евреев из других стран, особенно американских евреев, он неизменно чувствует себя англичанином до мозга костей. Настолько, что, слушая Фрумкина, он сдерживается изо всех сил, потому что некий внутренний голос, даже не его собственный, а какой-то снобски аристократичный, так и рвется наружу. «Боже, что за галиматья!» – сказал бы этот голос, дай ему волю. Но, к счастью, Кирш ему воли не дал – и ничего не сказал.

Явилась Джойс. На ней было летнее платье с короткими рукавами, которое выгодно подчеркивало золотистый тон загорелых рук и лица, резко контрастирующий с белизной волос. Вместо приветствия она расцеловала Кирша в обе щеки.

– Вид у тебя как после бурной ночи, Роберт.

– Горячая амазонка? – улыбнулся Фрумкин и добавил: – Да, ночи здесь жаркие бывают.

– Я хотел бы с тобой поговорить, – робко сказал Кирш: в ее присутствии вся его уверенность опять куда-то улетучилась.

– Ну так говори.

– Ага, пора мне уходить, – сказал Фрумкин со смехом. – В любом случае на птиц я уже насмотрелся. – И повернулся к Джойс: – Завтра увидимся?

Джойс даже ухом не повела. Кирш не знал, чему это приписать: то ли не хотела показывать, что у нее с Фрумкиным какие-то дела, а может, не хотела говорить об этих делах при Кирше.

– Ладно, подумайте об этом, – сказал Фрумкин. – Подумайте.

– Постойте, не уходите, – остановил его Кирш. – Я бы хотел у вас кое-что спросить.

– Валяйте.

– Мой подчиненный, сержант Харлап, должен был дежурить на прошлой неделе во время съемок в Старом городе, но вы сказали ему, что его услуги не понадобятся. Это правда?

– Неправда. Я попросил его поехать с нами в Хайфу. Он так ловко отгонял от нас зевак в Старом городе, что я подумал: в Хайфе такой человек нам очень нужен. Только не говорите мне, что он у вас не отпросился! – Фрумкин произносил все это шутливо, потом сделал строгое лицо: – Послушайте, Роберт, я прошу прощения. Я виноват. Я предложил ему больше, чем он, вероятно, заработает за полгода у вас на службе. Но я велел ему сначала спросить у вас.

– Так он был с вами всю неделю?

– Все семь ужасных дней.

Кирш обернулся к Джойс:

– А ты его видела?

– Эй, что за?.. – вмешался Фрумкин, но Джойс уже кивнула, и он умолк на полуслове. – Послушайте. не будьте к нему слишком строги. У него мать больная и все такое…

– Нет, это вы послушайте. В другой раз я буду очень признателен, если вы обратитесь сначала ко мне, прежде чем подкупать моих подчиненных.

– Подкупать? Да ладно, приятель…

– Я вам не приятель. А вы наглец!

Казалось, еще немного – и дойдет до потасовки. Но потом Фрумкин вдруг поднял руки: сдаюсь, сдаюсь! – и расхохотался.

– Хотите арестовать меня, капитан? Пожалуйста. Но поверьте мне, нехорошо, когда еврейские ребята друг с другом так поступают.

Кирш, с побагровевшим лицом, едва сдерживался. Но все же взял себя в руки.

– Может, вы удивитесь, – сказал он Фрумкину, – но я все время так поступаю.

Фрумкин обернулся к Джойс, которая с досадой следила за их перепалкой.

– Вы знаете, как евреи попали в Англию? – спросил он у нее. – Корабль из России причалил у Лондонских доков. Кто-то встал и крикнул: «Нью-Йорк!» – и все, кто поглупей, сошли на берег.

Джойс даже не улыбнулась. Фрумкин посмотрел на Кирша, тот тоже стоял мрачный.

– На одном корабле, дружище. Ваш народ и мой. На вашем месте я бы не стал задирать нос, – продолжал Фрумкин.

– Мои предки из Голландии, – начал Кирш. – Мы в Англии уже два столетия. – И говоря это, Кирш понял, что смешон.

– А, отлично. Может, ваш прапрапрадед водился с Ротшильдами? Может, в таком случае вы одолжите сэру Джеральду денежек на реставрацию Иерусалима?

Конец этой словесной дуэли потонул в громких криках толпы. Соколы наконец взмыли в воздух и, широко расставив длинные крылья, принялись кружить, нарезая виражи – самец гонялся за самочкой.

– Они трахаются в воздухе, вы не знали? – произнес Фрумкин. И, глядя на Джойс, добавил: – Представьте, как классно.

Кирш и Джойс лежали рядом в комнате Джойс. Джойс, усталая, заснула после любовной битвы. Кирш лежал и смотрел в потолок – перед глазами, как ночные видения, проносились события последних двух недель. Джойс повернулась во сне, уткнулась лицом ему в плечо, положив руку на его узкую грудь. Он притянул ее к себе, вдыхая горьковатый запах ее волос. Он снова хотел ее, но сегодня она была такой неистовой и исступленной, что, несмотря на то, что им было хорошо вместе, у него возникло подозрение: не он должен быть сейчас с ней в постели. Вот почему он медлил, наслаждаясь этим мгновением тихой нежности, даже если она видит себя в объятиях Блумберга или кого-то еще.

Утром они сидели на лужайке на плетеных стульях. Джойс вынесла из дому чайник и тарелку с нарезанным сыром и хлебом. Забавно, подумал Кирщ: впервые за много месяцев он не сам готовит завтрак, а его кормят, и это было приятно. Жара, которую в последние дни принес пустынный ветер, начала спадать, воздух был теплым и свежим. Садик, почти идиллический под чистым голубым небом, был не лишен все же этакой сельской английской неухоженности. На лужайке трава по пояс, в изгороди меж камней торчат непокорные пучки разросшегося иссопа. По краям крыльца – розовые мальвы в жестянках из-под оливкового масла. Впервые Кирш, кажется, понял, почему евреи из разных стран так хотят здесь жить, хотя его догадка – не имевшая отношения ни к политике, ни к гонениям, ни к религии, истории и всему такому, а связанная исключительно с растениями, солнцем, сексом и любовью, – эта его догадка, вероятно, расходится с мнением большинства.

Он поделился с Джойс, но она, как обычно, ответила с присущей ей резкостью:

– Все, что ты назвал, можно сказать и об Италии, и о любой другой средиземноморской стране, где тепло, цветут красивые цветочки и порхают яркие птички. Неужели ты совсем не сочувствуешь сионистам? Я хочу сказать, они ведь не многого просят, учитывая, сколько евреи дали миру – а им за это, добавлю я от себя, даже «спасибо» не сказали.

– Не надо меня учить, я все-таки еврей, не забывай.

– По твоему поведению этого не скажешь.

– А как еврей себя ведет?

– Идет по жизни с гордостью, мне так кажется.

– Ты говоришь о сионистской гордости?

– Хотя бы. Но скажи, что за радость быть англичанином? Хотя, конечно, тебе это нравится, ты же служишь империи.

– Что-то не припомню, чтобы твой супруг размахивал сионистским флагом. И вообще, он же для Росса церкви рисует.

– Заткнись! Марк к этому не имеет никакого отношения. Он просто замечательный художник. Гений на самом деле.

– Художники – исключение, значит? А как насчет твоего приятеля Фрумкина? Он поможет осушать здешние болота?

Джойс, как ему показалось, смутилась было, но ответила вполне спокойно:

– Понятия не имею.

И, словно подтверждая мысли Кирша, что природа намного интереснее политики, над садом пролетел удод – Джойс невольно им залюбовалась. Весь ее запал вдруг выдохся, и она произнесла задумчиво:

– Наверно, лучше мне было поехать с Марком.

Вообще-то, пока у них шел спор о сионизме, Кирш думал совсем о другом. Ему хотелось сказать ей: «Я тебя люблю» – и он уже почти собрался, когда она заговорила. А теперь он словно онемел. Удод метнулся обратно – черкнул черно-белой молнией над высокой травой. Кирш следил за его полетом. И в досаде, из ревности или просто от смущения, ответил:

– Это было невозможно.

– Что ты хочешь сказать? Что он не хотел меня брать с собой? Поверь, я бы сумела его уговорить.

Теперь Кирш оказался перед выбором. Признаться в сговоре с Россом – или воспользоваться отговоркой, которую Джойс невольно ему подсказала. Он мог бы ответить: да, он знал, что Блумберг хотел ехать один. Но что это ему даст? Утратить ее уважение лучше, чем ее потерять.

– Прости, – сказал он.

– Ничего, – ответила она, чуть смягчившись. – Уверена, многие думают, что я хотела ехать, а он мне не разрешил. В любом случае, правда колет им глаза.

Она собрала посуду, отнесла в дом.

Где-то неподалеку зазвонил колокол, приглашая прихожан на воскресную утреню, за ним в отдалении подали голос другие, и вскоре радостный перезвон множества колоколов наполнил всю округу. Кирш вспомнил школьную часовню в Сент-Поле, где он учился в тот год, когда началась война. Киршу и еще одному мальчику – О’Кифу, католику, дозволялось не присутствовать на богослужениях, но Кирш все равно ходил. Он обожал гимны: «Спаситель мой, с Тобою до конца…», и этот, самый любимый, «Паломник». «В любых невзгодах стойким будь, – с жаром пел Кирш, – за Господом пускайся в путь»[61]61
  Гимн, авторство которого приписывают английскому писателю и баптистскому проповеднику XVII в. Джону Беньяну, автору романа «Путь паломника».


[Закрыть]. И никого это, кажется, не удивляло, лишь старший воспитатель Дженкинс порой как-то странно поглядывал на него, а один раз, после того как Кирш допел вместе с другими особенно красивый, положенный на музыку псалом, регент церковного хора Мерлин-Смит, краснолицый валлиец с зычным голосом, остановил его на выходе из церкви: «Вижу, вам нравятся гимны, мистер Кирш? Что ж, их написал ваш народ. Полагаю, вы можете их петь!»