Текст книги "Палестинский роман"

Автор книги: Джонатан Уилсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Джонатан Уилсон
Палестинский роман

Посвящается Шарон

Благодарность

Книги двух авторов оказали мне неоценимую помощь при создании романа: «Дэвид Бомберг» Ричарда Корка (Richard Cork, David Bomberg) и «Под мандатом: Жизнь британцев в Палестине в 1919–1948 гг.» Э. Дж. Шермана (A. J. Sherman, Mandate Days: British Lives in Palestine 1918-48). Им обоим я очень благодарен.

Иерусалим, июнь 1924 года

1

Блумберг вышел из дому, сел на велосипед и поехал по дороге, ведущей из Северного Тальпиота к арабской деревне Абу-Top. Минут через десять остановился и нашел подходящее место – тут отвесную скалу сплошь заливал лунный свет. Ночь выдалась ясная. Он раскрыл этюдник, достал палитру. Еще в Лондоне Джойс, спасибо ей, аккуратно пронумеровала белым все тюбики, чтобы он мог работать не прерываясь даже в сумерках. Он разлюбил ее, как ни горько в этом признаться. Отдалился от жены – стыдно сказать почему, ведь в его возрасте смерть матери вроде не должна стать таким потрясением. Но для него стала. Поздняя ночь в лондонской больнице, иссиня-черный саван неба в исчерченном дождевыми каплями окне за ее кроватью, и мама, внезапно очнувшись, впервые за долгие недели узнала его. «Я тебя никогда не забуду», – сказала она. Но, естественно, все вышло как раз наоборот. Это Блумбергу никогда ее не забыть: для иммигрантского мальчика мать была единственной защитой и опорой, надежная, как корабль, в парусах ее широких юбок можно было укрыться, вцепившись, зарывшись лицом, прижавшись к ее ноге. Он тяжело переживал утрату, Джойс в те дни, как могла, старалась его поддержать, но ее сочувствие его убивало. Своей заботой она лишь подчеркивала его бесчувственность. Он внутренне отгородился от нее, ушел с головой в мир теней. И мать была не единственной в этом призрачном мире. Ее смерть высвободила сонм других. Уже шесть лет как отгремела война, но стоило ему задуматься или замечтаться, и тотчас перед ним, как призрак Банко, являлись погибшие друзья, изувеченные, в крови: Джейкоб Розен – вместо лица рваная рана, затянутая белесой слизью, Гидеон Шиф – все та же обаятельная улыбка, уцелевшая, в отличие от тела.

Блумберг окинул взглядом террасные склоны, плавными волнами уходящие к Силоаму и дальше – к Масличной горе, установил мольберт, закрепил холст. Но прежде чем писать маслом, нужно было, как всегда, подготовить наброски. Он сел на камень, взял блокнот и начал делать зарисовки углем и карандашом. В лунном сиянии кроны олив в долине казались пепельно-серыми, почти белыми.

Через некоторое время послышались шаги – кто-то спускался по козьей тропке чуть выше по склону. Блумберг обернулся. Два араба шли рядом и, судя по жестикуляции, о чем-то оживленно беседовали. Блумберг проводил их взглядом, пока они не скрылись за поворотом горной тропы, и вернулся к работе.

Прошло, наверное, еще минут двадцать, как снова послышался шум – на этот раз на нижней террасе. Блумберг вскочил и стал вглядываться в серую мглу, пытаясь разглядеть что-нибудь между деревьями. Метрах в ста – ста пятидесяти ниже по склону шла какая-то возня, и довольно энергичная, судя по облачку пыли. Наконец он, как ему показалось, разглядел двоих. Дерутся они там, что ли? Или любятся? Блумберг не сказал бы наверняка. В полосе лунного света появился на миг выбеленный узкий силуэт высокого мужчины. Мужчина этот, кто бы он ни был, отряхнулся и сразу же пропал из виду, скрывшись в оливковой роще внизу. Его спутник, должно быть, вскоре последовал за ним, но Блумберг к тому времени вновь с головой ушел в работу и благополучно забыл о той парочке.

Сделав эскизы, он два часа без передышки простоял за мольбертом и закончил лишь поздно ночью – нужно было все же сделать перерыв и поспать. Он ехал на велосипеде мимо недостроенных домов, одна рука на руле, в другой – небольшой холст с только что написанной картиной. Под колесами похрустывал гравий.

Крыльцо его дома освещали два самодельных садовых фонаря в стеклянных банках. Когда он вошел, Джойс сидела на матрасе, у ее ног – дорожный сундук, самый объемистый из двух и уже наполовину разобранный. Волосы она заколола гребенкой, надела зимнюю ночную сорочку, одну из тех, что захватила с собой из Англии. Ее друг и учитель Лео Кон предупредил, что ночи в Иерусалиме холодные, даже летом.

Блумберг протянул Джойс ветку жасмина, сорванную с куста у калитки.

– Гость, – сказал он, – непременно должен принести с собой что-нибудь, хоть какой пустяк.

– Ты не совсем гость.

Он поцеловал ее в лоб. Что он ни скажет, все невпопад. Надо ее отпустить.

– Что рисовал? – продолжала Джойс.

– Деревню, деревья.

Джойс сидела, прислонясь к стене, на узкой койке – две кровати предоставил им во временное пользование Обри Харрисон, местный представитель лондонской сионистской организации, которая их сюда и послала. В комнате было еще жарче, чем снаружи. Тонкая струйка пота на шее Джойс доползла до расстегнутого ворота ночной рубашки.

Блумберг аккуратно пристроил холст у стены, красочным слоем внутрь, так что стены касался лишь верхний край. Сбросил сандалии.

– Но чего от меня ждут, – сказал он, – я имею в виду заказ, этого я сделать не смогу.

– Неужели так трудно?

Блумберг достал из заднего кармана официальное письмо:

– «Серия работ на тему „Жизнь в условиях преобразований. Прогресс. Предприимчивость. Развитие“». Иначе говоря, вдохновенные образы еврейских первопроходцев. Пропаганда, одним словом.

– Зато вечерами ты свободен.

– Сомневаюсь.

Она ничего не сказала, но он догадывался, о чем она думает: по ее мнению, его не убудет, если он и поработает на кого-то. А тут, насколько ему было известно, она еще и твердо верила в значимость их дела. Хотя пока сочла за лучшее промолчать. Особенно мило с ее стороны, что она не упомянула о деньгах – о тех шестидесяти фунтах, что выдал ему авансом Палестинский учредительный фонд[1]1
  Палестинский учредительный фонд (Керен ха-Йесод) – организация, собирающая пожертвования для Израиля, действующая в 45 странах и позволяющая перечислять целевые пожертвования разным получателям в Израиле. Фонд был учрежден в 1920 г. на Всемирном сионистском конгрессе в Лондоне. – Здесь и далее примеч. перев.


[Закрыть]. Едва ли хватит на молочные реки с кисельными берегами, которые он ей обещал.

– Чаю? – спросил Блумберг.

– Я бы чего-нибудь другого.

Глотнув бренди из бутылки, стоявшей возле кровати, Джойс привстала, стянула через голову сорочку, бросила ее за спину. Сидела так и ждала – смело, подумал Блумберг, – когда он подойдет к ней из своего угла. Прошло много недель, может, даже месяцев, с тех пор как они в последний раз занимались любовью. Он не шелохнулся, но когда она вновь потянулась за рубашкой, груди ее колыхнулись, и он не устоял. В три прыжка пересек комнату и схватил ее за руку.

– Если не сейчас, то когда? Разве не так раввины говорят? – Блумберг рассмеялся и принялся целовать ее грудь.

Когда все было позади (она удовольствия не получила, и он это знал), Блумберг встал и развернул к себе картину. Краски еще не высохли. Он подумал, что лунный свет на крышах домов вышел довольно неплохо, но и только. Вспомнил про тех двоих внизу на склоне и сказал Джойс, что специально не стал зарисовывать их, потому что люди ему уже не интересны.

– Мизантроп, – ответила она. – А что они делали?

– Обнимались, а может, ссорились. Трудно сказать, далеко было.

Снаружи – как странно – ветер донес еле уловимый запах скипидара. Блумберг, как был нагишом, вышел в сад. Сделав пару шагов, остановился. Чахлую лужайку перед домом обрамляли кусты, меж них кое-где проглядывал каменный розан[2]2
  Каменный розан – устаревшее название аданника, невысокого кустарника с войлочным опушением.


[Закрыть]. Воздух был напоен ароматом лаванды и – скипидара, волны которого исходили, судя по всему, от рощи мастичных деревьев. Джойс вышла следом.

– Не сказать чтобы райский сад, – она прильнула к нему, обняла сзади за талию, – но обидно будет, если нас выгонят. Мне здесь нравится.

Он высвободился из ее рук, отступил на шаг.

Слабый стон – или молитвенное бормотание? – услышали оба, звук приближался, и кто-то окровавленный проломился сквозь кусты, кинулся к Блумбергу, стиснул его в объятьях и вместе с ним рухнул на землю, придавив своим телом. Джойс закричала – тонко, пронзительно. Блумберг спихнул наконец с себя незнакомца, откатился в сторону. Он тоже кричал, его трясло. Человек, мужчина средних лет в арабской одежде, дернулся раз-другой и затих, его белая джеллаба[3]3
  Джеллаба – традиционная берберская одежда, представляющая собой длинный, с остроконечным капюшоном свободный халат с пышными рукавами, распространенная среди мужчин и женщин арабоязычных стран Средиземноморья.


[Закрыть] была порвана и намокла от крови, как и куфия[4]4
  Куфия – мужской головной платок, популярный в арабских странах.


[Закрыть], которую он прижимал к груди в тщетной попытке остановить кровь, бившую из колотой раны над сердцем. Джойс склонилась над ним, встав на колени в намокшей траве. На нее смотрел невидящим взглядом мертвец с побитым лицом. Она с удивлением заметила, что у него бледная кожа, рыжая борода и завитые пейсы, как у правоверных евреев. Блумберг тоже поднялся и встал рядом с ней. При свете луны видно было, что его лицо, грудь, руки, ноги и поникший пенис – все заляпано кровью.

2

Сауд, высокий для своих лет, несся под гору гигантскими скачками, задыхаясь, спотыкаясь о камни, стараясь держаться в тени деревьев, и вспышки лунного света, выхватывавшие его ненадолго из тьмы, были для него как ружейные залпы. На середине спуска он сделал короткую передышку – спрятавшись в тени за шотландской церковью, порвал на себе окровавленную рубашку, – и снова помчался дальше, бросая на ходу клочья ткани, как беглец в игре «заяц и собаки» – клочки бумаги. Люди ему почти не встречались, лишь под раскидистой кроной белой акации целовалась юная парочка да вдали гарцевали двое полицейских на конях – по счастью, они двигались не к нему, а от него. Добравшись до Старого города, он свернул в лабиринт тесных улочек. Возле чанов с кунжутным маслом на улице Куш его окликнули, а может, ему послышалось. Сауд припустил еще быстрее, хотя легкие чуть не лопались от натуги, и пять минут спустя он уже выходил из Дамасских ворот. В горле у него пересохло, а сердце так громко стучало, что, казалось, еще немного, и он перебудит весь квартал.

Обойдя дом Де Гроота на улице Святого Павла, он поднялся по лестнице и толкнул дверь. Она оказалась заперта, тогда он пролез в приоткрытое окно. Оказавшись в комнате, первым делом кинулся к стоявшему перед диваном столику, освещенному настольной лампой. И вздохнул с облегчением. Кожаный портфель с учебниками – на их форзацах четко выведено его имя – лежал там же на коврике, куда он бросил его, когда, начался урок. Зажав портфель под мышкой, он прошел в кухню, налил себе из кувшина воды. Стакан он взял с собой и потом на бегу шваркнул его о каменную стену, добавив осколков к сору на обочине.

Недалеко от Мусорных ворот Сауд свернул за угол, подхватил веревку и, упираясь ногами в каменные выступы, спустился на дно цистерны. Он стоял по щиколотку в иле, дрожа от холода, вжавшись в стену. Вонь городских улиц сюда не проникала, внизу пахло прохладой и сыростью. Оставалось подождать, когда в суке[5]5
  Сук – рынок в арабских странах.


[Закрыть] соберется народ, тогда он выберется и смешается с толпой.

Облака наверху наползли полукружьем черных гор и загородили луну. Он сел на корточки, закрыл руками лицо. Волосы его слиплись от спекшейся крови и пота. Провел пятерней, разделяя слипшиеся пряди, вытер пальцы об остатки рубашки. Когда вонзился нож, Де Гроот, заливаясь кровью, разомкнул объятья, и он побежал, лавируя меж деревьями, в одну сторону, а Де Гроот, шатаясь, пошел в другую. Сначала он не думал о погоне, но потом услышал позади шум, потом топот, крики и – уже вдалеке – стоны Де Гроота. Но к тому времени, когда, лавируя меж скал и тонких кипарисов, он добежал до церкви, преследователя уже не было ни видно, ни слышно.

Перед самым рассветом женщина с кувшином на боку склонилась над краем цистерны и опустила вниз руку в тщетной надежде коснуться воды. Сауд прикорнул на илистом дне, подложив одну руку под голову вместо подушки, другую вытянув вдоль тела. От ее крика он проснулся в испуге, вскочил и, подхватив портфель, взялся за веревку. Увидев, как со дна к ней лезет нечто серое, облепленное грязью, женщина отпрянула, но Сауд уже выбрался и вновь как безумный мчался по улицам и закрученным каменным лестницам – к построенному губернатором Россом крепостному валу, а за его спиной над арками городских базаров и куполами сквозь тонкие розовые наслоения уже пробивался солнечный свет.

3

Утром в свой день рождения – ему исполнилось двадцать четыре – Роберт Кирш проснулся под открытым небом. Среди ночи влажная жара в комнате стала совсем нестерпимой, поэтому, рискуя привлечь рой москитов, он сбросил волглую простыню и вытащил матрас на балкон. Он сел, потянулся – его окружали кривоватые, с толстыми стеблями герани в узких ящиках. Олива раскинула ветви над его головой, а в трещинах на стене росли крошечные розовые цикламены. Как повезло, что ему досталось такое жилье, прямо в центре города.

У Кирша болела голова. Ночь он провел ужасно, наедине с бутылкой арака. Письмо от Наоми все еще лежало на столе в кухне, он читал и перечитывал его, отхлебывая спиртное. Милое письмецо обо всяких пустяках – теннис с Тони, чай в саду с Колином, младший братец залез на грушевое дерево и сломал сук, и лишь в последнем абзаце настоящая новость: она помолвлена уже не с ним, а с Джереми Г'олдторпом, долой старое, да здравствует новое. «С днем рождения!» – так оно заканчивалось.

Но чего еще он ожидал? Нельзя же одновременно сохранять любовь (особенно на расстоянии) и независимость: никто не просил его ехать в Иерусалим и становиться полицейским, он и сам не знал, почему попросился на эту должность – может, хотелось приключений, хотелось повидать что-нибудь помимо Англии, чтобы было о чем вспомнить, когда остепенится.

Он, не одеваясь, вошел в крохотную кухню – выгороженный угол в квартире из одной комнаты, – и приготовил себе завтрак: хлеб, маслины, козий сыр, чашка чая. Еще раз пробежал письмо глазами, потом скомкал его и бросил на пол. Пора двигаться вперед. Есть милая бухарская девушка, которая работает в бакалейной лавке на углу и каждый день ставит свой велосипед у стены напротив его калитки, есть молодая женщина, которую он видел на «Поло граундс»[6]6
  «Поло граундс» – стадион для поло, конной командной игры с мячом и клюшками.


[Закрыть] в Тальпиоте, она так соблазнительно прильнула к шее своего коня, или американка, спросившая у него дорогу, когда он переходил улицу напротив почтового отделения, постарше его, лет тридцати, наверно, но с рано поседевшими, почти белыми волосами и с таким милым, открытым лицом. «Первый день в городе», – сказала она. Он бы с удовольствием поболтал с ней, но тут со своего мостика им засвистел регулировщик, размахивая руками в белых перчатках, как безумный мим.

Кирш натянул шорты и вышел с чаем на балкон. Небо, молочно-белое, когда он проснулся, постепенно наливалось бирюзой. Вдали над отелем «Царь Давид» плыл цеппелин, парашютики с почтой плавно оседали вниз – точь-в-точь пушинки одуванчика. Двадцать пять шиллингов тому, кто найдет невостребованную и неповрежденную бандероль. Он сам написал это объявление и распорядился распространить листовки в городе и по всей провинции Иудея. Главным здесь, разумеется, было «неповрежденную». Не так давно, в марте, некое международное отправление сугубо конфиденциального содержания по ошибке попало не в те руки.

Был воскресный день. А не махнуть ли в Иерихон, например, или в Хеврон? – подумал Кирш. Пригласить с собой кого-нибудь, угостить мороженым. Та американка, простившись с ним, направилась в сторону муниципалитета. Положим, она там задержалась – вдруг снова покажется? Нужно сделать что-нибудь, пусть в день рождения будет хотя бы видимость цели.

Когда зазвонил телефон, Кирш застегивал пряжку ремня. Послушал с минуту.

– Бог ты мой, – сказал он. – Сейчас буду.

Кирш сидел за письменным столом Де Гроота, – стол был широкий, из светлого ореха, и весь завален книгами, научными журналами, газетами и множеством исписанных листков. Трудно сказать, успел ли здесь кто-то порыться или это бардак, свидетельствующий о хаотичном складе ума. Окно прямо перед Киршем выходило на южную сторону, на улицу Святого Павла. У местных евреев был обычный рабочий день: крики уличных разносчиков мешались с ревом ослов и – изредка – гудками автомобильных клаксонов. Тело Де Гроота перенесли в городской морг, и его почти сразу опознал один из тамошних работников, еврей-ортодокс из квартала Меа Шеарим. Покойный был известен там как стойкий ревнитель веры.

Кирш открыл записную книжку в кожаном переплете: под заголовком «Kussen»[7]7
  «Целовать» (нем.).


[Закрыть] – строчки из витиеватых букв в столбик. Кирш попытался прочесть пару строк: «het voorjaarbuiten is altijd zoel»[8]8
  «По весне всегда я болен» (нидерл.).


[Закрыть], но сдался. Он учил немецкий в школе, но это была какая-то китайская грамота, вернее, как он вскоре сообразил, голландская. Он принялся методично просматривать все бумаги, особенно внимательно изучая те, что на английском. Позади него, в комнатушке с белеными стенами, два сержанта, Харлап и Пелед, вытряхивали содержимое из гардероба.

Закончив с тем, что было на столе, Кирш перешел к ящикам. В одном он обнаружил коричневый бархатный мешочек с молитвенной шалью покойного, в другом – мешочек поменьше, с вышитыми золотой нитью еврейскими буквами, в нем Де Гроот хранил филактерии. Узкий выдвижной ящик по центру столешницы был заперт на замок. Кирш подозвал Харлапа, и через пару минут сержант взломал его. Внутри оказалась папка, а в ней – небольшая стопка писем, вернее, машинописных копий, оригиналы которых ушли в Лондон. Де Гроот собирался уехать, и день отъезда, дата которого уже дважды переносилась, намечался в начале следующей недели. Ничего особенного эта информация вроде бы не представляла, если бы не одно обстоятельство: адрес всей корреспонденции Де Гроота, кроме одного письма, был небезызвестный: Даунинг-стрит, 10, резиденция премьер-министра Рамсея Макдональда[9]9
  Джеймс Рамсей Макдональд (1866–1937) – премьер-министр Великобритании в 1924 и 1929–1931 гг.


[Закрыть]. И на единственном письме значился адресат не менее высокого ранга: сэр Майлз Давернпорт, Министерство по делам колоний на Пэлл-Мэлл.

Кирш захлопнул папку и встал:

– Ну что, можем уходить?

Харлап и Пелед, проверив карманы черных костюмов Де Гроота, теперь упихивали одежду обратно в гардероб.

– Нашли что-нибудь? – поинтересовался Харлап, глядя на папку в руке Кирша.

– Ничего особенного. Бедняга готовился в отпуск. Взял билет до Рима на «Ситмар», собирался отплыть из Хайфы в конце месяца.

Кирш запер за собой дверь. Трое мужчин спустились по узкой гулкой лестнице и вышли на улицу.

4

Бриггс просунул голову в кабинет Росса:

– Он здесь.

– Кто?

– Художник.

Росс махнул рукой: заходите.

– Как выглядит, нормально?

– Богемно, даже чересчур. В берете. И, это…

– Что такое?

– Ну, сами знаете. – Бриггс поднес руку к лицу и описал в воздухе кривую, обозначавшую, судя по всему, длинный крючковатый нос.

– Вот этого не надо.

– Прошу прошения, сэр.

– Ладно, пригласите господина Блумберга.

Росс выбрал из трех лежащих на бюваре печатей одну. Припечатал очередной документ меткой «КАНЦЕЛЯРИЯ ГУБЕРНАТОРА», затем, когда вошел Блумберг, встал и, обойдя стол, шагнул ему навстречу:

– Как я рад, что вы смогли прийти.

Мужчины обменялись рукопожатиями.

– Я получил письмо от Тедди Марша. Я так понимаю, вы надолго сюда? На год?

– Может, дольше.

– Отлично, у нас будет время поближе познакомиться.

На стене за письменным столом Росса висела фотография Алленби[10]10
  Эдмунд Генри Хинмен Алленби (1861–1936) – английский фельдмаршал. Во время Первой мировой войны с июля 1917 г. командовал войсками Антанты в Египте и Палестине, в том же году под его началом англичане взяли Иерусалим. Алленби со своими офицерами не въехал в Иерусалим, а вошел пешком, отдавая дань уважения Священному городу. Имя Алленби носят названия улиц во многих городах Израиля; его именем назван и один из мостов через реку Иордан.


[Закрыть], входящего в Иерусалим, карта города и несколько довольно посредственных карандашных этюдов в деревянных рамах. Блумберг узнал Купол скалы[11]11
  Купол скалы – исламское святилище на Храмовой горе в Иерусалиме рядом с мечетью Аль-Акса.


[Закрыть] и Церковь всех наций[12]12
  Церковь всех наций – францисканский католический храм. Построен в 1924 г. в Гефсиманском саду на том месте, где, согласно преданию, Иисус Христос совершил Моление о чаше.


[Закрыть], что в начале Гефсиманского сада.

Росс перехватил его взгляд.

– Сам знаю, что не очень. К сожалению, у меня нет вашего таланта. Зато есть страсть. Просто рука не поспевает за мыслью.

– Бывают исключения.

Росс усмехнулся:

– Счастливые случайности, хотите сказать? Нет, у меня все несчастливые. Но прошу вас, садитесь.

Росс помедлил с минуту, взял сигарету из серебряного портсигара. Протянул портсигар Блумбергу, но тот отказался.

– Надо же, как встретила вас Святая Земля! Объятьями мертвеца.

Блумберг натужно улыбнулся. Слишком живо было все в памяти: кольцо слабеющих рук, окровавленный торс, прижатый к его голой груди.

– Как жена себя чувствует? Для нее это было, вероятно, жуткое потрясение. Ужас. Даже представить не могу.

– Мне кажется, я больше испугался.

– Неужели?

– У вас есть какие-нибудь догадки, кто…

– Вы имеете в виду жертву или убийцу?

– Обоих вообще-то.

– Убитый, боюсь, человек довольно известный. Якоб де Гроот. Голландский еврей. Приехал в Палестину как журналист, симпатии всецело на стороне сионистов, но, как это часто бывает, а здесь даже чаще, чем можно предположить – жизнь в Иерусалиме его здорово изменила. В последние годы он восхвалял ультраортодоксов. Этих, знаете, в черных шляпах. Они, как вы, наверное, слышали, не слишком одобряют идею еврейского государства: для них это осквернение святой земли, священного языка и так далее. Но Де Гроот был относительно безобидный – поэт, знаете ли, причем довольно известный у себя в Голландии. Правда, я не читал его стихов. – Росс покачал головой. – Бедняга! И все-таки странный случай – арабская одежда и все такое. Хоть мы и не нашли при нем бумажника, вот вам мотив, полагаю. А что касается того, кто его убил, пока никаких идей. Думали, может, вы нам поможете. Расследование ведет капитан Кирш. Вы с ним еще встретитесь. Он…

Росс чуть было не добавил «один из ваших», но вовремя сдержался. Кирш не был похож на еврея и вел себя не как еврей. Вообще-то он ходил в ту же школу, что и племянник Росса, вот только мать его, поговаривали… или отец? Должно быть, все же отец, иначе откуда фамилия. Впрочем, какое это имеет значение?

– …Очень способный, – договорил Росс, но вышло неловко, он сам это понимал. И зачастил, пытаясь скрыть смущение: – Кирш молод, но быстро поднялся. Предпочел вместо Оксбриджа приехать сюда. Он с нами чуть не с тех самых пор, как ввели Гражданскую администрацию. Два года по меньшей мере. Если что-то срочное, он докладывает непосредственно мне. Лучшего работника в полиции не найти. Если кто и может выследить убийцу, так это он.

Но Блумберг отвлекся: за окном послышался крик уличного разносчика. Художник смотрел теперь мимо Росса, на окно за его спиной, где маячили редкие верхушки деревьев.

Росс взял со стола два листка бумаги и помахал одним из них – это была листовка из Уайтчепелской[13]13
  Уайтчепел – исторический район Лондона.


[Закрыть] галереи.

– Выставка, которую вы организовали в прошлом году.

– На Тедди Марша она произвела сильное впечатление. Только еврейские художники, правильно я понимаю? – Росс принялся зачитывать фамилии: —Липшиц, Модильяни, Паскин…[14]14
  Жак Липшиц (1891–1973) – французский и американский скульптор; Жюль Паскин (псевдоним Юлиуса Мордехая Пинкуса, 1885–1930) – живописец и график Парижской школы.


[Закрыть] и вы.

Блумберг был почти уверен, что Россу эти имена незнакомы. Оно и понятно, зачем они ему?

Росс взял другой листок.

– А здесь Тедди пишет, – Рос провел пальцем по странице, отыскивая нужное место в письме, – что Тейт[15]15
  Генри Тейт – основатель художественного музея в Лондоне (галереи Тейта), самого крупного в мире собрания английского искусства XVI–XX вв.


[Закрыть] приобрел одну из ваших картин.

– Увы, всего лишь рисунок.

– Но даже если так, все равно. Вы в достойной компании.

Блумберг кивнул. Росс, похоже, не имел ни малейшего представления о его манере и уж точно не знал, как пошатнулась репутация Блумберга за последний год. Его февральская выставка – своего рода эксперимент – оказалась провальной. В прессе сплошные нападки и насмешки, продать удалось всего одну работу, что едва покрыло затраты на материалы, а потом – надо же сделать такую глупость – он согласился на серию бесед в галерее, а газетчики только того и ждали. Он запомнил ту разгромную статью слово в слово: «ХУДОЖНИК ОБЪЯСНЯЕТ СМЫСЛ СВОИХ КАРТИН: Марк Блумберг, в настоящее время примкнувший к кубистам, выставляет свои работы в галерее Рэнсома, где раз в неделю излагает посетителям свои теории – вот бы его примеру последовали другие кубисты, футуристы и прочие искажисты, особенно иностранные. Тогда мы начнем понимать их картины, а может, и нет».

– Что ж, – сказал Росс и принялся рассеянно перекладывать предметы на столе. – Я рад, что мы познакомились. Если я могу вам чем-то помочь – обращайтесь без стеснения. А Кирш тем временем вплотную займется… этим досадным ограблением, этим убийством…

Росс умолк. Казалось, он хочет о чем-то спросить, но не решается. Блумберг удивился, заметив волнение собеседника, но через минуту губернатор, похоже, собрался с духом.

– Послушайте, старина, – продолжал он. – Не знаю, известно ли вам, но я все это время… как бы это сказать, чтобы вы не сочли за хвастовство… не только я, и другие, конечно, занимаемся восстановлением города. Есть у нас небольшое общество, вернее, на самом деле не такое уж маленькое, общество «За Иерусалим»[16]16
  «За Иерусалим» – благотворительное общество. Основано в 1918 г. военным губернатором Иерусалима Рональдом Сторрсом и архитектором Чарльзом Робертом Эшби. Целью общества была «охрана и обустройство достопримечательностей Иерусалима и окрестностей». Членами правления общества были арабский мэр Иерусалима, великий муфтий, патриархи православной, католической и армяно-грегорианской церквей, англиканский епископ, главный раввин и президент Еврейского агентства.


[Закрыть] с отделениями повсюду – в Лондоне, Нью-Йорке, в Чикаго. У нас очень бережный подход: больше никакой штукатурки, никакого рифленого железа внутри городских стен, и больше ничего не сносить. Мы заново облицевали оголившиеся участки Купола скалы – вот какие вещи мы делаем. Пригласили гончаров из Мутахии, которые до сих пор работают по старинке, построили для них небольшую гончарную мастерскую, нашли печи для обжига возле аль-Харама[17]17
  Аль-Харам аш-Шариф (арабск.), или Храмовая гора – обнесенная стенами прямоугольная площадь, возвышающаяся над Старым городом в Иерусалиме. Место, где находился Первый и Второй Иерусалимский храм, а сейчас находится мечеть Аль-Акса и Купол скалы.


[Закрыть] – вскоре после того, как заняли город. Ужасно интересно, и результат стоит того. Так вот я и подумал, конечно, может быть, вы вовсе не заинтересуетесь, но, может, если время позволит, не могли бы вы, отвлекшись от других работ, запечатлеть кое-какие места, здания, Муристан[18]18
  Муристан – комплекс улиц и магазинов в Христианском квартале Старого города в Иерусалиме. На этом месте находился первый госпиталь рыцарей-иоаннитов.


[Закрыть], к примеру. Естественно, вам заплатят…

Чувствуя, что пересек невидимую грань, Росс замолк.

– Вообще-то я такими вещами не занимаюсь.

– Нет-нет, конечно нет, вы человек известный, это была просто мысль. Что ж, очень приятно было познакомиться с вами, и если вы передумаете… – Росс покраснел.

Блумберг вышел из канцелярии и, спустившись по лестнице, обнаружил, что его поджидает желтовато-коричневый «бентли» с правительственной эмблемой.

– Сэр Джеральд просил отвезти вас куда скажете, сэр.

Блумберг откинулся на спинку широкого кожаного сиденья. Странно, с тех пор, как приехал в Палестину, он работает только в реалистической манере. Что-то заставило его прийти его к этой, как он считал, старомодной и непривычной для него манере. Публичная порка на страницах лондонских газет? Или что-то другое? Заполоняющий все белый свет? Он и сам не знал. И все же Росс странный какой-то, похоже, искусство его интересует больше, чем убийство.

– Так куда едем, сэр?

Блумберг назвал шоферу свой адрес, но потом передумал и попросил отвезти его в Старый город.