Текст книги "Палестинский роман"

Автор книги: Джонатан Уилсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

8

В первый час после рассвета на крыше было еще холодно. Блумберг предусмотрительно надел вельветовые брюки и толстый вязаный свитер, верно прослуживший ему не одну лондонскую зиму. Голову прикрыл широкополой соломенной шляпой. Джойс говорила, что он в ней похож на гаучо. По просьбе Росса кто-то из прислуги соорудил для Блумберга навес – три занавески и полог: когда поднимался ветер, он надувался и хлопал, как корабельный парус. Еще накануне Блумберг начал размечать полотно углем: как только утреннее солнце встало из-за холмов, весь город был перед ним как на ладони. Такие вещи он мог делать с закрытыми глазами – и, наверное, так было бы даже лучше. Это же за деньги. Но нет. Он вынужден был признаться себе, что из всех мест, которые приметил, чтобы потом запечатлеть – ради чего его сюда и послали, – эти крыши больше всего пришлись ему по душе. Блумберга не вдохновили ни рабочая ферма, ни девчонки в уродливых черных шароварах, ни монотонный труд каменотесов, который ему велено было запечатлеть, он ненавидел жару и собственное бесчувствие. А если говорить о «настоящей» живописи – так ее попросту не было. К ночи он вконец выматывался. Падал на постель, закрывал глаза и притворялся, что спит. Однажды Джойс прилегла рядом и принялась гладить, пытаясь возбудить, но краткая попытка близости была такой неудачной, что она отвернулась к стенке. Джойс в нем разочаровалась, хотя иногда кажется, что он ей безразличен. А раз так, то непонятно, почему она все еще с ним. Может, ждет, когда он сам ее отпустит. Не то чтобы у него не осталось к ней чувств, скорее, ни к кому не осталось. Ни к кому из живых. Любовь похищена смертью: он видит материнские руки, красные от стирки, с распухшими суставами – и глаза Марка, мамочкиного сынка сорока одного года от роду, застилают слезы. Не повезло Джойс.

Определенно в нынешнем расположении духа Блумбергу лучше находиться здесь, над серыми куполами и тесаным камнем, а не в их домике. Росс, возможно, даже не предвидел, какое преимущество для Блумберга – отдалиться, оказаться в месте, где люди так далеко, что едва различимы в пейзаже. Он нарисует этот Священный город для своего покровителя, и, в конце концов, если у него останется время для себя, вернется «настоящая» живопись.

– Чай, сахар, лимон, хлеб, джем? Последний местного приготовления, можете себе представить?

Росс сделал несколько робких шагов, не желая отвлекать художника. Положил поднос прямо на крышу в нескольких шагах от плетеного кресла и поспешно удалился, как будто это Блумберг, а не он здесь губернатор.

Блумберг продолжил работу. Он был бы не прочь сделать передышку, как не возражал и против завтрака, но только лучше Россу этого не показывать. У Росса явно сложилось представление о художнике как о существе возвышенном, и он не станет его разочаровывать, во всяком случае, на этом первом этапе их знакомства, и уж точно не раньше, чем ему заплатят. Когда же, по расчетам Блумберга, Росс должен был дойти уже до середины лестницы, но все еще мог его слышать, он крикнул вслед «спасибо».

Но Росс все еще был на крыше, маячил поодаль, глядя, как на холсте под кистью Блумберга все явственнее проступают очертания города.

– Знаете, когда мы приехали, они чуть не снесли старый сук аль-Каттанин. Изначально это был рынок торговцев хлопком – отсюда и название, разумеется. В архитектурном плане это определенно самый важный крытый рынок во всей Палестине и в Сирии. Совершенно очаровательный. Сохранять – важное дело, не правда ли?

– Смотря что сохранять, – отвечал Блумберг, не отрывая глаз от холста.

– А, так вы уже слышали…

– Слышал что?

– Ну, меня критикуют некоторые. Говорят, я питаю слабость к христианским постройкам.

– А это правда?

– Вовсе нет. Взять хотя бы сук аль-Каттанин. Тогда мы убрали от Яффских ворот эту чудовищную турецкую «юбилейную» башню с часами – и не из религиозных, а из чисто эстетических соображений, это было важно для восстановления облика стен. Некоторые, похоже, думают, что наше общество занимается прозелитизмом, каждый раз, когда мы сдираем какую-нибудь ужасную марсельскую черепицу[24]24
  Керамическая «марсельская» черепица промышленно производилась с середины XIX в. Поставлялась в разные страны, в том числе и в Османскую империю.


[Закрыть] или рифленое железо.

Блумберг отложил кисти и демонстративно отер рукавом пот со лба. Росс верно истолковал это как знак, что ему пора удалиться.

– Ужасно извиняюсь, – сказал он. – Напрасно я вас потревожил. Надо, чтобы вы сами почувствовали. Но не мог остановиться, понимаете ли. Этот город стал моей навязчивой идеей. Думаю, с вами будет то же самое.

Блумберг глядел поверх куполов, башен и шпилей на суровые горы, окаймлявшие горизонт. С тех пор, как он приехал в Иерусалим, его не отпускала лишь одна навязчивая идея: прекратить ту единственную деятельность, от которой он не в силах был отказаться: его работу. «Смерть, – сказал как-то один его лондонский приятель, – самый желанный выход для художника. Это означает, что ему больше не нужно будет писать».

– Оставайтесь здесь сколько хотите, – добавил Росс, – и пожалуйста, Не беспокойтесь о подносе. Наср заберет его.

Блумберг простоял за мольбертом три часа, пока не стало слишком жарко. Вельвет лип к худым ногам, а кисти то и дело выскальзывали из липких от пота пальцев. На часах только девять, а до одиннадцати ему нужно успеть на ферму, пока работники не ушли на обеденный перерыв. Но на самом деле, при поддержке Росса, зачем ему это сионистское задание?

В десять он уже с альбомом на коленях сидел в «Цитадели» – так называлось полюбившееся ему с недавних пор кафе в Старом городе, возле Яффских ворот. Очередь за водой на этот раз была длиннее, чем обычно. Росс рассказал ему, что в последний месяц поливать улицы запрещено и строительные работы фактически прекратились. В американском колониальном отеле вода в кранах только через день. Блумберг смотрел, как очередь мелкими шажками продвигается вперед, женских лиц не видно под платками, лица мужчин – морщинистые, суровые. У каждого за плечом бурдюк. Резервуар возле мечети аль-Акса в километре отсюда, но пускают к нему не каждого. Эти люди в очереди – специальные водоносы, потом они, как молочники, будут разносить воду по всему городу.

К полудню очередь рассосалась, и Блумберг остался в кафе один. Он вспомнил, что уже второй день подряд не пошел на встречу с Робертом Киршем, но его это не слишком беспокоило. Росс, а он понимал, что важнее, об этом позаботится. И в любом случае, что он может добавить к тому, что Джойс уже поведала полицейскому? К драгоценному имени.

Пять ночей Сауд прятался в потаенных местах, в пересохших резервуарах и пустых чанах, подложив под голову кожаный портфель вместо подушки, а днем отсиживался где-нибудь в темном углу церкви или кружил по городу, лишь в сумерках осмеливаясь стянуть с одного прилавка фрукт, с другого хлеб, и наконец вернулся домой. Он пришел еще до рассвета, снял с веревки во дворе чистое белье, затем прокрался внутрь и спрятал портфель под матрас. Любимейшие книги: давно надо было уничтожить их, но он не мог. Он взял свой бурдюк из комнаты, где спали братья, и попытался, не расходуя много воды, отмыть лицо и почерневшие от грязи руки. Закрывая за собой дверь, услышал, как мать ворочается в постели.

Теперь он медленно, по шажку, продвигался вперед вместе с другими водоношами. Лучше всего, решил он, заняться обычным делом, потому что наверняка сейчас полицейские ищут человека, который прячется или испуганно мечется. Главное – никто не успел разглядеть его толком, когда он бежал с холма, в этом он был уверен. Встретив в суке знакомых купцов, он здоровался с ними и шел дальше как ни в чем не бывало, хотя губы едва шевелились, а глаза ломило от недосыпа.

Поравнявшись с вывеской «Липтонский чай и шербет», он заметил двух полицейских, они шли навстречу. Хотел было бежать, но он вовремя спохватился: так он сразу привлечет к себе внимание. Поэтому он сделал глубокий вдох и отвернулся к прилавку, буквально втиснувшись в щель между мешками пряностей, словно рассчитывал стать невидимкой среди кардамона и черного перца, и в какой-то миг, когда его окликнули по имени, таким он себя и ощущал – слово «Сауд» проплыло мимо, адресованное кому-то другому: лавочнику в красном тюрбане или художнику за столиком в кафе, а может, впиталось в камни, смешалось с синим маревом под сводами базара.

9

Кирш не был в синагоге с тех пор, как отмечал собственную бар мицву – а это было в Бейсуотерской синагоге одиннадцать лет назад. Отец, присутствовавший на церемонии из уважения к его матери и ее родне, всю службу то и дело отпускал шуточки и продолжал в том же духе, даже когда они потом пошли гулять в Риджентс-парк. И вот Кирш в Иерусалиме: ходит в Священный город по сто раз на дню и при этом ни разу не переступил священного для евреев порога. Он довольно много повидал христианских храмов и мечетей, когда сопровождал Росса: делал вид, что с интересом слушает рассказы начальника о притолоках времен крестоносцев в Храме Гроба Господня или о потрясающих арабесках в росписи на аль-Хараме. Сейчас ему пришло в голову, что, стараясь держаться подальше от храмов, он слишком упорно пытается продемонстрировать свою непредвзятость. Он не бог весть какой еврей, но для всех остальных здесь его религиозная принадлежность – чисто формальная, как он сам считал – стала, похоже, его отличительной чертой.

Комната, в которую он сейчас вошел, внешне похожая на маленький сырой винный погреб – да и чувствуешь в ней себя как в погребе, – могла вместить человек двадцать молящихся, не более. Тонкая занавесь выгораживала тесный, душный уголок для женщин. Из этого сырого угла жены и дочери прихожан могли слышать, но не видеть, что делают их мужчины. Молельню освещало одно-единственное окно, да еще через отверстия в потолке тянулись тонкие-претонкие лучики.

Раввин Зонненфельд сидел перед ковчегом – здесь он представлял собой простой деревянный ящик, обернутый черным бархатом. Позади него к стене был приставлен черный мраморный столик с филактериями, молитвенными шалями и молитвенниками. А выше на импровизированной вешалке, состоящей из трех рядов деревянных колышков, висел единственный в настоящий момент черный сюртук и шляпа.

Как только Кирш подошел ближе, Зонненфельд постучал пальцем по голове, и Кирш, снявший было шляпу, перейдя из солнцепека в тень, поспешно надел ее снова. Кирш огляделся, нашел свободный стул и придвинул его к раввину.

– Прошу прощения, что отвлекаю вас.

Раввин покачал головой:

– Дело это не трудное для вас, капитан Кирш. Потомки Иакова перенимают тактику Исава[25]25
  Согласно книге Бытие, Исав продал свое первородство брату-близнецу Иакову. В сказаниях об Исаве отразилась напряженность отношений между сынами Израиля (Иакова) и Исава (Эдома). В Средние века эта метафорика распространилась в еврейской традиции на христианские государства, преследовавшие евреев.


[Закрыть]. Что будет действительно трудно, так это рассказать правду и заставить власти действовать соответственно.

– Простите, я не совсем понял.

– А вы как думаете? Яаков де Гроот – удивительный человек, на случай, если вы не знали. Блестящий оратор, выступавший от нашего имени. Наши враги хотели, чтобы он был нем как могила, и теперь он умолк.

– Враги?

– А вы как думаете? Убийцы эти. Видите теперь, как низко они пали? Сколько раз я говорил своим прихожанам: «Сионистская община есть зло, бегите ее». И вам то же советую.

– Тогда должен сообщить вам одну новость. По информации, полученной от одного из наших свидетелей, мы взяли под стражу группу молодых людей.

– Хорошо.

– Молодых арабов.

Раввин воздел руки в отчаянии – этот жест Кирш помнил с детства: так отец, передразнивая, изображал лондонских ультраортодоксов.

– Тогда вы совершили большую ошибку.

– Нам так не кажется.

Подвешенная к потолку керосиновая лампа – символ вечного огня – вспыхнула тускло-красным огоньком. За занавеской послышался шорох – появилась женщина в платке и принялась заметать к порогу мусор. Кирш вспомнил, как стоял рядом с отцом в Кентерберийском соборе – они сделали там остановку как-то летом по дороге на южное побережье. «Посмотри вокруг, – сказал ему отец: закинув голову, он смотрел на сводчатый потолок. – Это просто чудо, что лишь немногие из нас крестились. Не понимаю, как сам я устоял». Такие вещи он говорил обычно, чтобы поддразнить жену. И все же в этой аскетичной синагоге, с ее почти пещерными сводами, Кирш понял, что имел в виду его отец.

– Назовите причину, – продолжал раввин. – Объясните мне, зачем арабскому мальчику было делать такое. Вы думаете, молодые арабы убивают еврея, просто потому, что им так захотелось?

– Одежда. Я думал, может, вы объясните про одежду?

Зонненфельд пожал плечами:

– Я уже назвал вам убийц. Вы что, хотите, чтобы я делал за вас вашу работу?

– Нет, но не могли бы вы поподробней рассказать о врагах Де Гроота?

Не говоря ни слова, раввин посмотрел на Кирша в упор. Где-то снаружи звякнул велосипедный звонок, скрипнули шины, послышалась отдаленная перебранка.

– Господин Де Гроот молился здесь вечером в прошлую пятницу?

– Вы это и без меня знаете, зачем спрашивать?

– А потом он пошел домой?

– Спросите у женщины.

– У женщины?

Раввин поднялся. Он оказался более высоким, чем предполагал Кирш, всего на два-три сантиметра ниже его. Зонненфельд снял шляпу с вешалки и направился к выходу из синагоги, что-то крикнув на идише женщине, подметавшей комнату позади. Кирш придержал раввина за рукав.

– Бывают порывы, которые не у каждого хватает сил контролировать, капитан Кирш, и среди нас такие люди есть, например Яаков, который стремился делать добро.

– Где мне найти ее?

– Не среди нас.

Но Кирш не отступал:

– Сядьте, ребе.

Раввин поглядел на руку Кирша, надеясь, что тот поймет всю неуместность своего жеста. Кирш отпустил его, потом достал из кармана карандаш и блокнот. Протянул раввину:

– Имя и адрес, пожалуйста.

Раввин, вздохнув, прошествовал обратно к своей скамейке. И написал в блокноте одно-единственное слово:

– Это все, что мне известно.

Кирш глянул на бумажку:

– А адрес?

– Там спросите, – и Зонненфельд приписал еще пару слов.

– Благодарю вас, – Кирш пытался говорить как полицейский и в то же время примирительно.

Раввин Зонненфельд взглянул на него:

– Капитан Кирш, британец и еврей, интересное сочетание.

– Не думаю, что большинство людей воспринимают это так.

– Тогда как?

– Ну, скорее уж как подозрительное сочетание. – Он вспомнил о Джойс, как она обвинила его, что он якобы «не на той стороне баррикад».

Зонненфельд улыбнулся, и Кирш сразу же пожалел, что позволил раввину подвигнуть его на откровенность.

– Для евреев – британец, для британцев – еврей, а для арабов – худшее из того и другого мира. Вы это имели в виду?

– Вроде того.

Киршу не нравилось, что разговор вдруг резко свернул в другое русло.

– Вам было известно, что мистер Де Гроот собирался в Лондон?

Раввин сделал круглые глаза.

– У вас есть хотя бы отдаленная идея, почему он собирался поехать туда? Была эта поездка рутинным делом или чем-то из ряда вон выходящим?

– Рутинное – то, что все евреи или, лучше сказать, большинство евреев, не сионисты, и британскому правительству следует напоминать об этом.

– Только и всего?

– А что еще? – Зонненфельд пожал плечами. – А вы, капитан Кирш? Какую позицию вы занимаете? Вы симпатизируете сионистам?

– Нет у меня позиции, – ответил Кирш и опять сразу же пожалел о своих словах, и ему почему-то захотелось добавить, словно в оправдание своей политической наивности: «Моего брата… моего брата убили». Однако он сдержался и вместо этого сказал раввину:

– Мы еще побеседуем.

– Может, зайдете как-нибудь помолиться с нами, – ответил Зонненфельд.

– Едва ли.

В единственной комнате синагоги стало удушающе жарко. А может, это у Кирша начинался приступ клаустрофобии. Отец его в любой синагоге, независимо от размера, так себя чувствовал, ничто не выводило его из себя больше, чем собрание молящихся. Совместная молитва возмущала его по самой своей природе. Он называл это блеяньем овец, атональными выстрелами бездумных, бьющими по единственной постройке, которую Гарольд Кирш ценил: храму отдельной личности. Кирш оттянул воротник. Пора выбираться отсюда, подальше от этого въедливого раввина с желтыми зубами.

– Если вдруг услышите что-нибудь, что, на ваш взгляд, может нам пригодиться, пожалуйста, дайте мне знать.

Раввин кивнул, при этом каким-то образом дал понять, что Кирш его не впечатлил.

Кирш вышел из синагоги. Машина его была в гараже – в ней требовалось заменить выхлопную трубу, деталь, доставки которой, по-видимому, придется ждать неделю, и он одолжил у приятеля-констебля мотоцикл. Он завел мотор, еще раз поглядел на записку раввина и покатил к больнице Ордена иоаннитов. Уже начинало смеркаться, когда он подъехал. Кирш прошелся по коридорам с окрашенными в цвет чая стенами и по палатам, мимо железный кроватей, где больные лежали под натянутыми москитными сетками, словно в гигантских колыбелях. Черно-белые, с загнутыми краями чепцы медсестер делали их похожими на монахинь – возможно, некоторые из них и были монахинями. Но только не женщина Де Гроота, насколько он мог судить.

Кирш ее не нашел. Старшая сестра, дородная дама во всем белом, так и не снявшая с униформы устаревший символ – турецкий полумесяц, сказала ему, что Элис отправилась в Назарет повидаться с друзьями из Англии. Ей снова выходить на смену в воскресенье после полудня, так что она, вероятно, будет в Иерусалиме уже завтра вечером или в воскресенье утром.

– Знаете ее адрес в Назарете?

– Только иерусалимский.

– Можете мне дать его?

Сестра встала из-за письменного стала, подошла к деревянному картотечному шкафу и вынула из него листок бумаги. Крупным, уверенным почерком с ровным наклоном переписала для Кирша адрес.

– Элис в опасности?

– Не думаю.

Кирш спросил у сестры и про Де Гроота. Видела ли она его когда-нибудь?

– Он заходил как-то раз в детское отделение, – ответила сестра. – Принес небольшие подарки, за что мы ему очень признательны. – У Кирша сложилось такое впечатление, что она не подозревала – до этого во всяком случае, – что Де Гроот как-то связан с одной из ее медсестер.

– Не показалось ли вам странным, – спросил Кирш, – что еврейский ортодокс приносит подарки арабским детишкам?

– Да нет. Настоящее милосердие не знает религиозных барьеров, капитан.

На обратном пути Кирш остановился купить миндаля у придорожной торговки. Было уже поздно, когда он вернулся домой. Он сидел на веранде и лущил орехи. Ночь была ясная, далекие звезды словно уговаривали его примириться с одиночеством. Больничные запахи – камфоры и йода – все еще преследовали его. Он вспомнил воздушный налет в Лондоне во время войны. Он с матерью был тогда в Восточном Лондоне. Зачем они туда поехали? Кажется, к ювелиру. Киршу было тогда шестнадцать. Он схватил маму за руку, и они влились в поток людей, спешивших по Майл-Энд-роуд к Лондонской больнице. Быстро спустились в подвал и уселись на полу. Его мама сложила свое элегантное красное пальто и подстелила его вместо подстилки. Больные в теплых пижамах поддерживали друг друга под руки, это ходячие. Медсестры поднимали тех, кто был в инвалидных креслах. Кто-то постоянно кашлял, воняло ужасно. Он был не по годам рослым, и на него посматривали с укоризной – как и на всех, кто не служит. Очень хотелось крикнуть в ответ: «Я еще слишком молод!» Примерно через час немецкие цеппелины улетели, и дали отбой.

Ободренный воспоминаниями, Кирш решил написать письмо домашним, но как только достал из ящика кухонного стола ручку и бумагу, передумал. Прошлое уступило место мечтам о будущем. Как он путешествует вместе с Джойс, а ее мужа в поле зрения уже нет. Кирш представлял лицо Джойс, ее серо-зеленые глаза, тонкие, словно очерченные карандашом брови, белые пряди, которые она отводит от лица. Чуть широковатый носик и пухлые губы. Уж не влюбился ли он? Что за нелепость!

10

– Сотня фунтов?

– Ты что, не веришь слову губернатора?

Блумберг вынул из брючного кармана смятый конверт. Вытянул из него бумажку и зачитал вслух командирским басом:

Выдать М. Блумбергу, в прошлом капралу 18-го Королевского стрелкового полка, за вид Масличной горы. Сто фунтов стерлингов. Половина указанной суммы выплачивается сразу, половина по получении вышеупомянутого шедевра.

Джойс со смехом выхватила письмо. Все именно так, как он и сказал, без указаний на армию, естественно, и без последних двух слов.

– А что же будет с «Еврейской жизнью в Палестине»?

– Продолжится без меня.

Они сидел и в саду под смоковницей, возле прорехи в зеленой изгороди, через которую ввалился Де Гроот. На другом конце долины в темнеющем пейзаже проступали очертания каменных домиков арабской деревни.

– Скажешь им, что я заболел, – добавил Блумберг.

– Сам скажи.

Блумберг привстал со стула и поцеловал ее в губы. Похоже, Джойс не одобряет его поступка, но не стал доискиваться причины. Да и неважно, проще было объяснить это ее американской темпераментностью, которая его всегда умиляла.

– Когда приступишь? – спросила Джойс.

– Уже приступил. Росс выделил мне крышу своего дома.

– Ты уверен, что это именно то, чем тебе хочется заниматься?

Блумберг ответил не сразу. Прошелся до калитки, сметая рукой желтые метелки высокой травы, потом обернулся к Джойс:

– Я не собираюсь рисовать почтовые открытки для правительственных чиновников, если ты об этом.

Потом они лежали на кровати, рядом, но не касаясь друг друга. Блумберг глядел в потолок, где от зимних дождей остались разводы – причудливая карта пятен почему-то действовала на него успокаивающе. Надо бы ему промолчать, но желание завести ее пересилило. И он заговорил, обманчиво спокойно:

– Как покатались с капитаном Киршем?

Джойс открыла глаза:

– Значит, ты видел.

– Интересно было?

– Не знаю, не заметила.

– Он, должно быть, твой ровесник или еще моложе – так трогательно.

Джойс приподнялась на локте. Она была голая, ее прикрывала лишь простыня. Блумберг осторожно коснулся ее груди.

– У него брат погиб на войне.

– Какая досада.

Джойс отвернулась. Блумберг обнял ее сзади, скользнул ладонью по лицу, словно слепой, очерчивая контур ее губ, носа.

– Помнится, когда я сидел в окопе… – произнес он с расстановкой, как старый вояка, перед тем как поведать очередную страшную байку.

– Да.

– «Какие-то черти затянули провод на шее моей».

– «И я онемел». Почему ты вечно иронизируешь?

Он написал этот стишок на синем карандашном эскизе – единственной работе, которую Блумберг принес с войны.

Он обнял ее, коснулся губами впадинки на ее спине и сказал шепотом:

– «Приставил ружье к ноге и спустил курок». – И для большей убедительности провел по ее ноге искалеченной ступней, на которой не хватало большого пальца.

– Перестань.

Он погладил ее по щеке. Если он рассчитывал на слезы, их не было.

– Что же с нами будет? – голос его дрогнул.

– Не знаю, – ответила Джойс.

– Тебе лучше уйти от меня, – сказал он.

– Может, и уйду, – прошептала она.

Джойс села в кровати и замерла, прислушиваясь. Кто-то бродил возле дома, сомнений не было. Шаги, глухой стук опрокинутого цветочного горшка. Она тронула Блумберга за плечо, чтобы разбудить, и стала ждать. Подозрительные звуки теперь доносились со стороны пустоши за домом. Потом снова тишина. Она снова прилегла на хлипкую подушку. Наверно, померещилось… Должно быть, бездомная собака, здесь их так много, или коза: эти твари бродят без присмотра, ищут, чем бы поживиться, перекрывают дорогу автомобилистам. Она посмотрела на Блумберга: тот лежал на спине в полосатой пижаме, натянув простыню почти до самого лба – как саван. Она осторожно поправила ее, подоткнув у подбородка. Во сне черты его лица смягчились. Обиженное выражение на время исчезло. Прошло десять минут, Джойс уже задремала, но на этот раз шаги раздавались уже совсем близко.

– Марк! – повернулась она к мужу.

Кто-то с силой постучал в дверь – Блумберг проснулся в испуге, а Джойс поспешно подхватила с пола ночную сорочку, натянула.

– Кто там? – крикнул Блумберг.

– Полиция. Прошу прощения, что так поздно.

Джойс нашарила возле кровати керосиновую лампу, зажгла ее.

Блумберг открыл дверь и впустил мужчину в форме.

Тот представился: сержант Харлап. И пояснил, что обходил дозором участок – его просили обратить особое внимание на дом Блумберга, если окажется рядом. И он действительно услышал подозрительный шум, но стоило ему подойти ближе, тот человек убежал. Господин или госпожа Блумберг ничего такого не слышали?

– Я слышала, но сквозь сон, – сказала Джойс.

Во время беседы Харлап подошел к дальней стене, где задниками наружу стояли холсты, подцепил один за краешек и принялся разглядывать.

– Хотите купить? – спросил Блумберг и добавил сурово: – Если нет, поставьте на место.

Харлап обернулся.

– У нас в Палестине, господин Блумберг, много замечательных еврейских художников. Может, вы уже знакомы с кем-нибудь из них – с Зарицким[26]26
  Иосиф Зарицкий (1891–1985) – израильский живописец. В 1923 г. поселился в Иерусалиме. Был в числе инициаторов первой выставки художников подмандатной Палестины.


[Закрыть], с Рубиным[27]27
  Реувен Рубин (1893–1974) – израильский художник, скульптор. Один из основателей Ассоциации живописцев и скульпторов Эрец-Исраэль.


[Закрыть]?

Блумберг старался не подать виду, что удивлен.

– Пока не имел удовольствия.

Харлап рассмеялся:

– Вы думаете, простой полицейский не должен разбираться в искусстве? Обычно не так представляют себе лондонских бобби?

– Я бы сказал, обычный лондонский бобби, будь у него такая возможность, должен знать куда больше, чем обычный лондонский искусствовед.

Харлап обернулся к Джойс:

– Я знаю, что вас уже об этом спрашивали, – у него был выговор палестинского еврея, – но позвольте еще раз уточнить: может, вы видели или слышали здесь кого-нибудь еще в ночь убийства? Понимаете ли, тот, кто бродил тут сегодня ночью, мог наведываться сюда и раньше. Вдруг они что-то ищут?

– Ничего я не видела, только убитого. И не слышала ничего, только имя, которое он произнес.

– И это имя – Сауд?

– Ну да.

– А может, какое-то другое?

– Может, – Джойс на минуту задумалась. – Но мне послышалось «Сауд».

Харлап улыбнулся. Казалось, он был доволен результатом своей короткой проверки.

Огонь в керосиновой лампе на прикроватном столике едва теплился. Джойс подкрутила фитиль, и пламя полыхнуло с новой силой, осветив комнату до самых дальних углов – ей не сразу удалось с ним совладать.

Харлап подошел к кровати. Присел на краешек рядом с Джойс, положив пятерню на то место, где на подушке еще оставалась вмятина. Ее удивил этот фривольный жест.

– А ваш муж, – продолжал он, оборачиваясь к Блумбергу – тот присел на пустой сундук, – чуть раньше в тот вечер видел двух арабов.

– Я видел двух мужчин в арабской одежде.

– Ах, да. Один из них – еврей, обожавший играть в переодевания, а другой – Сауд.

– Это мне не известно.

– Господин Де Гроот вел кое-какие денежные дела с арабами. Вы это, конечно, знаете.

– Я не знал.

– Может, у него и другие дела были. – Харлап задрал ноги и развалился на кровати. Что он себе позволяет: полицейский как-никак!

Наступило минутное молчание.

– Боюсь показаться наивной… – начала было Джойс, но Блумберг предупредительно тронул ее за плечо, и она умолкла на полуслове.

– Ой, – сказала она наконец, – любовники. Ну так сразу бы и говорили!

– Нет, не любовники, а любитель мальчиков и его мальчишка. Любовники друг другу не платят.

Блумберг чуть было не крикнул Харлапу: заткнись! – но прикусил губу.

Харлап вальяжно поднялся с кровати.

– Не беспокойтесь ни о чем. Спите спокойно. Мы их поймаем.

Когда он ушел, Джойс прикрутила лампу и легла. Блумберг задержался у составленных у стены картин. На синей табуретке под окном осталась бутылка бренди. Блумберг схватил ее, отхлебнул. Дешевое местное спиртное обожгло горло.

– Полицейские из евреев хуже некуда, – заметил он.

– Почему бы? – Джойс лежала спиной к Блумбергу, лица ее он не видел.

– Слишком нахальные. Слишком богатое воображение.

– А о тебе разве так не говорят?

– Я напрочь лишен воображения. Поэтому образы у меня часто получаются суровыми и тяжеловесными.

– Так написал всего лишь один человек в одной газете.

Как устала она играть роль утешительницы: вечно гладить его по головке, нахваливать, подбадривать.

– В нужной газете и достаточно слов одного человека, чтобы прикончить выставку.

Блумберг все перебирал картины, поворачивая их в желтом свете ночника то так, то эдак.

Джойс думала о Де Грооте и о мужчине или мальчике, возможно, его любовнике. «Я убивал с лобзаньем, и мой путь – убив себя, к устам твоим прильнуть»[28]28
  В. Шекспир. «Отелло», акт 5, сцена 2. Перевод М. Лозинского.


[Закрыть]. Это откуда? Из «Отелло»?

Через некоторое время Блумберг отложил холсты и прилег рядом с ней. Погладил ее по голове, словно успокаивая, однако из них двоих он первый заснул, причем довольно быстро.