Текст книги "Палестинский роман"

Автор книги: Джонатан Уилсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

20

Две машины ехали по древней римской дороге прочь из Иерусалима. Жара, в городе почти удушающая, по мере спуска к Мертвому морю усилилась. Блумберг ерзал на сиденье, пытаясь устроиться поудобнее. Спиртные пары выходили потной испариной, рубашка намокла, брюки липли к телу. Во рту пересохло, соленый на вкус воздух обжигал язык. И в этот момент чистого безумия – тащиться куда-то в компании вооруженных людей, чтобы нарисовать место, о котором пару дней назад даже не слышал, – Блумберг даже не мог вспомнить, почему они с Джойс уехали из Лондона. А ведь в далекой туманной столице вооруженная свита ему была бы как нельзя кстати. Поставил бы парочку в галерее Рэнсома – попугать критиков. Не нравится? Ну так штык вам в задницу.

Так ли все там было плохо? Вообще то да: безденежье, и негде выставляться после жуткого провала, и нет рядом мамы, да и друзей, по сути, тоже не осталось. Половину забрала война: Джейкоба, Гидеона, скульптора Нормана Тейлора, их группы – товарищей по Слейду – не стало. Дурацкая война. Он сидел себе и работал в чертежном отделе в нескольких километрах от линии фронта, как вдруг заявляется бригадный генерал, оглядывает его с головы до ног и спрашивает у дежурного офицера: «А этот чем у вас занимается?» – «Секционным картографированием, сэр. Потому его и взяли. Он художник». – «Как фамилия?» – «Блумберг, сэр». А генерал в ответ: «Мы не можем допустить, чтобы человек с такой фамилией рисовал карты». И Блумберга мигом отправили на фронт. Получается, если ты еврей, умереть за свою страну тебе позволено, а рисовать для нее карты – нет. Но все равно там была его страна, а эта, с чокнутыми евреями и арабами, для него чужая.

Машина подпрыгнула на ухабе, и Блумберг очнулся от грез.

– Где мы? – поинтересовался он.

Рахман, глядя прямо перед собой на дорогу и старательно объезжая пыльные воронки, ответил – неожиданно на довольно приличном английском:

– Через полчаса будем проезжать Иерихон, затем по мосту Алленби – в Трансиорданию.

Блумберг развалился на сиденье. Рахман глянул в зеркало заднего обзора: в сотне метров позади светили фары второй машины, потом вдруг погасли, а затем вынырнули из-за поворота – машины спускались по длинному серпантину, ведущему – и Блумберг увидел в этом глубокий смысл – к самой низкой точке на земле.

Сауд сидел неподвижно на заднем сиденье другой машины, зажатый между двумя легионерами. В салоне воняло застоявшимся табачным дымом и потом. Внезапно водитель притормозил у обочины. Головной автомобиль по-прежнему катил дальше, вниз. Сауд похолодел. Мустафа вышел, открыл пассажирскую дверцу, и мужчины выбрались наружу, последний сначала вытолкнул Сауда, затем вышел сам. Мустафа взял Сауда под локоть и повел его к краю небольшого оврага. Сауд услышал за спиной два щелчка: мужчины заряжали винтовки. Звезды покачнулись над головой. Сауд в панике огляделся: куда бежать?!

– На колени, – приказал Мустафа. – И закрой глаза.

Сауд подчинился. Странно, его почему-то беспокоило только, как бы не запачкать английские школьные брюки. Увидел вдруг дядю, в промасленном фартуке – он все спрашивал, куда полицейские уводят мальчика, потом – как мать, вся в слезах, тянет к нему руку из возмущенной толпы. Где-то совсем рядом послышался смех. Сауд открыл глаза. В свете фар видно было, как Мустафа и двое других, спустившись на пару шагов по склону оврага, мочатся на камни. Сауд поднялся и отряхнул пыль с колен.

– Тебе кто разрешил вставать?

И снова смех.

Мустафа пощелкал языком.

Сауд громко выругался, проклиная их всем скопом. Они перестали смеяться и велели ему садиться в машину.

– Думал, мы тебя пристрелим? Да мы уж скорее его застрелим, – ухмыльнулся Мустафа и кивком указал на машину Блумберга, которая скрылась и вынырнула вновь уже у подножья холма.

На рассвете, когда проезжали Гор[43]43
  Гор – арабское название долины реки Иордан.


[Закрыть], Блумберг проснулся от боли в левом плече. Он сел поудобнее и увидел за окном бурный поток, бегущий по камням в теснине: Иордан. Потом дорога долго петляла по голым каменистым склонам, горы обступали ее с обеих сторон, и он завидел впереди, в сотне метров, нечто похожее на гигантский перевернутый черный плуг.

Когда подъехали ближе, Рахман чуть притормозил и указал на плуг рукой.

– Иерихонская Джейн. Немцы подарили туркам, – пояснил он.

– Что-что? – не понял Блумберг.

И тут до него дошло, что над обрывками колючей проволоки и кустиками олеандров возвышается огромная гаубица.

– Это мы так ее назвали?

Блумберг забыл, что и здесь шла война.

Рахман еще сбавил скорость, так что машина едва ползла.

– Алленби дошел досюда, – он махнул рукой направо, – а турки драпали оттуда, – и указал налево.

Рахман говорил с еле заметным раздражением, как будто бегство турок, событие, как представлялось Блумбергу, более чем желанное в то время, было позором для всего региона.

– А вы, – спросил Рахман, – вы служили в британской армии?

– Да.

– Где?

– Во Фландрии. Рисовал карты. Мне было тридцать восемь, староват для окопной жизни, но в конце концов меня отправили на фронт.

– Участвовали в боях?

– Сначала да, немного, потом нет.

– Ранило?

Блумберг мог бы и не поддерживать этот разговор, но он чувствовал, что должен выговориться. Джойс рядом нет, так пусть Рахман послужит жилеткой. И почему бы не вернуться к этому еще раз? Чтобы еще раз проверить, храбрец ом или трус. Хотя, конечно, он и без того знает ответ

– Я сам себя ранил. Отстрелил большой палец на ноге. Лишил ее величество услуг одного присягнувшего бойца. Короче, дезертировал.

– Почему вас не расстреляли?

– Хотели сначала, – ответил Блумберг и усмехнулся. – А потом решили, что худшим наказанием будет оставить мне жизнь.

Рахман улыбнулся. Никто в этой машине, слава Богу, не собирался его жалеть.

– И в чем же заключалось наказание?

– Три недели без денежного довольствия, потом легкие работы, пока рана не зажила.

– А потом?

– Обратно на передовую, как воздаяние за грехи. Был связным, зарисовывал вражеские позиции.

Рахман кивнул.

– Повезло. Здесь бы расстреляли на месте, это точно. Если бы вы были арабом и выстрелили себе в ногу, чтобы не участвовать в бою… – Рахман прищурил глаз и изобразил, что целится из винтовки. – Расстрельная команда.

– А если б я был еврей?

– Так вы вроде и так еврей.

Блумберг засмеялся. Во всем мире чуть не у всех судьба еще ужасней, и никакого снисхождения к его глупым переживаниям ждать не приходится.

Они ехали мимо сонных арабских деревушек на юг по холмистому плато – на взгляд Блумберга, здесь было больше лесов и водоемов, чем в тех местах Палестины, где он побывал. Вдруг, откуда ни возьмись, возник замок – горделиво высился над рекой на скалистом утесе. Однако Рахман не счел этот объект достойным пояснений. Блумберг еще полюбовался пейзажем, потом посмотрел на руки: пальцы чуть заметно подрагивали, дрожь невозможно было унять. Как там Джойс без него? Счастлива, наверное. Если счастье вообще возможно – хотя американцы в это, похоже, верят: вся их культура нацелена на то, чтобы подпитывать иллюзии. Бедная, что он с ней сделал… Предложил ей любовь – и забрал, уговаривал ее писать картины – и ругал их почем зря. Сколько раз он срывал на ней злость и раздражение, тратил ее деньги – как гадко все это. В Лондоне, когда он впервые ее увидел, Джойс была пылкой, увлекающейся и, к счастью, такой и осталась, несмотря на все трудности, но последний год в Вест-Хемпстеде стал для нее настоящим испытанием. Он не мог объяснить ей, что с ним происходит. Он думал, она и так поймет, и она действительно всячески старалась его утешить. Оставалось только надеяться, что со временем он сможет отплатить ей добром за все, что она для него сделала, прежде чем они расстанутся навсегда. Или уже расстались?

Один из легионеров, сидевших позади, проснулся и сказал что-то Рахману, тот проехал еще немного и остановил машину в тени деревьев. Мужчины вышли размять ноги. Через несколько минут подкатила вторая машина, и ее седоки высыпали наружу. Сауд неподвижно стоял возле багажника и глядел вдаль – туда, откуда они приехали. Он расстегнул ворот рубашки и чуть ослабил, но не снял галстук, выданный ему в резиденции губернатора. Грязная марлевая повязка сползла – под ней была запекшаяся кровь.

Блумберг обошел вокруг машины.

– Что с тобой случилось?

Мальчик сначала глянул на легионеров, столпившихся вокруг карты. И хотел было ответить, но Рахман отделился от остальных и что-то резко приказал ему по-арабски.

– Поранился случайно. Ничего особенного, – ответил Сауд.

– Если что, я Марк Блумберг. Думаю, ты сможешь мне помочь кое в чем.

– Да, – ответил Сауд, – я вам помогу.

– Нагружать я тебя не буду. Я работаю один и сам смешиваю краски! – Блумберг счел это тонкой шуткой и очень удивился, когда мальчик сказал на полном серьезе:

– Разве может кто-то другой это делать за вас?

– Именно, – сказал Блумберг. – Никто не может.

Мальчик потупился и принялся ковырять каблуком дорожную пыль. Когда же вновь поднял глаза, у Блумберга возникло чувство, будто он его где-то видел раньше: он помнит эту долговязую фигуру, худое лицо, пушок над верхней губой. Он точно его уже где-то видел, в этом сомнений быть не могло. Вот только когда и где? И еще мальчик так странно смотрел на него – хотя почему бы и нет? Он ведь вообще странный.

Рахман сложил карту и стал поторапливать остальных: пора ехать.

– Еще увидимся, – сказал Блумберг мальчику. Тот промолчал.

С холма на окраине Амман выглядел как большая деревня, однако, когда подъехали ближе, Блумберг убедился, что город намного протяженней, размером с небольшой лондонский район. Они проехали мимо королевского дворца[44]44
  В 1921 г. в Иордании была введена монархия, дворец Рагадан был построен в 1926 г. Официально территория находилась в составе Британского мандата в Палестине, но была полностью автономна.


[Закрыть], довольно неуместного здесь образчика швейцарской архитектуры, потом мимо железнодорожной развязки с указателями: «Главное управление трансиорданской полиции», и «Лагерь Королевских ВВС Великобритании». В конце концов остановились возле дома с претензиями на замок, служившего временным пристанищем Фредди Пику, которого, к большому удивлению оторопевшего слегка Блумберга (недаром он не голосовал за лейбористов все эти годы), Рахман называл не иначе как Пик-паша. Но так или иначе, а Пика дома не оказалось – уехал на несколько дней по государственным делам.

Блумбергу отвели большую комнату, роскошную в сравнению с тем, к чему он привык в Иерусалиме. До блеска отполированная мебель темного дерева казалась великанской, и от стены до стены раскинулся великолепный красно-охряный килим[45]45
  Килим – восточный (изначально персидский) безворсовый ковер.


[Закрыть]. Блумберг разделся до исподнего и растянулся на широкой кровати под медленно вращающимся вентилятором. Сквозь тонкие белые занавески пробивалось утреннее солнце. Блумберг закрыл глаза. И уже совсем было задремал, как вдруг вспомнил, где видел мальчишку – в своем саду в Тальпиоте. Блумберг еще поначалу принял его за Джойс. Но что он там делал? Может, хотел ограбить дом? Что ж, воришка сильно бы огорчился. Блумберг встал и подошел к окну. На улице толстуха в поношенном черном платье сидела на корточках перед корзиной, в которой был виноград – а может, инжир, издали не разберешь. Не так давно Блумбергу наверняка захотелось бы нарисовать ее, но тот порыв давно угас. Сейчас ему нужно было нечто более глубокое, и внешний мир интересовал его все меньше и меньше.

21

Вечером после второго невыносимо влажного дня Джойс вместе с Питером Фрумкиным и его ребятами снова сидела за чайным столиком в городском саду. В предыдущий вечер Фрумкин заехал за ней, хотел пригласить их с Марком выпить чего-нибудь – он прибыл вместе с долговязым шофером, больше похожим на телохранителя, примерно через три четверти часа после того, как Кирш с Марком уехали в губернаторскую резиденцию. Когда Фрумкин подъехал, она сидела одна в темноте. Она слышала, как он кричит издалека: «Мистер и миссис Блумберг!» – но притворилась спящей и не отвечала. Голова шла кругом. За какие-то считанные дни все перевернулось с ног на голову, и в основном из-за нее. Ей самой не нравилось, что она так охотно прыгнула в постель к Роберту Киршу, но даже не в этом дело. Она надеялась, что после отъезда Марка будет легче – наконец-то она вздохнет свободно, – не тут-то было. Но и это не главное… Фрумкин снова позвал, а потом, совершенно бесцеремонно, вошел в дом и сам зажег лампу.

– Я слышал, здесь в городе есть интересная американская пара, – сказал он, представившись.

– Это только наполовину верно, – ответила она, собравшись с мыслями. – Мой муж из Лондона.

На полу валялась разбросанная одежда – ее вещи и те, что Блумберг не стал брать с собой. Она смотрела на все это без тени смущения и даже не сделала попытки прибраться. Она знала, что означает в устах Фрумкина «интересная пара»: то, что они с Марком каким-то краем участвуют в охоте на убийцу. Tout Jerusalem[46]46
  Весь Иерусалим (фр.).


[Закрыть] хотел услышать эту историю, и многие уже услышали. И все же собралась и поехала с ним.

Честно говоря, ей даже приятно было оказаться вновь рядом с соотечественниками, особенно калифорнийцами. Ей нужна была сейчас их легкая болтовня и простецкая дружба. Двум другим руководителям съемочной группы, как и Фрумкину, было не больше тридцати. Все трое – Фрумкин, Рекс и Харви (Джойс запомнила только фамилию Фрумкина) – так и сыпали шуточками и, как показалось Джойс, денег не считали. В первый вечер она в основном наблюдала и помалкивала. Они не расспрашивали ее про Де Гроота, а сама она о нем не заговаривала. Но теперь стала чуть более раскованной, – как бывает на второй день после возвращения из дальних странствий. Фрумкин, которого остальные явно слушались, заказал третью бутылку вина, а затем и четвертую. Все дружно выпили за Акт Вольстеда[47]47
  Акт Вольстеда – неофициальное название «сухого закона» в США 1920-х гг.


[Закрыть]. Джойс, уже изрядно захмелевшая, увидела вдруг свое искаженное отражение в столовом серебре – с лезвием ножа поперек горла.

– Вы только послушайте, Джойс… – Фрумкин положил ей руку на плечо. – Сидим мы в этой пустыне километрах в восьмидесяти к югу от Иерусалима, готовимся снимать бедуинские верблюжьи скачки. Я набрал три сотни этих ребят, все верхом, костюмы не нужны, ясное дело, выдали всем только позолоченные копья. Харви разметил площадку, камеры на изготовку. «Пошли!» – кричит. Бедуинская гонка – это надо видеть! Всадники мчатся по равнине, машут копьями и орут – это, доложу вам, зрелище. Только одна неувязка: они не останавливаются. Операторы в панике, у режиссера сердечный приступ, а бедуины скрываются за холмами. Все до одного.

Джойс смеялась вместе с остальными.

– Потом мы забеспокоились: в кадре только пыль столбом, и больше ничего. Надо переснимать. Вот только не с кем! Все ускакали, сволочи. И не вернулись.

За несколько дней в пустыне кожа у Фрумкина стала почти коричневой, а светлые волосы совсем выгорели. Улыбка ослепительно-белая, как у кинозвезды, хоть он всего лишь продюсер. Еще в предыдущий вечер Джойс интуитивно почувствовала, что нравится ему, и старалась не поощрять его. Пока ей достаточно Роберта Кирша. Но все равно, что за прелесть этот Фрумкин: простой, веселый, не то что эти зажатые британцы.

Когда убирали со столика тарелки, повисла недолгая пауза. Трое мужчин смотрели на нее – но только Фрумкин, как ей показалось, с мужским интересом. Они были из Голливуда и привыкли к обществу настоящих красавиц. Так что их скорее привлекала не ее внешность, а она как личность. В каком-то смысле это даже лучше. Роберт Кирш смотрел на нее так, словно не в силах оторваться. Не то чтобы это было неприятно, но такое обожание быстро утомляет. Официант принес кофе, все достали сигареты, закурили. Джойс поняла, что пора платить за угощение – придется поведать им о последних минутах Де Гроота. Конечно, она могла бы отказаться и не пересказывать в очередной раз эту историю, заметив, как подобает благовоспитанной даме, мол, это такой ужас, что и говорить об этом не хочу. Но такая отговорка не пройдет, ведь на самом деле вовсе не она, а Марк после случившегося трясся и рыдал. Она поправила веточку жасмина, приколотую к отвороту жакета, – такой же запах окружал ее в саду, когда она оттирала губкой кровь с груди Марка.

– Итак, – сказал Фрумкин, – говорят, вы такое здесь пережили!

Джойс собралась было ответить, но не успела: официант, грубоватый и настырный, как и вся местная еврейская обслуга, – по крайней мере такое у нее создалось впечатление, – отозвал Фрумкина в сторонку. Лавируя между столиками, тот направился к выходу из чайной, где его поджидали два полицейских в форменной одежде. Одного из них Джойс сразу узнала: это был Харлап, тот самый, что несколько дней назад нагло развалился на ее кровати и расспрашивал о том, что сказал Де Гроот перед смертью. Фрумкин, прихватив его за локоть, вышел с ним в темноту.

Джойс отхлебнула кофе.

– Пожалуй, мне лучше подождать, – сказала она.

– Да уж. Думаю, Питу будет обидно, если он пропустит самое интересное, – ответил Харви. – Он небось уже прикидывает, кто мог бы сыграть вас.

Джойс улыбнулась:

– Как насчет Сейзу Питтс[48]48
  Сейзу Питтс (1894–1963) – американская актриса. Дебютировала в эпоху немого кино, успешно перешла в звуковое кино, играла в кинокомедиях.


[Закрыть]?

– А не Лилиан Гиш?[49]49
  Лилиан Дайана Гиш (1893–1993) – американская актриса на амплуа лирической героини, звезда немого кино.


[Закрыть] – задумался Рекс.

– А кто будет играть моего мужа?

– А вы бы кого хотели видеть?

– Айвора Новелло[50]50
  Айвор Новелло (1893–1951) – британский композитор, певец и актер.


[Закрыть].

– Точно. Вы видели «Белую розу?»[51]51
  «Белая роза» (1923) – американский немой фильм режиссера Д. У. Гриффита о выпускнике семинарии, решившем окунуться в «реальную» жизнь с участием Айвора Новелло.


[Закрыть]

– Да, смотрели с мужем в Лондоне. За два дня до отъезда в Палестину.

– Красив, даже для британца.

– Как и мой муж.

Фрумкин вернулся к столу. На его лбу блестели капли пота.

– На завтра все готово, – объявил он. – На рассвете будем снимать штурм стен снаружи. Эти парни помогут отгонять чересчур любопытных.

– Я думал, вы уже договорились с копами, – сказал Харви.

Джойс покосилась на него: похоже, Харви был слегка озадачен.

– Конечно, – ответил Фрумкин. – Они просто хотели кое-что уточнить.

– Значит, планы не меняются?

– Ничего не меняется, – сказал Фрумкин решительно. – Будем надеяться на лучшее. – И обернулся к Джойс: – Мы берем половину британских легионеров Иерусалима и превращаем их в римлян. Лучше не придумаешь, правда? Одна имперская армия играет другую. Платим им, конечно, и сэру Джеральду… – Фрумкин огляделся по сторонам, желая убедиться, что их не подслушивают, – приличную долларовую контрибуцию на его заиерусалимское общество.

Они направились в отель «Алленби», где корпорация «Метрополис» занимала целых два этажа. Фрумкин и Джойс шли чуть впереди остальных.

– Какие у вас планы на ближайшие дни? – поинтересовался Фрумкин.

– Ждать, – ответила она. – Мне обещали найти здесь работу. Возможно, в какой-нибудь еврейской школе.

– Хорошо, но пока вы ждете, не могли бы вы нас выручить?

– Каким образом?

– Ну, есть миллион вещей, которые нужно сделать на съемочной площадке.

– Как мило с вашей стороны. Я непременно об этом подумаю.

Они подошли к отелю. Фрумкин свистнул, и его шофер, как послушный пес, сразу же откликнулся, подкатив арендованный лимузин к началу цепочки из припаркованных такси. Харви и Рекс обменялись с Джойс рукопожатиями и пожелали ей спокойной ночи.

Фрумкин, коротко поговорив с шофером, распахнул перед Джойс дверцу:

– Арон вас отвезет. Мне очень жаль, что я не могу вас проводить, но у меня до начала съемок еще очень много дел.

– Вообще-то я бы предпочла пешком.

– Решительно не советую. Слишком далеко и опасно.

– Вовсе нет. – Вежливость на грани самоуничижения – эту науку Джойс переняла у англичан.

– Иначе мне придется вас провожать, – пригрозил Фрумкин. – И тогда вы будете виноваты в том, что мы завтра поздно начнем. Вы хоть представляете, сколько стоит час съемок?

Он взял ее за руку, потом наклонился и нежно поцеловал в щеку.

– Спокойной ночи, миссис Блумберг.

Джойс села на заднее сиденье лимузина. Шофер закрыл за ней дверцу и, обойдя лимузин, занял место за рулем. Джойс откинулась на мягкое кожаное сиденье, чувствуя себя Золушкой. После губернаторского это был, наверно, самый роскошный автомобиль в Иерусалиме. Марк наверняка скривился бы. Но иметь дело с этими киношниками приятно – было в них что-то чистое, обнадеживающее. И Джойс знала почему: война обошла их стороной. Как там сказал накануне вечером Питер Фрумкин? «Нам выдали экспедиционные пилотки, но до экспедиции дело не дошло». Только они собрались отправиться во Францию, как война закончилась. И три американца – повезло ребятам – дослужили свой срок в Кемп-Тейлоре[52]52
  Кемп-Тейлор – военный тренировочный лагерь в Луисвилле, штат Кентукки. Создан в 1917 г. для подготовки американского контингента к участию в Первой мировой войне.


[Закрыть]. Сами-то они, естественно, смотрели на это иначе. Они все трое хотели быть героями. Марк мог бы много чего порассказать им об этом, и даже Роберт Кирш – он как-никак потерял на войне брата.

Машина плавно катила по ночной дороге. Луна над Масличной горой казалась разбухшей, очертания холмов подрагивали в бледном мареве, как волны. От этого зрелища захватывало дух, Джойс даже пожалела, что она неверующая: иначе она знала бы, куда направить этот избыток чувств, вдобавок к сионистскому пылу. Ей так хотелось сделать что-нибудь для этой страны! Досадно. Она скучала по лондонским сборищам: толкотня, горячие споры, громкие голоса, общий дух товарищества – там она чувствовала, что творит историю. Марк, сам того не ведая, привел ее туда. Рассказал ей о Джейкобе Розене, показал его стихи – она читала их и перечитывала снова и снова, пока мечта Джейкоба о полном надежд, величавом, безбожном Иерусалиме первопроходцев не стала ее мечтой. Не кто иной как Джейкоб отвел ее однажды в Тойнби-Холл, где в углу сложены десятки мокрых черных зонтиков, зато на стенах – плакаты с видами солнечной Палестины. И вот она здесь, на этом самом месте, а ее сионизм рискует остаться уделом одиночки.

Не прошло и пятнадцати минут, как они свернули на ухабистый проселок, ведущий к дому Блумбергов. Шофер остановился метрах в двадцати от калитки.

– Спасибо, Арон, – улыбнулась Джойс.

Водитель обернулся к ней. Белая майка, коричневые шорты, темные носки и изрядно стоптанные кожаные ботинки – вот и вся его форменная одежда.

– Вам нравится мистер Фрумкин?

Джойс опешила.

– Да, вообще-то.

– Влиятельный человек. И крепко стоит за евреев.

– То есть?

Арон многозначительно поднял бровь, давая понять, что это сугубо секретная информация.

– Не то что британские евреи. Слишком дорожат своими чаепитиями. Их уже не изменить. Англичане на сто пять процентов. Думают только о том, что надо быть честными. А на Ближнем Востоке нельзя быть честными. Мистер Фрумкин знает, что здесь следует делать.

– И что же?

– Его спросите. Мы с ним много на эту тему говорили.

Ответ Арона был типичен для местных: сначала заманят, а потом молчок. Англичане такие же. Возможно, подумала Джойс, это как-то связано с тем, что в маленьких странах границы – вот они, рядом. Американцы готовы говорить сколько угодно и о чем угодно – их речи широки, как континент.

– Хорошо, я спрошу.

Джойс вышла из машины, захлопнула дверцу. Подождала, пока Арон разворачивался, и, когда звук мотора стих вдали, ступила в прогал в зеленой изгороди. Жара, казалось, к ночи еще усилилась. Пахло спелым инжиром. Где-то рядом хрустнула ветка, градом посыпались камешки. Джойс замерла. Неужели кто-то следит за ней? Она огляделась. Луна скрылась, и звезды, обычно такие яркие, подернулись дымкой.

– Эй! – крикнула Джойс, но никто не ответил.

В кронах звенел тысячеголосый хор цикад. Джойс, отбросив страх, медленно пошла по тропинке к дому. Войдя, закрыла дверь на замок, и, не зажигая огня, повалилась на постель, не заметив ни сложенной записки, которую Роберт Кирш подсунул под дверь часом раньше, ни помятых и порванных холстов, которые кто-то в этот вечер потоптал – случайно или нарочно, пока в спешке обыскивал комнату.