Текст книги "Палестинский роман"

Автор книги: Джонатан Уилсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

– У меня такое ощущение, что вы мне хотели что-то сказать.

Джойс продолжала водить тряпкой по платью.

– Возможно, – ответила она. – Но сейчас забыла что.

Больница напоминала сонное царство, как обычно бывает в конце дня. Во время шабата в коридорах оставалось несколько человек дежурных, но Джойс показалось, что и сюда проникла удушающая белизна, накрыв всех сонной волной. Она кинулась к справочной, а чувство было такое, словно пробирается в толще воды. Средних лет женщина, ярко-рыжая, с веснушчатым лицом, что-то писала в регистрационном журнале.

– Я ищу Роберта Кирша. Капитана Роберта Кирша.

– Подождите минуточку. Мне надо закончить с этими людьми.

Джойс оглянулась. На скамейке сидела чета ортодоксальных евреев. Женщина плакала, уткнувшись лицом в сюртук мужа, тот пытался ее успокоить.

– Пожалуйста, присядьте.

Джойс не выдержала и минуты, вскочила и принялась ходить по больнице, расспрашивая о Роберте всех, кто попадался ей на глаза. Аттил ходил за ней следом и извинялся перед озадаченными медсестрами – Джойс, не дослушав ответа, шла дальше.

Она свернула в тускло освещенный коридор, в дальнем его конце кучкой стояли врачи и медсестры. Когда она подошла к ним ближе, из палаты в коридор выкатили узкую койку. У одной медсестры в глазах стояли слезы. Тело на койке было накрыто простыней и занимало чуть больше половины матраса.

– Извините за беспокойство, – сказала Джойс. – Я ищу Роберта Кирша.

Один из врачей обернулся к ней, глянул сердито, досадуя, что его прервали. И продолжал разговор с медсестрой:

– Хорошо. Разумеется, я с ними поговорю. Где они? В холле?

Потом повернулся к Джойс, смерил Аттила быстрым взглядом.

– Что вы хотите?

Джойс повторила вопрос.

– Его здесь нет. Доктор Бассан его вчера выписал. Отправил домой.

– Домой? Куда домой? В Англию?

Врач пожал плечами:

– Ну, туда, где он живет.

Пришел санитар, чтобы отвезти тело.

Джойс вглядывалась в коридорную мглу, как будто оттуда вот-вот появится Роберт и пойдет ей навстречу.

Санитар меж тем толкал койку на колесиках.

– Сколько лет? – поинтересовался Аттил.

– Девять, – ответил врач. – Девочка. – И воздел вверх руки – жест безысходности.

33

Автобус, в котором ехали Кирш и Майян, подался к обочине, пропуская бронированный автомобиль. В открытом кузове сидело полдюжины индийских солдат, направляющихся в лагерь в Рош-Пинне. Их привезли в Палестину как подкрепление на случай новых волнений. Кирш наклонился к окну, чтобы поглядеть на них. У солдат были каменные лица. В Наблусе у автобуса лопнула шина, и они смогли продолжить путешествие только на рассвете. Ночь Кирш провел плохо: затекала нога, он старался держаться прямо, но то и дело задремывал, склонив голову Майян на плечо. Вспоминал увиденное по пути: костры, горящие вдоль дороги, крики. В дороге он гнал от себя все тревоги, но, когда он наконец задремал, ему привиделся мятеж, который он не сумел предотвратить. Он не знал, сколько прошло времени, кажется, он опять умудрился заснуть. Однако Майян. в легком голубом платье, выглядела такой же бодрой, как когда они садились в автобус в Иерусалиме. На коленях у нее лежала широкополая соломенная шляпа с красной лентой. Палочку, выданную в больнице, Кирш положил на пол, под сиденье.

Автобус следовал за бронированным автомобилем, пока тот не свернул направо к казарме. Один солдат придерживал на голове берет, чтобы не сдуло.

– Вот мы и приехали, – сказала Майян.

– Слава Богу, – ответил Кирш.

Водитель затормозил. Впереди, на склоне холма, виднелась колония пионеров-переселенцев: маленькие домики, сложенные из каменных блоков, в окружении молодых эвкалиптов – они сильно пахли, но почти не давали тени. Кирш глянул на узкую тропинку, что змейкой тянулась вверх. У него не было уверенности, что по такой жаре он сумеет добраться до вершины – с тех пор, как они остановились, жара резко усилилась, а будет еще жарче.

Кирш и Майян подождали, пока другие пассажиры – две монахини и многочисленное арабское семейство – вылезут из автобуса, затем Кирш медленно поднялся. Выпрямляя ногу, поморщился от боли. Майян вышла первой, спустилась на землю и подала ему руку, но он сделал вид, что не заметил. Поблизости в тени сосен стояла гостиница с беле ними стенами. Майян указала на нее.

– Можете здесь переночевать, – сказала она, понимая, что Киршу трудно карабкаться в гору. – Утром, когда будет попрохладнее, я спущусь и помогу вам подняться наверх.

– А вы? Где живет ваша подруга Роза?

– Она работает в усадьбе. – Майан указала на большой дом на вершине холма, – в администрации колонии. Она и живет там же, ей комнату выделили. Но если вы богатый турист, можете выпить чаю у них на террасе.

– Хорошо, – ответил Кирш. – Если сумею туда взобраться, я так и сделаю. На самом деле я не я, если туда не долезу. А раз уж я такой богатый, приглашаю и вас на чаепитие.

– С удовольствием.

Теперь, когда закончилась их совместная поездка, ненадолго их сблизившая, Кирш чувствовал себя немного неловко. Решение поехать с Майян он принял впопыхах, и теперь ему было странно оказаться на этом аванпосту переселенцев. Хотя все в Рош-Пинне было устремлено в будущее, он чувствовал себя так, словно попал в прошлое или вообще в безвременье. Но все равно он был рад, что Майян рядом, ему нравилось ее открытое лицо, острый ум. Казалось, она может разом решить все его проблемы – хотя, разумеется, это не в ее силах.

– Я провожу вас до гостиницы, – сказала она и подхватила оба саквояжа, свой и Кирша.

Он робко запротестовал, но она действовала решительно – медсестра как-никак, – а он за недели болезни уже привык слушаться.

Майян надела соломенную шляпу, и они пошли к гостинице.

– Вы всех подбадриваете, – спросил Кирш, – или только меня?

Майян поставила саквояжи между двумя большими кадками с розовой и белой мимозой.

– Вы со мной заигрываете?

– Не уверен.

Беленые стены в номере слишком напоминали больничные, но у Кирша не было выбора. Во всяком случае, здесь чисто, и кровать удобная. Его проводила сюда девочка с длинными косами, словно сошедшая со страниц сказки братьев Гримм. Она была дочерью владелицы, застенчивой польской еврейки с необычно длинным тонким лицом и светло-зелеными глазами. Пока Кирш расписывался в книге постояльцев, отец девочки сидел в углу на табуретке и громко хрустел соленым огурцом. Напротив него араб средних лет, в черном тюрбане и кафтане, прихлебывал кофе из крохотной чашечки, а стол перед ним был завален грязной посудой. Похоже, кроме Кирша, других постояльцев здесь не было.

Он лежал на кровати и ждал. Майян отправилась искать Розу: если та свободна, девушки вернутся, и они вместе поужинают, в противном случае Майян придет одна. Кирш снял рубашку и брюки и повесил их на стул. Он бы и поспал, если бы не комар, гудевший над ухом. Кирш хлопнул по щеке, гудение прекратилось, но только на краткий миг. Он сел на кровати и взглянул на ссохшуюся ногу, тонкую, как прут, и белую, как кость. Мелькнула мучительная мысль: может, он и приехал в Палестину для того, чтобы получить увечье, хотел повторить судьбу брата, а вовсе не избежать его участи? Что ж, в таком случае он получил то, что хотел, и теперь знал, как и все побывавшие на войне, что игра не стоит свеч. Лежа на кровати, он тщетно боролся с жалостью к себе: Филоктет и его гнойная рана[71]71
  Филоктет – в греческой мифологии царь города Мелебеи. Принял участие в походе под Трою, однако в пути его ужалила змея, и, так как от незаживающей раны исходило нестерпимое зловоние, ахейцы оставили его на острове Лемнос.


[Закрыть]. Натянул простыню до самого подбородка, но как укрыться от всего, что случилось в последние месяцы?

Перед тем как раздеться, он ссыпал все содержимое карманов в стеклянную пепельницу на прикроватном столике: ключ от иерусалимской квартиры, несколько монет и пуговицу, найденную во дворе Блумберга: ее он хранил теперь скорее как талисман, а не как улику. Медсестра в Шаарей-Цедек выложила ее из брючного кармана, когда разрезала на нем штанину, чтобы высвободить ногу. Он протянул руку, взял пуговицу, посмотрел на герб и опять положил в пепельницу. Возможно, Джойс лгала ему с самого начала. Вспомнил, как она гладила военного по затылку, и его бросило в жар.

Прошло немного времени, он встал с кровати и подошел к окну. В начале поездки Майян ему сказала, что по весне здешние холмы сплошь покрыты красным льном и голубым шалфеем и что когда она, всего через несколько дней после приезда в Палестину, впервые сюда попала, здесь был сплошной зеленый ковер, испещренный кремовыми и желтыми цветочками. Когда Кирш смотрел на выжженные солнцем поля, каменистые и пыльные, подрагивающие в знойном мареве, трудно было даже представить себе подобное буйство красок. Может, это оттого, что он утратил способность воспринимать красоту и радоваться ее проявлениям? С тех пор как с ним случилось несчастье, он видит во всем – и в собственной душе, и в жизни других – только мрачную сторону. И люди как Майян, внешне такие жизнерадостные, вызывали у него недоверие: копни поглубже, думал он, а там беда на беде.

Кирш смотрел из окна на дорогу. Там, где автобус высадил пассажиров, горделиво стоял одинокий аист, будто ожидая следующего маршрута в город. К гостинице подкатил бронированный автомобиль, Кирш его уже видел раньше. Судя по всему, солдаты-индийцы сошли в лагере, остался один водитель. Ему вдруг отчаянно захотелось перемолвиться словом хоть с каким соотечественником – вот уж чего не ожидал. Он натянул брюки – нелегкая задача, учитывая, что колено еле сгибалось, – накинул рубашку и босиком вышел из номера. Опираясь на палку, поспешил к гостиничному холлу, но когда доковылял, водитель-британец, кряжистый коротышка с копной рыжих кудрей, уже шел обратно к автомобилю, держа в каждой руке по открытой бутылке пива и отхлебывая из них поочередно. Судя по румянцу, это была не первая его выпивка за этот день.

– Эй, – прокричал Кирш. – Ты из лагеря?

Водитель обернулся, спрятал бутылки с пивом за спину и смерил Кирша суровым взглядом. Кирш заметил у него на рубашке сержантские нашивки.

– Допустим, а тебе что за дело?

– Да так. Просто ищу, с кем бы выпить.

– Вот как… – Сержант с подозрением смотрел на Кирша.

– Слушай, мне до лампочки, – Кирш кивком указал на бутылки.

– До лампочки ему… А вообще-то тебе какое дело?

Кирш только пожал плечами. Нелепая ситуация: сначала человек напрашивается в компанию, а потом признается, что он полицейский.

– Слушай, инвалид, ты чего ко мне привязался?

Он подошел к бронированному автомобилю и сел за руль.

– Погоди минутку! – крикнул Кирш. – По-моему, мы с тобой встречались. Ты был в иерусалимском участке? Ты случайно не приятель Сэма Картрайта?

Сержант уже собирался повернуть ключ зажигания, но передумал и обернулся к Киршу. На лице мелькнула слабая улыбка узнавания:

– А, так это ты та сволочь, из-за которой его подстрелили. Что ты здесь делаешь? Хотя мне на это плевать.

– Подстрелили из-за меня? Вот уж… – Кирш хотел сказать: «Подстрелили как раз меня», но было уже поздно. Сержант запустил двигатель.

– Сукин сын! – крикнул он, отъезжая. – Лучше выпью со своими негритосами.

Кирш вернулся в номер, уселся на железную кровать, подложив под спину подушку, и стал ждать возвращения Майян. Ему даже не пришло в голову прихватить с собой в дорогу какую-нибудь книгу. Где-то возле гостиницы работник опорожнял мусорный бак. Слабый запах мимозы, доносившийся из открытого окна, сменился другим, горьким: кто-то разбил бутылки с пивом возле лондонского паба.

Ему снилась старая еврейка в лоснящемся парике и кашемировой шали. Лицом она чем-то напоминала его мать, она сидела в кабинке паба и рассказывала о своих планах открыть в Палестине фабрику по изготовлению мухоловок. Дело верное, – рассуждала она, – ведь в стране тучи мух. Кирш сначала загорелся этой идеей, но потом стал ее отговаривать. Кто тогда присмотрит за ним и его братом? Они ведь еще маленькие. Не смогут о себе позаботиться.

Его разбудил настойчивый стук. Майян звала его.

– Минуточку, – ответил Кирш.

Он пошел открывать. Майян была одна. Кирш окинул ее затуманенным взглядом. Она вымыла голову и по-новому причесалась: блестящая черная коса струилась у нее по спине. Пока Кирш спал, на улице почти стемнело и только маленькие янтарные угольки тлели над далекими горами.

– Можно войти?

На ней было белое платье, которое она надевала в гости к Бассану. Кирш подозревал, что нарядов у нее не так уж много.

Майян ему улыбнулась. Несмотря на то что она жила в Палестине уже не первый месяц, лицо у нее было бледное (Кирш обратил внимание, что она не выходит на улицу без шляпки), а губы по контрасту казались ярко-пунцовыми.

Он распахнул дверь. Она вошла в комнату и присела на краешек кровати. Он подошел к раковине в углу, ополоснул лицо и стал искать полотенце.

– А Роза где?

– Она еще на работе. Может, попозже подойдет.

Майян потрогала стеклянную пепельницу на прикроватном столике. Взяла ключи, затем положила на место.

Кирш шагнул к ней.

– Где тут можно перекусить? – спросил он, но прежде, чем она успела ответить, нагнулся и поцеловал ее. Поцелуй вышел неуклюжим. Чтобы упростить задачу, Майян встала. Он снова ее поцеловал.

– Подожди.

Она отстранилась, расстегнула крючки и пуговицы на платье и стянула его через голову. Кроме платья, на ней ничего не было.

Кирш наблюдал, как она вешает платье на спинку стула.

– Чтобы не помялось.

Подом подошла к Киршу, он обнял ее. Маленькие груди прижались к нему вплотную.

– Давай я тебе помогу, – сказала она. – Сядь.

Она расстегнула ремень и пуговицы ширинки, сняла с него брюки.

Кирш лежал на кровати. Комнату освещало только вечернее небо, пригоршня звезд едва разгоняла черноту. Кирш погладил Майян по голове. Волосы у нее были еще влажными. Она стала нежно целовать его тело, опускаясь все ниже и ниже. Но еще до того, как дойти до пылающей точки, приподнялась и поцеловала его иссохшую ногу – нежно и бережно. Позднее, когда она заснула рядом, уткнувшись в подушку, в матовом лунном свете он увидел белые шрамики, лесенкой прочерченные у нее на спине.

34

– С этим нельзя!

Молодой солдатик, недавно заступивший на пост у ворот губернаторской резиденции, указывал ружьем на завернутую в мешковину картину в машине Блумберга.

– Мне только доставить.

Блумберг знал, что мало похож на курьера: лицо в многодневной щетине, волосы в песке.

– Что там?

– Картина для губернатора. Он будет недоволен, если вы меня не пропустите.

– Неужели?

– Слушайте, я знаю, что его нет. Он уехал в Дамаск.

– Откуда вам это известно?

– Оттуда.

– Ладно, покажите, что там у вас.

Охранник подошел к машине. Блумберг развязал веревки, намотанные поверх грубой мешковины. Едва показался коричневато-красный угол край картины, охранник умерил свой пыл:

– Хорошо, достаточно. Можете оставить это здесь у ворот.

– Еще не хватало.

– Тогда поезжайте домой и возвращайтесь с пропуском.

Блумберг хотел было сказать: пусть позовет кого-нибудь из начальства, с какой стати с него пропуск требуют? Но промолчал. Он не должен вступать в переговоры ни с кем, кроме Росса. Ведь неизвестно, знает ли кто-нибудь еще про Сауда: лучше избежать неудобных вопросов.

– Не подскажете, когда возвращается сэр Джеральд?

Постовой сделал вид, что не слышал.

– Я не ожидал…

– Проезжайте. Вы мешаете другим.

Дорога позади Блумберга была пуста. А мешал он разве что солнечным лучам – пробиться к затененному пятачку перед капотом. Блумберг подал машину назад и развернулся. Придется Фредди Пику подождать своего «форда» еще несколько дней.

Блумберг вернулся домой в Тальпиот. Поставил «форд» возле калитки, достал картину и отнес ее в сад, прислонив к извилистому стволу оливы. Затем вернулся к машине за книгами, которые дала ему мать Сауда. Он не был готов объясняться с Джойс и, когда открыл дверь и убедился, что ее нет дома, даже обрадовался.

В комнате за время его отсутствия мало что изменилось, все тот же беспорядок: постель смята, одежда Джойс разбросана по полу. В раковине грязная тарелка, под стулом две пустые винные бутылки. Рядом с кроватью Блумберг обнаружил и третью, недопитую, и сделал добрый глоток. Сел на краешек матраса, достал из кармана письмо Де Гроота и стал его перечитывать раз, наверное, в четвертый или пятый. Пробежал глазами по машинописным строчкам, которые успел выучить чуть не наизусть: «…исходя из нынешней ситуации я настоятельно прошу вас… оружие, которое сионисты поставляют в Палестину с намерением… желателен мой безотлагательный отъезд из Иерусалима… возможно только на короткое время… моя жизнь в опасности… ясно показывает, что я не пользуюсь авторитетом у местных представителей Его Величества… причины, по которым я обращаюсь непосредственно к Вам… как бы Вы не отреагировали на предупреждение… обязан сказать, что медлить нельзя… оружие прибывает через порт Хайфы, но я точно не знаю… прошу Вас проявить бдительность… Ваш покорный слуга…» Вместо подписи было пустое место: судя по всему, Де Гроот подписал только оригинальное письмо, перехваченное убийцами. Де Гроот знал о поставках оружия. Знал, что группа радикальных сионистов замышляет серию убийств, чтобы поднять мятеж. Знал, что теперь охотятся за ним.

Блумберг встал и принялся подбирать разбросанные вещи Джойс, складывая их горкой на стуле. Нужно было привести в порядок мысли и решить, как быть дальше. Но это проще сказать, чем сделать. Он провел в Петре всего несколько недель, но успел отвыкнуть от дома, и это усугубляло общее состояние растерянности. Он бродил по комнате, точно это хлипкая декорация, ткни стену – и все развалится. И если в первые дни по приезде из Англии бьющий в окна иерусалимский свет был для него чересчур резок, то теперь он находил его по-весеннему мягким по сравнению со слепящим блеском пустыни. В затененных углах комнаты, между сундуками и кроватью, он пробирался ощупью, точно слепой. Лицо у него горело, в висках пульсировала боль. У него подкашивались ноги, он чуть не упал, встал на четвереньки. Пол кружился перед глазами, превращаясь в зыбучий песок, утягивающий, вязкий. Кое-как дополз до угла, где стояли его картины. Развернул одну к себе лицом. Небольшая работа, законченная всего три месяца назад, приличная, не более того. Пейзаж был передан точно, но полета не чувствовалось.

Он собирался было сходить в сад за последней картиной, как вдруг услышал шаги на дорожке. Дверь распахнулась. Блумберг ожидал увидеть Джойс, но в комнату вошел высокий широкоплечий мужчина с копной светлых волос.

– Кто вы такой?

Вопрос этот задал вовсе не Блумберг, а Фрумкин.

– То же самое я мог бы у вас спросить.

Фрумкин посмотрел на взъерошенного Блумберга, на его опаленное солнцем лицо.

– Бог ты мой. Вы, наверное, муж. Только что вернулись?

– Если я муж, то вы, должно быть?..

– Нет-нет. Ничего такого. Я Питер Фрумкин из кинокорпорации «Метрополис». Джойс у меня на подхвате. Сногсшибательная женщина. Жаль, я не был с ней знаком в начале съемок. У меня половина группы – бестолочи. Ваша жена – настоящая находка.

– Именно по этой причине вы чуть не высадили дверь?

– Прошу прощения. Вы знаете, здесь туго с вежливостью, волей-неволей заразишься.

Фрумкин оглядел комнату, будто Джойс могла притаиться где-то в углу. Его взгляд упал на листок бумаги, лежащий на постели. Блумберг на миг весь похолодел, затем быстро схватил письмо Де Гроота и сунул в карман. Если Фрумкин и заметил, как Блумберг всполошился, то виду не подал.

– Джойс скоро вернется?

– Понятия не имею, – пожал плечами Блумберг, а сам тем временем скомкал в кармане письмо.

Не дожидаясь приглашения сесть, Фрумкин плюхнулся на кровать, откинулся на подушки, заложив руки за голову.

– Ну, чем промышляете на Святой земле?

У Блумберга чуть отлегло от сердца.

– Земля меня интересует, святость – не очень.

– Вы просто читаете мои мысли. Говорите на иврите?

– Ни слова.

– И зря. Это язык будущего. – Фрумкину как-то удавалось сочетать непринужденность с настырностью.

– То есть, по-вашему, евреи добьются успеха?

– Мы всего добьемся, – сказал Фрумкин твердо.

Блумберг улыбнулся.

– Ну да, я сказал «мы». Удивляюсь я на вас, британцев. Вы нас в упор не видите. Но спорим, ваши чопорные островные дружки за две секунды докопаются, что вы еврей.

– Это точно.

На улице дневную тишину нарушил рокот легкомоторного самолета.

– Вам с женой досталось из-за этого происшествия с Де Гроотом. В свое время об этом много говорили в городе.

Блумберг старался сохранять спокойствие. Кто этот человек? Добродушный болтун или здесь все не так просто?

– Правда? А я и знать не знал, что мы знаменитости.

– Поймали убийцу?

– Вы лучше меня в курсе.

Фрумкин кивнул. Он поднялся с кровати, указал на картины у стенки:

– Можно взглянуть?

– Да пожалуйста.

Фрумкин стал рассматривать картины, передвигая их, как вешалки в гардеробе. Остановился на одном из ранних заказов Росса.

– Не думал, что вы церковный человек. Но вы ухватили суть этого печального места. Шотландский хоспис, верно? Почему вы не пишете портреты жены? Она красивая.

Блумберг предпочел не отвечать.

Фрумкин встал.

– Ладно, пойду я. Кстати, у вас листка бумаги не найдется? Оставлю Джойс записку.

Инстинктивно Блумберг сжал в кармане скомканное письмо.

– Можете передать мне на словах. Думаю, она скоро вернется.

Издали донеслось фырчание двигателя. Сначала Блумберг подумал, что это опять самолет, однако звук приближался.

– Может, это она наконец, – сказал Фрумкин.

Двигатель заглох, с шумом распахнулась калитка, послышался звук голосов.

Фрумкин метнулся к двери, распахнул ее. По дорожке шла Джойс, рядом с ней мужчина в форме британского офицера, но не Липман.

Вслед за Фрумкиным Блумберг вышел на крыльцо.

– Марк!

Джойс подбежала к Блумбергу, повисла у него на шее. Впервые за этот год он обнимал ее с непритворной радостью.

Аттил и Фрумкин наблюдали за семейной встречей, Аттил – с легким смущением, Фрумкин – настороженно.

Джойс, заметив Фрумкина, высвободилась первой. Но спросить ни о чем не успела, Фрумкин опередил ее:

– У меня ничего важного. Это не срочно.

Джойс смотрела на него с ненавистью. Она бы с удовольствием плюнула ему в лицо, но знала, что этого делать нельзя.

– Но вы же хотели… – начал Блумберг.

– Ладно, это несущественно, – перебил его Фрумкин. – Опаздываю на встречу в американской колонии. Они хотят посоветоваться насчет продажи фильмов туристам.

Потом обернулся к Аттилу:

– Вы знакомы с Джерри Россом? Мой добрый приятель. Я тоже состою в его обществе «За Иерусалим». Передайте ему привет от Питера Фрумкина из «Метрополиса».

Аттил кивнул, слегка сбитый с толку.

Фрумкин удалился. А через некоторое время они услышали, как он заводит мотоцикл, должно быть оставленный в эвкалиптовой рощице метрах в ста от калитки.

Блумберг заметил, что платье у Джойс запачканное, а глаза красные не то от слез, не то от усталости. Она рухнула на садовый стул.

– Ну, – сказал Аттил, – я вас покидаю. Господин Блумберг, рад был познакомиться. Надеюсь, ваша поездка на юг была плодотворной. Я большой ваш почитатель.

Он взглянул на Джойс:

– А с вами мы еще побеседуем, в самое ближайшее время.

Они вернулись к началу: опять вдвоем в заросшем саду, опять, как тогда, доносится протяжное пение муэдзинов из соседних арабских деревень. Повеяло вечерней прохладой. Блумберг взял с кровати одеяло, накинул на плечи Джойс. Солнце садилось без обычной помпезности, а может, они просто его не замечали. Картина, завернутая в мешковину, так и стояла под деревом. Блумберг принес из дому початую бутылку вина, и теперь они передавали ее друг другу, прикладываясь по очереди. У него была пачка «Люблинера», и Джойс курила сигареты одну за другой, пока не осталась последняя. Блумбергу хотелось рассказать про Сауда и про письмо Де Гроота, но Джойс выглядела такой измученной, что он решил отложить разговор на потом.

Наконец она сама заговорила.

– В Роберта Кирша стреляли, – сказала она.

– Я в курсе. Он в Шаарей-Цедек. Но ведь все обошлось.

– Откуда ты знаешь?

– Его родственница была проездом в пустыне, обычное дело…

Джойс улыбнулась и сама удивилась, что еще способна на это.

– В общем, она заехала ко мне и рассказала последние иерусалимские новости.

– Я хочу его найти, – голос Джойс дрогнул, – то есть если он еще здесь. Из больницы его выписали. Возможно, он уже на пути в Лондон. Но я должна найти его.

– Значит, ничего не изменилось.

– То есть?

– То есть ты в него влюблена.

– Это что-то новенькое, потому что, когда ты уезжал, я не была в него влюблена.

– Но теперь любишь.

– Не знаю. А тебе не все равно?

– Возможно, ты мне не поверишь, – ответил Блумберг, – и имеешь на то полное право, но мне не все равно.

Джойс бил озноб, хоть она и закуталась в одеяло. У нее возникло такое чувство, будто за ней наблюдают, хотя посторонних поблизости не было.

Блумберг подошел к картине:

– Завтра я тебе все покажу. Это надо видеть при дневном свете.

Он отнес завернутое полотно в дом и поставил у стены. Когда он вернулся, Джойс на месте не оказалось – она отбежала в дальний угол сада, присела на корточки в высокой траве. Было слышно, как журчит струйка мочи.

Потом пошла обратно к дому, намокший подол платья лип к ногам.

– Чем занималась без меня? – спросил Блумберг. – Не считая влюбленностей.

– Да ничем. Ничем особенным.

Она села к нему на колени, склонила голову на плечо. Он обнял ее, вдыхая миндальный запах ее кожи, провел рукой по спутанным волосам.

– Мне очень жаль, – шепнул он. – Правда.

На ее лице блестели слезы.

– Не плачь, не надо, – сказал он и только потом понял, что эти слезы из-за него. – Я должен был раньше тебя освободить.

Джойс поцеловала его в лоб.

– Не знаю.

Потом встала и направилась к дому. Блумберг пошел за ней. Стоя в сторонке, смотрел, как она зажигает лампу.

– Я знаю, кто убил Де Гроота, – сказал он. – Сауд тут ни при чем, это сделали евреи.

– Какие евреи? – переспросила Джойс. Она, похоже, ничуть не удивилась.

– Евреи, которым нужно было, чтобы он замолчал.

Он достал из кармана скомканный лист бумаги и стал его расправлять на кровати.

– Почитай вот это.

Джойс, похоже неохотно, взяла письмо. Поднесла поближе к свету.

– Евреи убивают еврея, – говорил Блумберг, пока она читала. – Это же ни в какие ворота не лезет…

Джойс держала письмо почти над самой лампой, уголок едва не касался пламени.

– Ты что творишь? – испугался Блумберг.

Она опускала руку с листком все ниже к огню, но в последний миг, передумав, убрала от лампы.

– Что собираешься делать? – спросила она.

– Отдам его Россу, когда вернется. Вместе с этим. – Он извлек из кармана серебряную пуговицу и показал ее Джойс: – Де Гроот сорвал ее с одежды убийцы. Сауд нашел ее в нашем саду.

Джойс взяла пуговицу, с минуту подержала ее на ладони и вернула вместе с письмом. В какой-то миг Блумбергу показалось, что она хочет сжечь письмо. Или нет?

Джойс села на кровать. На стене у нее за спиной колыхалась гигантская тень.

– Помоги мне найти Роберта Кирша. Пожалуйста, Марк! Мне некого больше просить. Это очень важно.

Блумберг на минуту задумался, затем нагнулся и подобрал с пола страницу «Палестинского бюллетеня», о которую вытирал кисти. Поднес запачканную краской газету поближе к свету.

– «Муж разыскивает пропавшего любовника жены», – прочел он.

Они заснули не раздеваясь, а потом, проснувшись, вдруг сорвали с себя все и набросились друг на друга, отчаянно и исступленно. Наутро казалось, что все это было во сне, а не наяву. Блумберг был близок с женой впервые за много месяцев и, возможно, в последний раз в их совместной жизни. Потом они лежали рядом, в поту и сперме – кажется, Джойс прижималась к нему, засыпая, потом он к ней. На рассвете Блумберг натянул на них тонкое одеяло, а когда во сне Джойс повернулась к нему спиной, обнял ее и нежно поцеловал в шею.

Их разбудил громкий стук в дверь, Блумберг натянул шорты и пошел открывать – солнечные блики, как желтые птички, метались у него под ногами.

Вернулся Аттил с двумя полицейскими.

– Прошу прощения, – сказал он, – но мы за госпожой Блумберг, хотим ей задать пару вопросов. Пожалуйста, не беспокойтесь. Надеюсь, это не займет много времени.

– Вопросов о чем, позвольте спросить?

Джойс сидела на кровати, кутаясь в простыню.

– Сейчас выйду, – произнесла она чуть ли не с облегчением.

Аттил вывел своих людей, чтобы она смогла одеться.

– Объясни скорей, что происходит, – сказал Блумберг.

– Не могу, – ответила она, впопыхах надевая заляпанное белое платье, в котором была накануне. – Марк, найди Роберта Кирша. Пожалуйста. Я знаю, он может мне помочь, и кроме того, я должна ему кое-что рассказать.

– Помочь в чем? Что ты натворила?

Аттил забарабанил в дверь и слегка ее приоткрыл:

– Госпожа Блумберг, вы готовы?

Джойс поцеловала Блумберга в губы.

– Найди его, – сказала она и выбежала навстречу конвою.

Блумберг вышел следом: Джойс уже бежала к полицейской машине, двое разморенных полицейских едва за ней поспевали – такая перестановка ролей выглядела почти комично. Блумберг что-то крикнул ей вслед, но она даже не оглянулась. Он попытался прорваться сквозь кордон из двух широкоплечих полицейских, преградивших ему дорогу:

– Как вы смеете! Что, черт побери, вы делаете? Джойс! Джойс! Сволочи.

Аттил шепнул конвойному, чтобы придержал Блумберга – тот уже лез в драку. Остальные залезли в машину. Полицейский повалил Блумберга на землю и быстро запрыгнул в машину.

«Форд» дал задний ход. Блумберг поднялся на ноги и кинулся к своей машине, чуть прихрамывая и путаясь ногами в высокой траве. В отчаянии поднял большой камень и запустил им в облачко пыли на дороге. «Форд» был уже далеко. Включил зажигание. Двигатель несколько раз чихнул и заглох. Чувствуя полную беспомощность, тупо уставился перед собой. Во что Джойс могла вляпаться? Неужели он не заметил чего-то настолько очевидного, что всем бросалось в глаза? Может, из-за романа с Робертом Киршем натворила дел? Все это не укладывалось у него в голове. Он достал из кофра с инструментами заводную ручку, подошел к капоту и три раза крутанул двигатель, тот взревел и умолк. Что в машине нет бензина, Блумберг сообразил только спустя десять минут.

Блумберг добрался до полицейского участка лишь через два часа: всю дорогу до центра города шел пешком. Он весь взмок, в горле пересохло. В приемной толпился народ, говорили сразу на трех языках. Разгоряченные просители, евреи вперемешку с арабами, осаждали окошко дежурного, требовали, умоляли, размахивали бумагами. В этом гаме Блумберг едва различал собственный голос. Когда ему наконец удалось пробиться вперед, сидевший за столом сержант, угрюмый и безразличный, заявил, что Джойс сюда не доставляли и он не знает, где она может быть. Он предложил Блумбергу посмотреть, не стоит ли возле участка автомобиль Аттила. Блумберг так и сделал, но машины нигде не было видно. Блумберг вернулся в приемную и опять протолкался к окошку: