Текст книги "Британия. Краткая история английского народа. Том 1."

Автор книги: Джон Ричард Грин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 41 страниц)

В 1013 году в Англии снова появился Свейн; его флот вошел в Гембер и призвал к восстанию Дейнло. Нортумбрия, Восточная Англия, «Пять городов» и все земли к северу от Уотлингстрит покорились Свейну при Гейнсборо. Этельред остался королем одного беспомощного Уэссекса. Серьезное сопротивление было немыслимым, и война была ужасна, но непродолжительна. Страна была повсюду разграблена, церкви разрушены, люди перебиты. Один лишь Лондон думал еще о сопротивлении. Оксфорд и Уинчестер добровольно открыли ворота врагу. Уэссекские таны подчинились норманнам при Бате. Наконец вынужден был подчиниться и Лондон, и Этельред бежал за море, в Нормандию. С бегством этого короля закончилась и продолжительная борьба Уэссекса за господство над Британией. Дело, не удавшееся Эдвину и Оффе, оказавшееся слишком трудным для мужества Эдуарда и политического искусства Дунстана – словом, дело окончательного объединения Англии в единую нацию теперь переходило в иные руки.

РАЗДЕЛ II

АНГЛИЯ ПОД ВЛАСТЬЮ ЧУЖЕЗЕМНЫХ КОРОЛЕЙ (1013—1204 гг.) 

Глава I

ДАТСКИЕ КОРОЛИ

Британия становилась Англией в течение пятисот лет после высадки на ее берега Генгеста, и ее покорение окончилось поселением завоевателей, принятием ими христианства, появлением национальной литературы, несовершенной цивилизации и грубого политического порядка. Но в течение всего это го периода времени все попытки слить различные племена завоевателей в единую нацию терпели неудачи. Усилия Нортумбрии распространить свое управление на всю Англию разбились о сопротивление Мерсии и Уэссекса.

Наконец, самому Уэссексу, во главе которого стояли великие короли и государственные деятели, едва удалось установить в стране видимое единство, как стремление к местной независимости снова воскресло при первом призыве к ней датчан. Самое верховенство переходило от одного государства к другому: то север властвовал над югом, то наоборот, – юг над севером, но какие титулы ни носили бы короли, каким сильным ни казалось бы их управление, нортумбриец не становился от этого вест-саксом, а датчанин-англичанином. Общие национальные симпатии, правда, уже несколько объединяли страну, но настоящее национальное объединение было еще впереди.

В продолжение двух столетий, отделяющих бегство Этельреда из Англии в Нормандию, от бегства Иоанна из Нормандии в Англию, наша история представляет историю иноземного управления. За королями датскими следовали короли нормандские, за ними – короли анжуйские. При всех этих королях англичане были народом подчиненным, покоренным и управляемым иностранными повелителями, но именно в эти годы чужеземного владычества Англия и стала настоящей Англией. Провинциальные различия исчезли под давлением чужеземцев; это же давление загладило и вред, причиненный национальному строю переходом свободных земледельцев к ленной зависимости от лордов. Сами лорды превратились в «средний класс» с тех пор, как иностранные бароны выгнали их из принадлежавших им усадеб и сами заняли их.

Эта перемена сопровождалась постепенным превращением класса крепостных и полукрепостных крестьян в класс почти свободных людей. Создавшийся таким образом средний класс был подкреплен ростом торгового класса в городах. Иностранные короли содействовали развитию торговли и промышленности охраной правосудия и порядка, а вместе с тем возрастало и политическое значение купечества. Города Англии, в начале этого периода бывшие, большей частью, простыми селами, богатели настолько, что могли за деньги приобретать от короля разные права и вольности. Права самоуправления, свободы слова, общего совещания, перешедшие было от целого народа к одной знати, ожили теперь в хартиях и собраниях горожан.

С политическим развитием шло рука об руку и духовное возрождение. Занятие епископских и аббатских кафедр чужестранцами, говорившими на непонятном языке, отделило высшее духовенство от низшего и от народа; но религия стала живым делом, когда перешла к самому народу, а отшельники и монахи проложили в духовной жизни путь к самому сердцу целой нации. В то же время установление (благодаря завоеванию) более тесных отношений с материком сблизило Англию с художественным и литературным движением других стран. Прежняя умственная косность исчезла, и Англия украсилась великолепными зданиями и оживленными школами. Время для этих успехов принес долгий мир, которым Англия была обязана твердому управлению своих королей; их политическое искусство дало ей административный порядок, а их судебные реформы положили основы ее праву. Короче говоря, двухвековой суровой дисциплине чужестранных королей обязаны мы не только богатством и свободой, но и самой Англией.

Первым из наших иностранных властителей был датчанин. Страны севера, столько времени выбрасывавшие на берега Англии и Ирландии шайки пиратов, превратились теперь в относительно благоустроенные государства. Целью Свейна было создание великой скандинавской империи, главой которой должна была служить Англия. Выполнение этого плана было прервано на некоторое время смертью Свейна, но затем за него с еще большей энергией взялся его сын Кнут. Страх перед датчанами был еще так велик в Англии, что не успел Кнут появиться у ее берегов, как уже Уэссекс, Мерсия и Нортумбрия признали его своим повелителем и снова низложили Этельреда, возвратившегося было после смерти Свейна. В 1016 году смерть Этельреда возвела на престол его сына, Эдмунда Железнобокого; преданность лондонцев позволила ему несколько месяцев сопротивляться датчанам, но решительная победа при Ассендене и смерть соперника отдали во власть Кнуту все королевство.

Датчане стали завоевателями Англии, но они не были для нее чужестранцами в том смысле, в каком позже являлись чужестранцами нормандцы. Их язык мало отличался от английского, и они не принесли с собой ни новой системы землевладения, ни нового государственного порядка. Кнут правил не как завоеватель, а как настоящий король. Расположение и спокойствие Англии были ему необходимы для осуществления его широких планов на севере, где оружие англичан помогло ему впоследствии объединить Данию и Норвегию под своей властью. Распустив поэтому свое датское войско и сохранив только отборный отряд телохранителей, Кнут смело положился на поддержку населения, которому обеспечил правосудие и порядок. Целых двадцать лет он преследовал, по-видимому, одну цель – изгладить из памяти англичан чужеземное происхождение его управления и кровопролитие, которым оно началось.

Рис. Кнут Великий.

Переменам в политике соответствовали и перемены в самом Кнуте. Когда он впервые появился в Англии, то показал себя типичным скандинавом: вспыльчивым, мстительным, соединявшим в себе хитрость и кровожадность дикаря. Его первым правительственным действием был целый ряд убийств. Эдрик Мерсийский, с помощью которого он получил корону, был по его приказанию зарублен топором; затем был лишен жизни Эдвиг, брат Эдмунда Железнобокого, детей которого он преследовал даже в укрывшей их Венгрии. Но из дикаря Кнут превратился в мудрого и рассудительного короля. Будучи иностранцем, он тем не менее возвратился к «закону Эдгара», к древней Конституции страны, и не делал никакого различия между датчанами и англичанами. Учреждением четырех графств – Мерсийского, Нортумбрийского, Уэссекского и Восточно-английского – он признал провинциальную самостоятельность, но подчинил их сильнее прежнего. Он даже проникся патриотизмом, восстававшим против иноземцев.

Церковь была центром национального сопротивления датчанам, но Кнут старался всячески обрести ее расположение. Он почтил память убитого архиепископа Эльфги перенесением его тела в Кентербери и пытался изгладить воспоминание об опустошениях своего отца щедрыми дарами монастырям. Он защищал английских пилигримов от альпийских баронов-грабителей. Его любовь к монахам выразилась в песне, сложенной им, когда он слушал их пение в Или: «Весело пели монахи Или, когда король Кнут плыл к ним через обширные воды, окружавшие их аббатство. Гребите, лодочники, ближе к берегу, послушаем, что поют монахи».

Послание Кнута из Рима к его английским подданным указывает на величие его характера и благородное понятие о королевском достоинстве. «Я дал Богу обет вести во всем праведную жизнь, – писал король, – управлять справедливо и богоугодно моим государством и моими подданными и воздавать должное всем. Если до сих пор я сделал что-нибудь несправедливое по молодости или небрежности, то я готов вполне загладить это». Ни один королевский чиновник ни из страха перед королем, ни ради чьего-либо расположения не должен соглашаться на несправедливое дело, не должен делать зла ни богатому, ни бедному, «если только он ценит мою дружбу и свое собственное благо». Отдельно останавливался он на несправедливом вымогательстве: «Я не хочу, чтобы для меня собирали деньги неправедными путями». «Я посылаю это письмо раньше себя, – заключал Кнут, – чтобы весь народ моего государства мог порадоваться моим добрым делам, ибо, как вы сами знаете, никогда я не щадил и не буду щадить себя и своих трудов для того, что нужно и полезно моему народу».

Величайшим благодеянием для народа во времена правления Кнута был мир. С него началось то внутреннее спокойствие, которое отличает нашу дальнейшую историю. В течение двухсот лет, за исключением тяжелой эпохи нормандского завоевания и смут при Стефане, только Англия из всех европейских государств наслаждалась безмятежным спокойствием. Войны ее королей велись далеко от ее пределов – во Франции, Нормандии или, как в случае Кнута, в далеких странах Севера. Твердое правление обеспечивало порядок внутри страны. Отсутствие внутренних распрей, а также истощения Англии страшными вторжениями датчан, ее долговременное спокойствие обусловили возрастание богатства и благосостояния страны.

Тем не менее, большая часть Англии еще не была возделана. Большие пространства были покрыты лесом, кустарником и вереском. На западе и востоке тянулись обширные топи; болота длиной в сотню миль отделяли Восточную Англию от центральных ее областей, а такие местности, как Гластонбери или Ательней, были почти недоступны. На болотистой почве, окружавшей Беверлей, водились еще бобры, лондонские ремесленники охотились за вепрями и дикими быками в лесах Хемпстеда, в то время как волки бродили вокруг усадеб на севере. Но мир и, как следствие его, развитие промышленности преображали пустыню: олень и волк бежали от человека, топор земледельца расчищал леса, на вырубках вырастали деревни. Расширение торговли было заметно в богатых портовых городах восточного побережья. Торговали, вероятно, звериными шкурами, канатами и корабельным лесом, но в основном железом и сталью, которые долго поставляла в Британию Скандинавия.

Сами датчане и норвежцы открыли гораздо более широкое поле торговли, нежели северные моря; их барки ходили в Средиземное море, а по рекам России они доставляли товары в Константинополь и на Восток. «Что ты привез нам?» – спрашивают купца в старинном английском диалоге. «Я привез шкуры, шелк, драгоценные камни и золото, – отвечает он, – и, кроме того, разную одежду, вино, масло, слоновую кость, бронзу, медь, олово, серебро и многое другое». Купцы из Прирейнских земель и Нормандии заходили со своими кораблями в Темзу, на грубых набережных которой складывались самые разнообразные товары: перец и пряности с Дальнего Востока, корзины с перчатками и платьем, быть может, ломбардского производства, мешки с шерстью, железные изделия из Льежа, бочонки с вином и уксусом из Франции и, наряду со всем этим, продукты сельского хозяйства страны – сыры, масло, сало, яйца, свиньи и другая живность.

Главной целью Кнута было завоевать любовь своего народа, и все предания свидетельствуют о том, как успешны были его старания, но величие его дела обусловливалось исключительно его личными качествами, и с его смертью созданная им империя сразу распалась на части. Вступление на престол Англии его сына Гарольда на несколько лет отделило ее от Дании, но затем обе страны снова объединились под властью второго сына Кнута – Гарткнута. Беззакония преемников превратили в ненависть популярность, приобретенную было Кнутом. Долгий мир внушил народу отвращение к новому взрыву кровопролития и насилия. «Никогда не видала Англия такого кровавого дела со времен прихода датчан», – пел народ, когда воины Гарольда схватили возвратившегося в Англию Альфреда, брата Эдмунда Железнобокого, перебили каждого десятого человека из его сторонников, продали остальных в рабство, а самого Альфреда ослепили и оставили умирать в Или.

Рис. Гарткнут III, король датский и английский.

Еще более жестокий, чем его предшественник, Гарткнут вырыл из могилы тело брата и бросил его в болото, а восстание против своих телохранителей в Уорчестере он подавил сожжением города и разгромом всей провинции. Его смерть была достойна его жизни: «Он умер во время попойки в доме Осгода Клапа в Ламбете». Англия многое терпела от королей, подобных этим, но их преступления помогли ей отказаться от невозможной мечты Кнута. Еще более варварский, чем она сама, север не мог дать ей новых начал цивилизации и прогресса. Осознание этого и ненависть к правителям, подобным Гарольду и Гарткнуту, в соединении с уважением к прошлому содействовали восстановлению на престоле потомков Альфреда.

Глава II

АНГЛИЙСКАЯ РЕСТАВРАЦИЯ (1042—1066 гг.)

В переходные моменты в жизни нации ей нужны холодная рассудительность, чуткий эгоизм, своевременное понимание условий, в которых приходится действовать, – качества, отличавшие ловкого политика, которого смерть Кнута поставила в Англии на первое место. Годвин замечателен в нашей истории как первый политик, не бывший ни королем, ни священником. Человек незнатного происхождения, Годвин достиг высокого положения исключительно благодаря своим талантам; женитьба породнила его с Кнутом, от которого он получил в управление графство Уэссекс, а затем он был сделан вице-королем, или верховным правителем государства.

Командуя вспомогательным отрядом английских войск во время скандинавских войн, он обнаружил мужество и военный талант, но истинной сферой его деятельности было внутреннее управление. Проницательный, красноречивый, деятельный администратор, Годвин соединял в себе бдительность, трудолюбие и осторожность с особым умением обращаться с людьми. В смутную эпоху, следовавшую за смертью Кнута, он старался, по возможности, продолжать политику своего повелителя, стремясь сохранить единство Англии под датским правлением и обеспечить ее связь с севером. Но после смерти Гарткнута такая политика стала невозможной, и Годвин, оставив дело датчан, последовал за потоком народных симпатий, призывавших на престол Эдуарда, сына Этельреда.

С самых юных лет Эдуард жил в изгнании при нормандском дворе. Ореол нежности окружил впоследствии этого последнего представителя старой династии английских королей. Ходили легенды о его набожной простоте, веселости и кротости, о его святости, принесшей ему прозвище Исповедник и погребение в качестве святого в церкви Вестминстерского аббатства. Певцы воспевали долгий мир и славу его царствования, перечисляли воинов и мудрых советников, окружавших его трон, вспоминали о подчинении ему уэльсцев, скоттов и бриттов. Его образ выделяется светлым пятном на мрачном фоне той эпохи, когда Англия лежала униженной у ног нормандских завоевателей, и память о нем стала столь дорогой для англичан, что, казалось, в его имени воплотились сами свобода и независимость.

Подданные Вильгельма или Генриха, требуя свободы, всегда говорили «о добрых законах Эдуарда Исповедника». Но, в сущности, король был просто тенью прошлого, проскользнувшей на трон Альфреда. В его тонких чертах, невзрачном телосложении, прозрачных женственных руках было что-то неземное, и он проскользнул по политической арене именно как тень. Правительственную работу выполняли более сильные руки. Слабость короля сделала Годвина хозяином страны, и он правил ею твердо и мудро. Отказавшись с неохотой от всякого вмешательства в скандинавскую политику, он охранял Англию при помощи флота, курсировавшего у ее берегов. Внутри государства, хотя эльдормены все еще ревниво оберегали местную независимость, были признаки того, что национальное единство понемногу осуществляется. Во всяком случае, в это время было гораздо больше дела внутри, нежели вне страны, а что это дело Годвин выполнял хорошо, доказывал продолжительный мир.

Рис. Эдуард Исповедник.

В начале царствования Эдуарда Англия находилась в руках трех графов: Сиуорда Нортумбрийского, Леофрика Мерсийского и Годвина Уэссекского, и казалось, со смертью Кнута предстояло торжество старого стремления к местной обособленности. Честолюбие Годвина помешало такому разъединению. Он весь был поглощен мыслью о возвышении своей семьи. Свою дочь он выдал замуж за короля. Его собственное графство охватывало всю Англию к югу от Темзы. Его сын Гарольд был графом Восточной Англии, другой сын, Свейн, владел графством на западе, и наконец, его племянник Бирн был устроен в Центральной Англии.

Первый удар могуществу Годвина был нанесен беззакониями Свейна. Он соблазнил леоминстерскую игуменью, потом отослал ее домой с еще более оскорбительным предложением – вступить с ним в брак, и когда король отказал в этом ему, он бежал из Англии. Влияние Годвина принесло ему помилование, но как только Свейн вернулся в Англию, он убил своего кузена Бирна, выступавшего против его помилования, и опять бежал во Фландрию. Буря народного негодования сопровождала его за море. Уитенагемот признал его «негодяем», «никуда не годным», но через год Годвин снова выхлопотал ему у короля прощение и возвращение графства.

Скандальное заступничество за такого злодея оттолкнуло от Годвина почти всех, и он остался без поддержки в начавшейся вскоре борьбе с королем. Эдуард был иностранцем в своем королевстве, и его симпатии склонялись, естественно, к стране и друзьям его юности и изгнания. Он говорил по-нормандски, прикладывал к хартиям печать по нормандскому образцу, раздавал своим нормандским любимцам высшие государственные и церковные должности. Все эти иностранцы ненавидели Годвина, но были бессильны против его влияния и искусства, а когда впоследствии отваживались восставать против него, то оказывались побежденными без всякого труда с его стороны. На этот раз, используя общее недовольство Годвином, они уговорили короля Эдуарда выступить против графа. Случай дал для этого подходящий повод.

Эдуарда посетил муж его сестры, граф Евстафий Булонский, и по возвращении от короля потребовал в Дувре квартир для своей свиты. Завязалась ссора, в которой было убито много граждан и чужестранцев. Годвин возмутился, когда король гневно приказал ему наказать город за оскорбление его родственника, и потребовал справедливого суда над горожанами. Эдуард взглянул на этот отказ как на личное оскорбление, и спор перешел в открытую борьбу. Годвин тотчас собрал свои силы и двинулся на Глостер, требуя изгнания иностранных фаворитов, но даже и к этому справедливому требованию страна отнеслась холодно. Графы Мерсии и Нортумберленда стали на сторону Эдуарда, Уитенагемот в Лондоне подтвердил декрет об изгнании Свейна; тогда Годвин со своим обычным благоразумием уклонился от бесполезной борьбы и удалился во Фландрию.

Падение Годвина утихомирило недовольство народа. Как бы ни велика была вина правителя, но он был теперь единственным человеком, который защищал Англию от влияния стекавшихся ко двору иноземцев. Не прошло и года, как Годвин снова появился с флотом на Темзе, и король еще раз должен был уступить. Иностранные прелаты и епископы бежали за море, изгнанные тем же Уитенагемотом, который возвратил Годвину его права. Но Годвин вернулся лишь для того, чтобы умереть на родине, и руководство делами спокойно перешло к Гарольду, его сыну.

Когда Гарольд достиг власти, то его не стесняли препятствия, окружавшие его отца, и в течение двенадцати лет он был настоящим правителем королевства. Храбрость, ловкость, административный талант, честолюбие и хитрость Годвина оказались и у его сына. Во внутреннем правлении он следовал политике отца, избегая крайностей. Он охранял мир, заботился о правосудии, и это содействовало возрастанию богатства и благосостояния народа. Английские изделия из золота и вышивка славились на рынках Фландрии и Франции. Внешние нападения отражались быстро и решительно. Военные таланты Гарольда раскрылись в походе против Уэльса, в смелости и стремительности, с которыми он вооружил свои войска приспособленным к горной войне оружием, проник в самое сердце страны и привел ее к полной покорности.

Однако это процветание было небогато благородными началами народной деятельности и глухо к благотворным влияниям духовной жизни. На материке литература получила новую жизнь, а Англия довольствовалась псалтырем да несколькими поучениями. Религиозный энтузиазм украшал Нормандию и прирейнские земли величественными храмами, с которыми представляли странный контраст немногие церкви, воздвигнутые королями или графами Англии. Церковь впала в летаргию. Стиганд, архиепископ Кентерберийский, был против папы Римского, и таким образом высший сановник английской церкви оказывался под запретом. Ни соборы, ни церковные реформы не прерывали дремоты духовенства. На материке снова пробуждались литература, искусство, религиозная мысль, а Англия стояла совсем в стороне от этого движения.

Подобно Годвину, Гарольд всю энергию тратил на расширение владений своей семьи. После смерти Сиуорда графом Нортумбрии был назначен брат Гарольда Тостиг, и тогда почти вся Англия, за исключением небольшой части прежней Мерсии, оказалась во владении дома Годвина. Чем больше приближался бездетный король к могиле, тем ближе продвигался к трону его министр. Препятствия одно за другим устранялись с его пути. Восстание в Нортумбрии повлекло за собой бегство во Фландрию Тостига, его самого опасного соперника, и Гарольд воспользовался этим, чтобы назначить преемником Тостига Моркера, брата графа Мерсии Эдвина, и тем привлечь на свою сторону дом Леофрика. Так Гарольд достиг своей цели без борьбы: собравшиеся у смертного одра Исповедника вельможи и епископы тотчас после его кончины приступили к избранию и коронации Гарольда.

Глава III

НОРМАНДИЯ И НОРМАНДЦЫ (912—1066 гг.)

Вслед за восшествием Гарольда на престол пришли тревожные вести из страны, тогда еще совсем чуждой, но сделавшейся вскоре почти частью самой Англии. Простая прогулка по Нормандии лучше знакомит с рассматриваемой эпохой нашей истории, чем все книги на свете. Название каждой деревушки знакомо англичанину; остаток крепостной стены указывает на родину Брюса, маленькая деревенька сохраняет имя Перси. Внешний вид страны, равно как и ее население, кажутся нам родными. Нормандский крестьянин в шапке и блузе напоминает фигурой и лицом английского мелкого фермера, а поля около Кана с живыми изгородями, вязами и фруктовыми садами будто скопированы с полей Англии. На окрестных высотах возвышаются квадратные серые башни, похожие на те, что нормандцы строили на утесах Ричмонда и берегах Темзы; огромные соборы, возвышающиеся над красными крышами маленьких рыночных городов, послужили образцом для величавых сооружений, сменивших собой невысокие храмы Альфреда и Дунстана.

Рольф Ходок, или Странник, такой же норвежец и пират, какими были Гутрум и Гастинг, отнял земли по обе стороны устья Сены у французского короля Карла Простоватого в то время, когда дети Альфреда начали завоевание английского Дейнло. Договор, по которому Франция уступкой этого берега купила себе мир, был полным подобием Уэдморского мира. Подобно Гутруму, Рольф крестился, женился на дочери короля и стал его вассалом в стране, получившей с того времени название «страны норманнов», или Нормандии. Но вассальные отношения и новая вера мало стесняли пиратов. С французами, среди которых они поселились на Сене, их не связывали ни узы крови, ни сходство языка, сближавшие их с англичанами, между которыми они поселились на Гембере.

Сын Рольфа, Вильгельм Длинный Меч, хотя и склонялся в сторону христианства и Франции, но в душе оставался норманном. Он призвал датскую колонию для заселения Котантена – полуострова, идущего от горы святого Михаила до утесов Шербура, и воспитал своего сына среди норманнов Байе, где упорнее всего держались датские язык и обычаи. За его смертью последовала языческая реакция: большинство норманнов, вместе с малолетним герцогом Ричардом, отошли на время от христианства, и новые флоты пиратов появились на Сене. До конца века пограничные французы называли нормандцев «пиратами», их страну – «страной пиратов», а их герцога – «герцогом пиратов».

Но позже те же силы, которые превратили датчан в англичан, еще сильнее повлияли на датчан во Франции. Ни один народ не выказывал такой способности усваивать все лучшие черты людей, с которыми он приходил в соприкосновение, или сообщать им свою энергию. В течение долгого царствования Ричарда Бесстрашного, сына Вильгельма, норманны-язычники превратились во французов-христиан и искренних феодалов. Старый датский язык удержался только в Байе да в немногих местных названиях. Когда незаметно исчезла древняя северная свобода, то потомки пиратов превратились в феодальное дворянство, а «страна пиратов» стала одним из вернейших ленов французской короны.

Перемена обычаев сопровождалась и переменой веры, связавшей с христианством и церковью страну, где язычество упорно боролось за свое существование. Герцоги первые принимали новую веру, но когда религиозное движение проникло в народ, то оно было встречено со страстным увлечением. По всем дорогам шли пилигримы, на лесных прогалинах вырастали монастыри. В небольшой долине, окаймленной лесом из ясеней и вязов и прорезанной ручейком, от которого впоследствии получил свое название монастырь (Бек), искал убежища от мира рыцарь Герлуин Брионн. Однажды, когда он своими руками складывал печь, какой-то чужестранец приветствовал его словами: «Спаси тебя Бог». «Ты из Ломбардии?» – спросил пришельца рыцарь-отшельник, пораженный его оригинальным видом. «Да», – отвечал тот и, прося принять его в монахи, упал на колени и начал целовать ноги Герлуина.

Ломбардец оказался Ланфранком из Павии, ученым, известным своими познаниями в римском праве; он перешел через Альпы с целью основать школу в Авранше, а теперь молва о святости Герлуина увлекла его в монашество. Хотя у Ланфранка действительно были религиозные устремления, но ему суждено было прославиться не столько в качестве святого, сколько в роли администратора и политика. Его преподавание в несколько лет сделало Бек знаменитейшей школой христианства. Это была как бы первая волна умственного движения, которое из Италии проникало в менее образованные страны Запада. Вся умственная жизнь того времени, казалось, сосредоточилась в группе ученых, собравшихся вокруг Ланфранка: знание канонического права и средневековой схоластики, а также философский скептицизм, впервые пробудившийся под его влиянием, – все это возводит свое начало к Беку.

Ланфранку наследовал в качестве приора и учителя знаменитейший из тех ученых, тоже итальянец, Ансельм из Аосты. Будучи приятелями, Ланфранк и Ансельм были совсем непохожи друг на друга. Ансельм вырос в тихом уединении горной долины поэтично нежным мечтателем, с душой чистой, как альпийские снега его гор, и с умом настолько же ясным и прозрачным, как окружавший его горный воздух. Весь характер Ансельма отразился в одном из сновидений его юности. Снилось ему, будто небо стоит среди блестящих горных вершин, подобно чудесному дворцу, а на окружающих его полях убирают хлеб жницы самого Небесного Царя. Но они жали лениво, и Ансельм, раздраженный их ленью, вскарабкался по горе, чтобы донести на них Господу. Когда он достиг дворца, то голос Царя призвал его к Нему, и он рассказал Ему виденное. После этого, по воле Царя, перед ним поставили неземной белизны хлеб, которым он и подкрепил свои силы.

Сон исчез с наступлением утра, но чувство близости Неба к земле, горячее стремление служить Господу, душевный покой, испытанный им в присутствии Бога, остались у Ансельма на всю жизнь. Переселившись, подобно другим итальянским ученым, в Нормандию, он стал монахом в Беке, а после назначения Ланфранка на высший пост – настоятелем аббатства. Ни один учитель не вкладывал столько любви в свое дело, как Ансельм. «Побуждайте своих учеников исправляться», – сказал однажды Ансельм другому учителю, прибегавшему к побоям. «Видели ли вы когда-нибудь, чтобы художник делал статую из золота при помощи одних ударов? Нет, он то давит ее потихоньку, то слегка постукивает по ней своими инструментами, то еще осторожнее и ловчее ее формует. А во что превращаются ваши ученики от постоянных колотушек?» «Они превращаются в скотов», – был ответ. «Плохо же ваше учение, если оно обращает людей в скотов», – едко возразил на это Ансельм.

Самые грубые натуры смягчались под влиянием нежности и терпения Ансельма. Даже Вильгельм Завоеватель, столь суровый и грозный для других, становился любезным и разговорчивым человеком в беседе с Ансельмом.

Кроме занятий в школе Ансельм находил время и для философских исследований, положивших научное основание средневековой теологии. Его знаменитые произведения были первой попыткой вывести идею Бога из самой сущности человеческого разума. Его страсть к отвлеченному мышлению нередко лишала его пищи и сна. Иногда он едва мог молиться. Часто по ночам он долго не мог заснуть, пока не овладевал известной мыслью и не записывал ее на лежавших подле него восковых дощечках. Но даже усиленная работа мысли не могла высушить страстной нежности и любви, наполнявших его душу. Больные монахи не хотели пить ничего другого, кроме сока, выжатого из винограда руками самого настоятеля. И позже, когда он был архиепископом, преследуемый собаками заяц укрылся под его лошадью, и он грозно велел ловчему приостановить охоту, пока бедное животное не скрылось в лесу. Даже страсть к расширению церковных земель, столь свойственная духовенству того времени, не одобрялась Ансельмом, и при разборе таких дел он смежал очи и сладко засыпал.

Глава IV

ЗАВОЕВАТЕЛЬ (1042—1066 гг.)

Не одно только горячее рвение к новой вере увлекало нормандских пилигримов к святыням Италии и Палестины. Старая страсть северян к приключениям обратила пилигримов в крестоносцев, и цвет нормандского рыцарства, недовольный суровым правлением своих герцогов, принял участие в борьбе с мусульманами Испании или стал под знамена греков в их войне с арабами, завоевавшими Сицилию. Скоро нормандцы стали завоевателями под предводительством Роберта Гвискара, покинувшего свою родину в Котантене с одним только оруженосцем, но вскоре, благодаря мужеству и хитрости, ставшего во главе своих соратников в Италии.