Текст книги "Британия. Краткая история английского народа. Том 1."

Автор книги: Джон Ричард Грин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 41 страниц)

От этих внутренних реформ внимание Генриха было внезапно отвлечено вопросом о престолонаследии. Его сын Вильгельм Этелинг, как нежно звали сына своей Матильды англичане, с толпой дворян сопровождал Генриха, когда тот возвращался из Нормандии, но «Белый корабль», на котором он находился, отстал от остального флота, в то время как молодые дворяне, возбужденные вином, свесились с корабля и прогнали своими насмешками священника, явившегося дать обычное благословение. Наконец, хранители королевской казны ускорили отправление корабля, и усилиями пятидесяти гребцов судно быстро двинулось к морю, но у выхода из гавани оно вдруг ударилось о подводный камень и моментально пошло ко дну.

На флоте услышали страшный крик, раздавшийся среди ночной тишины, но лишь утром роковая весть дошла до короля. Он упал без сознания наземь и с тех пор никогда не смеялся. У Генриха не было другого сына, и все его внешние враги ободрились, так как теперь его естественным наследником стал сын Роберта. Но король ненавидел Гийома и любил единственную оставшуюся у него дочь Матильду; она была замужем за императором Генрихом Пятым, но после смерти мужа вернулась к отцу. Генрих объявил ее своей наследницей, хотя занятие трона женщиной казалось странным феодальному дворянству. Несмотря на это, король заставил дворянство и духовенство присягнуть Матильде как их будущей государыне и вместе с тем обручил ее с сыном единственного врага, которого он действительно боялся, графа Фулька Анжуйского.

Глава VII

АНГЛИЯ И АНЖУ (870—1154 гг.)

Чтобы понять историю Англии при анжуйских королях, сначала надо познакомиться с самими анжуйцами. Характер и политика Генриха II и его сыновей были таким же наследием их рода, как и широкие равнины Анжу. Судьбы Англии готовились в истории графов Анжу, постепенно по мере того как потомки бретонского лесника становились повелителями не только Анжу, но и Турени, Мена и Пуату, Гаскони и Оверни, Аквитании и Нормандии, наконец, королями завоеванного нормандцами великого государства.

Легенда об их предке возводит нас ко времени Альфреда, когда датчане так же опустошали берега Луары, как и берега Темзы. На самой границе Бретани, в полосе, спорной между ней и Францией, жил в тяжелую годину Тортульф Лесник, полуохотник-полуразбойник, жил, не зная никакого закона, в лесах близ Ренна. В суровой лесной школе он научился «поражать врага, спать на голой земле, выносить голод и лишения, летний зной и зимнюю стужу и не бояться ничего, кроме худой славы». Помогая королю Карлу Лысому в его борьбе против датчан, лесник приобрел себе много земель по Луаре, а его сын Ингельгер, изгнавший датчан из Турени и всей земли к западу от нее, которую они опустошили и превратили в обширную пустыню, стал первым графом анжуйским.

Весь этот рассказ составляет плод фантазии какого-нибудь певца XII века, и первым графом анжуйским, которого знает история, был на самом деле Фульк Рыжий. Он сблизился с герцогами Франции, тогда все ближе придвигавшимися к престолу, и получил от них в награду графство Анжу. История его сына представляется какой-то мирной идиллией среди военных бурь их дома. Фульк Добрый был единственным анжуйцем, который не вел войн. Он любил участвовать в хоре певчих Турского собора и называться «Каноником». Однажды за вечерней в день святого Мартина, граф в одежде духовной особы пел на клиросе, когда в церковь вошел король Людовик Заморский. «Он поет, точно поп», – засмеявшись, сказал Людовик, когда придворные с насмешкой указали ему на графа «каноника». Но у Фулька был готов ответ. «Знайте, государь, – написал он Людовику, – что невежественный король не более чем коронованный осел».

На самом деле Фульк не был святошей; он был дельным правителем, устанавливавшим повсюду в разоренной стране мир и правосудие. Ему одному из его рода люди дали прозвище Доброго. Сын Фулька, Жоффруа Серый кафтан, был по характеру не более чем смелым воином и сделался почти вассалом своих могущественных соседей – графов Блуа и Шампани. Эта зависимость была грубо нарушена его преемником Фульком Нерра, или Черным. То был Джеффри Плантагенета величайший из анжуйцев; в нем мы впервые можем заметить типичный характер, который его потомкам суждено было с роковым постоянством сохранять в течение двухсот лет. У него не было естественных привязанностей. В молодости он сжег на костре свою жену, и предание рассказывает, как он вел ее на смерть, одетый в праздничное платье. В старости он вел ожесточенную борьбу со своим сыном и, победив, подверг его такому унижению, которое люди приберегали для злейших врагов. «Ты побежден! Ты побежден!» – кричал старик в жестокой радости, когда Жоффруа, взнузданный и оседланный, как вьючное животное, вымаливал себе прощение у ног отца.

Рис. Джеффри Плантагенет.

В Фульке впервые проявилось низкое суеверие, которым первые Плантагенеты поражали даже своих суеверных современников. Он грабил земли церкви, не боясь ее угроз, а потом боязнь Страшного суда увлекла его ко Гробу Господню. Босиком, подвергая свои плечи бичеванию, граф велел тащить себя на веревке по улицам Иерусалима и с дикими криками покаяния просил себе мученической смерти. Генриха Леманса, спасшего его от гибели, он вознаградил за верность тем, что захватил в плен и лишил его владений. Он обеспечил себе дружбу французского короля тем, что подослал двенадцать убийц, которые на глазах короля убили его министра, препятствовавшего этой дружбе. Как бы привычны ни были современники к предательству, грабежам, кровопролитию, но их поражал холодный цинизм, с которым Фульк совершал преступления, и они думали, что гнев Божий разразится над этим вместилищем наихудших форм зла – над Фульком Черным. Но ни гнев Божий, ни проклятия людей не помешали Фульку целых пятьдесят лет быть вполне успешным правителем.

При его вступлении на престол Анжу была самой незначительной из французских провинций, а в год его смерти (1040), она была если не по размерам, то по могуществу первой среди них. Благодаря присущим ему хладнокровию, проницательности, решительности и быстроте действий Фульк взял верх над всеми своими соперниками. Он был прекрасным полководцем и отличался личной храбростью, отсутствовавшей у некоторых величайших его потомков. В первом из его сражений был момент, когда победа, казалось, склонялась на сторону противника; притворное бегство бретонцев привлекло анжуйскую конницу к ряду скрытых ям, и сам граф свалился наземь. Освободившись из-под груды людей и лошадей, он почти один кинулся на неприятеля и, как говорила анжуйская песнь, «поражал его, подобно бурному вихрю, ломающему колосья»; сражение было выиграно. С этими военными талантами в Фульке соединялись организаторский талант, способности к широким комбинациям и к политической деятельности – качества, сделавшиеся наследственными среди анжуйцев и настолько же возвышавшие их над тогдашними правителями, насколько их бесстыдные злодеяния ставили их ниже их современников.

Победив бретонцев, Фульк постепенно завладел Южной Туренью и усеял ее замками и аббатствами, и дух Черного Графа, кажется, еще и теперь живет в мрачной Дуртальской башне, находящейся в веселой долине Луары. Победа при Понлевуа сломила силу соперничавшего с Анжу дома Блуа; захватом Сомюра Фульк закончил свои завоевания на юге, а затем кусок за куском, он захватил Северную Турень; один лишь Тур еще сопротивлялся анжуйцам. Предательское пленение графа Герберта отдало в их власть и Мен, прежде чем старый Фульк завещал свое еще неоконченное дело сыну, Жоффруа Мартелу. Военными талантами последний едва ли уступал отцу. Решительная победа отдала ему во власть Пуату, вторая победа освободила Тур от графа Блуа, а захват Леманса привел его к границе Нормандии. Но здесь его остановил гений Завоевателя, а со смертью Фулька могуществу Анжу, казалось, пришел конец.

Нормандцы отняли у провинции Мен, внутри ее раздирали междоусобицы, и при слабом сыне Жоффруа Анжу была бессильна против своих соперников. Новая энергия пробудилась в ней при Фульке Иерусалимском. Он то раздувал мятежи буйного нормандского дворянства, то поддерживал сына Роберта Гийома Вильгельма в его борьбе против дяди и постоянно выставлял себя верным вассалом Франции, теснимой со всех сторон войсками английского короля и его союзников, графов Блуа и Шампани. Словом, Фульк был единственным врагом, которого боялся Генрих I. С целью обезоружить его как непримиримого врага Генрих I отдал руку своей дочери Матильды его сыну, Жоффруа Красивому.

Брак этот в Англии был чрезвычайно непопулярен, а таинственность, которой он был окружен, дала повод баронам считать себя свободными от данной ими присяги. Так как ни один барон в случае неимения сына не мог выдавать замуж свою дочь без согласия своего лорда, то бароны вывели отсюда смелое заключение, что их согласие необходимо для брака Матильды. Более серьезную опасность представляла жадность ее мужа Жоффруа, который вследствие своей привычки носить на шлеме обычное в Анжу растение (Planta genista) получил, в добавление к прозвищу «Красивый», знаменитое имя «Плантагенет». Притязания привели его к сношениям с нормандским дворянством, и Генрих I поспешил на границу, чтобы отразить ожидаемое вторжение, но с его прибытием заговор распался, анжуйцы удалились и старый король отправился умирать в Лайонский лес.

«Бог ниспослал ему столь возлюбленный им мир», – писал находившийся при смертном одре Генриха I архиепископ Руанский. Между тем с его смертью закончился долгий период мира под управлением нормандцев. Известие о кончине Генриха I вызвало взрыв анархии, и среди беспорядка его племянник, граф Стефан, появился у ворот Лондона. Стефан был сыном дочери Завоевателя Адели, которая была замужем за графом Блуа. Он воспитывался при английском дворе и являлся после смерти своего кузена, сына Роберта, умершего во Фландрии, первейшим претендентом на престол. Прежде всего он был солдатом, но его добродушие, щедрость и даже расточительность сделали его всеобщим любимцем.

Прежде чем за дело Стефана вступился хотя бы один барон или хотя бы один город отворил ему ворота, жители Лондона кинулись к нему навстречу с бурными приветствиями. Для образования Национального собрания не было ни баронов, ни прелатов, но лондонцы не поколебались занять их места. Их голос давно считался как бы выражением народного согласия на избрание короля, но присвоение Лондоном самого права избрания указывает на развитие в царствование Генриха I духа независимости среди англичан. Не смущаясь отсутствием наследственных советников короны, эльдормены и старейшины собрали народное вече, и оно по своему усмотрению, заботясь о благе государства, единогласно решило избрать короля. Торжественное совещание закончилось выбором Стефана; граждане поклялись защищать короля своими имуществом и кровью, а Стефан – приложить все силы к мирному и доброму управлению государством.

Рис. Стефан.

Лондон сдержал свою клятву, Стефан изменил своей. Девятнадцать лет его царствования были временем неслыханных в нашей истории бесчинства и беспорядка. Стефан был признан даже сторонником Матильды, но его слабость и мотовство вскоре создали почву для феодального бунта. В 1138 году бароны восстали на юге и западе под предводительством графа Роберта Глостера; их поддержал шотландский король, двинувший свои войска через северную границу. Сам Стефан отправился в поход на западных мятежников и отнял у них все крепости, кроме Бристоля. Грабежи и жестокость диких племен Галлоуэя и горной Шотландии возмутили северян: бароны и фримены собрались в Йорке вокруг архиепископа Терстана и двинулись к Нортгемптону навстречу врагу. Священные знамена святых Кутберта Дергемского, Петра Йоркского, Иоанна Беверлейского и Уильфрида Рипонского развевались на хоругви, прикрепленной к четырехколесной телеге, стоявшей посередине войска. «На мне нет доспехов, – воскликнул вождь галлоуэйцев, – но я пойду сегодня так же далеко, как и любой кольчужник!» Его отряд бросился вперед с дикими криками: «Албин! Албин!», а за ним последовали и нормандские рыцари Нижней Шотландии. Тем не менее они потерпели полное поражение; их дикие орды тщетно пытались прорвать ряды англичан, сомкнувшиеся вокруг знамени, и вся их армия в беспорядке бежала к Карлайлю.

Но, кроме воинской храбрости, у Стефана было мало королевских достоинств, и государство скоро начало ускользать из его рук. Освободившись от суровой руки Генриха I, бароны стали укреплять свои замки, а их примеру последовали, ради самозащиты, и прелаты, и те бароны, которые были правителями при покойном короле. Рожер, епископ Солсберийский, юстициарий, и его сын Рожер, канцлер, тоже заразились всеобщей паникой. Они укрепили свои замки и стали являться при дворе не иначе как с сильным конвоем. Слабый король вдруг прибег к крутым мерам. Он захватил в Оксфорде Рожера вместе с сыном и племянником епископа Линкольнского и заставил их сдать ему замки. Этот позор до того поразил Рожера, что он умер в конце того же года, а его племянник Нигель, епископ Или и казначей, был изгнан из государства.

Падение семьи Рожеров потрясло всю систему правления. Крутые меры короля лишили его поддержки духовенства и открыли Матильде путь в Англию; вскоре вся страна разделилась на две части: запад поддерживал Матильду, Лондон и восток – Стефана. Поражение при Линкольне и плен Стефана заставили всю страну признать Матильду своей государыней, но презрение, с которым она отвергла притязания Лондона на сохранение старых привилегий, побудило его граждан снова взяться за оружие, а решение Матильды держать Стефана в плену возродило его партию. Вскоре Стефан был освобожден и осадил Матильду в Оксфорде, откуда она тайно бежала и, перейдя через реку по льду, прибыла в Абингдон. Через шесть лет она возвратилась в Нормандию.

Рис. Матильда (королева Англии), дочь Генриха I.

Война на деле стала сплошной цепью грабежей и кровопролития. Насилие феодальных баронов показало, от каких ужасов избавило Англию суровое правление нормандских королей. Нигде бедствия народа не изображаются в таких ужасных красках, как в конце «Английской летописи», последние звуки которой замирают среди ужасов той эпохи. «Они вешали людей за ноги и коптили их едким дымом. Иных они вешали за большие пальцы, других – за головы, а к ногам их привешивали зажженные тряпки. Они опутывали головы людей узловатыми веревками и закручивали их до тех пор, пока они не проникали до мозга. Они сажали людей в темницы, где кишели змеи и жабы. Многих своих жертв они заключали в короткие, узкие и неглубокие ящики с острыми камнями и так втискивали людей, что у них ломались все кости. Во многих замках находились чудовищные и ужасные цепи, поднять которые едва могли два или три человека. Эти цепи прикреплялись к бревну и своей острой железной стороной обвивали шею и горло человека, так что он не мог ни сидеть, ни лежать, ни спать. Многие тысячи людей они уморили голодом».

От этой феодальной анархии Англия была избавлена благодаря усилиям церкви. В начале царствования Стефана его брат Генрих, епископ Уинчестерский, действовавший в Англии в качестве папского легата, старался заменить исчезнувшую власть короля или нации авторитетом церковных соборов и утверждением нравственного права церкви на то, чтобы объявлять королей недостойными престола. Договор между королем и народом, ставший частью Конституции в Хартии Генриха I, получил новую силу в Хартии Стефана, но естественный вывод отсюда об ответственности короля за выполнение договора был сделан впервые теми церковными соборами. Низложение Стефана и Матильды послужило прецедентом для позднейшего низложения Эдуарда и Ричарда и для торжественного акта об изменении престолонаследия в эпоху Иакова.

Хотя формы представляются тут странными и произвольными, все же они провозглашали право нации на достойное правление. Сам Генрих Уинчестерский, «полумонах полусолдат», как его называли, имел слишком мало духовного влияния, чтобы пользоваться настоящей духовной властью; лишь в конце царствования Стефана нация получила действительно нравственного руководителя в лице Теобальда, архиепископа Кентерберийского. «Церкви, – справедливо говорил впоследствии Фома Бекет, гордясь сознанием того, что он был правой рукой Теобальда, – Генрих II обязан своей короной, а Англия – своим освобождением». Фома был сыном Жильберта Бекета, портового старшины Лондона; на месте его дома и теперь еще стоит Mercer’s chapel (памятник) в Чипсайде.

Его мать, Рогеза, была типичной благочестивой женщиной того времени. Она ежегодно взвешивала своего сына в день его рождения и раздавала бедным столько денег, платья и провизии, сколько он весил. Фома вырос среди нормандских баронов и духовных особ, посещавших дом его отца и вносивших в него дух вольности, умеряемой нормандским образованием; окончив школу в Мертоне, он отправился в Парижский университет, а возвратившись назад, повел жизнь, свойственную молодым дворянам той эпохи. Он был высок, красив, остроумен и красноречив; твердость характера сказывалась даже в его забавах: чтобы спасти своего сокола, упавшего в воду, он однажды бросился под мельничную плотину и едва не был раздавлен колесом.

Потеря отцовского состояния заставила Фому поступить ко двору архиепископа Теобальда, и вскоре он стал доверенным лицом примаса в деле освобождения Англии. В это время сын Жоффруа и Матильды Генрих II после смерти своего отца стал повелителем Нормандии и Анжу, а брак с герцогиней Элеонорой прибавил к его владениям еще и Аквитанию. Фома как агент Теобальда пригласил Генриха II посетить Англию, и по его прибытии архиепископ выступил посредником между претендентами на корону. Уоллингфордский договор устранял бедствия долгой анархии: замки должны были быть уничтожены, государственные земли – возвращены короне, иностранные наемники – изгнаны из страны. Королем был признан Стефан, в свою очередь объявивший наследником Генриха II. Едва прошел год, как смерть Стефана отдала престол Англии его сопернику.

Глава VIII

ГЕНРИХ ВТОРОЙ (1154—1189 гг.)

Как ни был молод Генрих II при своем вступлении на престол, но он уже выработал определенную систему правления, которую упорно проводил в свое царствование. Его практичный, гибкий характер был к лицу самому упорному работнику своего времени. Плотно сложенная фигура, багровое лицо, коротко остриженные волосы, выпуклые глаза, бычья шея, грубые сильные руки, искривленные ноги – все это указывало на резкого, грубого человека дела. «Он никогда не садится, – говорил один из близко знавших его людей, – он всегда на ногах, с утра до ночи». Он был методичен в работе, равнодушен ко внешности, умерен в пище, сам никогда не отдыхал и не давал покоя другим; он отличался разговорчивостью и любознательностью, его обращение выделялось особенной прелестью, а память – силой; он был постоянен в любви и ненависти, хорошо образован, прекрасный охотник. Все указывало в нем на грубого, страстного, делового человека.

Личные качества Генриха II наложили печать на все его царствование. Восшествие его на престол отмечает период слияния англичан и нормандцев в один народ – слияния, ускоренного соседством, развитием торговли и взаимными браками. Так начало развиваться национальное чувство, перед напором которого должны были исчезнуть пережитки старого феодализма. К феодальному прошлому Генрих II относился даже с меньшим почтением, чем его современники; он был совсем лишен поэтического чувства, которое заставляет людей относиться с участием к прошлому вообще. Как человек практики он не терпел помех, которые его реформы встречали в старом устройстве страны; он даже не мог понять упорство людей, отказывавшихся получить несомненные улучшения за счет обычаев и традиций минувших дней.

Рис. Генрих II.

Теоретически он не был противником существования в государстве сил, ограничивающих его власть, но ему казалось вполне естественным и разумным подавлять дворянство и духовенство, чтобы добиться хорошего правления. Он ясно видел, что единственное средство против той анархии, от которой Англия страдала при Стефане, заключалось в установлении королевского правления, не стесняемого в своей деятельности сословными и классовыми привилегиями; исполнителями в нем должны были быть королевские слуги, а бароны – только уполномоченными государя. Задачей Генриха II и было провести эту идею в своих судебных и административных преобразованиях; но он не имел никакого понятия о великих движениях мысли и чувства, шедших в том же направлении. Он просто игнорировал нравственные и социальные влияния, которые действовали на окружавших его людей. Религия все более отождествлялась с патриотизмом в глазах короля, который во время обедни свистел, писал, рассматривал книги с картинками, никогда не исповедовался, а в припадках гнева – и богохульствовал. Крупные народы формировались по обе стороны моря вокруг государя, а все силы его ума были направлены на поддержание единства империи, которую должен был неизбежно разрушить рост национального сознания. Много трагического величия в положении Генриха II, этого Сфорцы XV века, перенесенного в середину XII столетия, старавшегося при помощи терпения, ловкости и силы создать государство, противоречащее глубочайшим стремлениям века и осужденное на уничтожение народными силами, само существование которых скрывали от него его ловкость и энергия. Но косвенно и непреднамеренно его политика более, чем политика всех его предшественников, подготовила Англию к единству и свободе, которые должны были обнаружиться после падения его дома.

Как известно, Генрих II был возведен на престол при содействии церкви. Первым делом нового короля было исправление всех зол прежнего царствования через восстановление правительственной системы Генриха I; по совету и при помощи Теобальда иностранные грабители были изгнаны из Англии; замки, несмотря на сопротивление баронов, разрушены, Королевский суд и казначейство восстановлены. Преклонный возраст и болезни принудили, однако, примаса вскоре отказаться от поста министра, и его власть перешла в более сильные и молодые руки Фомы Бекета, который давно уже действовал в качестве его доверенного советника, а теперь был сделан канцлером. Фома пользовался особенным расположением короля. У них, по выражению Теобальда, были «одни сердце и ум». Генрих II часто веселился в доме канцлера или срывал с его плеч платье, когда они скакали по улицам. Он осыпал своего любимца богатствами и почестями, но нет оснований думать, чтобы Фома имел какое-нибудь влияние на его правительственную систему; все хорошие и дурные стороны политики Генриха II принадлежали ему лично.

Король упорно продолжал свою реформаторскую работу среди внутренних смут и внешних затруднений. Восстание в Уэльсе заставило его перевести армию через границу. В следующем году он уже переплывал на ту сторону Ла-Манша, где был обладателем трети территории теперешней Франции. Он унаследовал от отца Анжу, Мен и Турень, от матери – Нормандию, а семь провинций юга – Пуату, Сентонж, Ангумуа, Ламарш, Лимузен, Перигор и Гасконь принадлежали его жене. Как герцогиня Аквитанская, Элеонора имела притязания на Тулузу, и в 1159 году Генрих II решился отстаивать их силой оружия. Однако в войне он не был удачлив. Французский король Людовик бросился в Тулузу, и Генрих II, понимая слабую связь своих обширных владений, уклонился от открытой борьбы с сюзереном; он отвел войска, и война закончилась в 1160 году формальным союзом и помолвкой старшего сына Генриха II с дочерью Людовика.

Фома храбро сражался во время всего похода во главе рыцарей, составлявших его свиту, но король предусмотрел для него иную деятельность. По смерти Теобальда он тотчас заставил кентерберийских монахов избрать Бекета архиепископом. Скоро обнаружилась и цель, которую преследовал Генрих II этим назначением. Король предложил епископам, чтобы всякий клирик, изобличенный в преступлении, лишался сана и передавался в суды короля. Судебные реформы Генриха I ограничили значение местных феодальных судов, и единственное крупное отступление от системы, сосредоточивавшей всю юрисдикцию в руках короля, представляли церковные суды, созданные Завоевателем, с их исключительным правом суда над духовным сословием – другими словами, над всеми образованными людьми королевства. Епископы соглашались, но сопротивление оказал именно тот прелат, которого король выдвинул для проведения своих планов.

Рис. Фома Бекет.

С момента своего назначения Фома отдался обязанностям нового звания со всей страстностью своей натуры. При первом извещении о намерении Генриха II он со смехом указал на свое нарядное платье, говоря: «Красивый костюм избрали вы для главы ваших кентерберийских монахов»; но однажды став монахом и примасом, он быстро перешел от роскоши к аскетизму. Еще будучи министром, он противился планам короля и предсказал их будущую вражду: «Вы скоро возненавидите меня так же сильно, как теперь любите, – сказал он, – ибо я никогда не соглашусь с Вашими притязаниями на безграничную власть над церковью». Благоразумный человек мог сильно сомневаться в разумности устранения единственного прикрытия, защищавшего веру и образование против деспота, подобного Рыжему королю, и в глазах Фомы церковные привилегии составляли часть священного наследия церкви. Он остался без поддержки; папа Римский советовал ему быть уступчивее, епископы покинули его, так что наконец Фома вынужден был принять постановления, составленные на соборе в Кларендоне. Король ссылался на древние обычаи королевства, и для установления их было созвано собрание в Кларендоне, близ Солсбери. Доклад, представленный епископами и баронами, и образовал свод «Кларендонских постановлений», большинство которых только восстанавливали систему Вильгельма Завоевателя. Выборы каждого епископа или аббата должны были происходить в присутствии королевского чиновника в королевской капелле и с согласия короля. Избранный прелат еще до посвящения должен был принести присягу королю и получить от него во владение земли в качестве лена, подлежащего всем феодальным повинностям. Ни один епископ не имел права выехать за границу без разрешения короля. Ни один из высших вассалов или королевских чиновников не мог быть отлучен от церкви, а его земля – подвергнута интердикту без согласия короля.

Новыми в этих постановлениях были лишь статьи, касавшиеся вопроса о подсудности духовенства. Королевскому суду было предоставлено право решать вопрос, какие из спорных между светскими и духовными лицами дел лежат в компетенции духовных и какие – светских судов. Королевский чиновник должен был присутствовать при разборе дел в духовных судах, дабы эти суды не выходили из пределов предоставленной им власти, и признанный виновным клирик тотчас же предавался в руки гражданских властей. При отказе в правосудии от суда архиепископа позволялось апеллировать к суду короля, но никто не мог апеллировать к папе Римскому иначе как с согласия короля. Право убежища, которым пользовались храмы и церковные дворы, было отменено, поскольку оно касалось имущества, а не личности.

После упорного сопротивления примас дал, наконец, согласие на эти постановления, но скоро взял его назад, а дикая злоба короля дала ему случай одержать над ним нравственную победу. Против него выдвинули ложные обвинения, и несколько месяцев спустя, на соборе в Нортгемптоне, все убеждали Фому смириться, так как опасность грозит самой его жизни; но именно в присутствии опасности и проявилось его мужество во всем своем величии. Взяв в руки свой архиепископский крест, он явился в королевский суд, протестовал против права баронов судить его и апеллировал к папе Римскому. Крики «Изменник! Изменник!» сопровождали удаляющегося архиепископа. Примас обернулся и гордо сказал: «Будь я еще рыцарем, мой меч ответил бы на это подлое оскорбление».

С наступлением ночи Фома бежал переодетым и через Фландрию пробрался во Францию. В течение шести лет шла упорная борьба: в Париже и в Риме агенты обеих сторон интриговали друг против друга. Генрих II унизился до изгнания из Англии родственников примаса и угрозы конфисковать земли цистерцианцев, чтобы принудить монахов Понтиньи отказать Фоме в убежище, а Фома выводил из терпения своих друзей, расточая отлучения от церкви и упорно повторяя оскорбительное ограничение: «Если это не будет противоречить чести моего сана», – ограничение, на деле уничтожавшее королевские реформы. Папа Римский советовал ему быть уступчивее, французский король на время лишил его своей поддержки, сами его друзья пошли наконец на уступки. «Встань, – сказал иронически один из них, когда его лошадь споткнулась на дороге, – спасая честь церкви и моего сана».

Но ни уговоры, ни бегство друзей не могли поколебать твердости примаса. Под страхом папского отлучения Генрих II решился на коронацию своего сына архиепископом Йоркским, вопреки привилегиям Кентербери; но успехи в Италии развязали папе Римскому руки, и угроза интердикта заставила Генриха II выказать притворную покорность. Архиепископу, после примирения его с королем в Фретевале, было позволено в 1170 году возвратиться, и жители Кента встретили его радостными приветствиями, когда он въезжал в Кентербери. «Это Англия», – сказал ему один из клириков, увидев белые утесы берегов. «Не пройдет и пятидесяти дней, как тебе захочется уехать оттуда», – мрачно заметил Фома, и это предсказание показало, как он понимал Генриха II.

Теперь он был во власти короля, и от имени молодого Генриха II уже были посланы приказы об аресте, когда четверо рыцарей, возбужденных страшным взрывом гнева их повелителя, переплыли пролив и проникли во дворец архиепископа. После бурных переговоров с ним в его комнате они вышли, чтобы взять оружие. Клирики увлекли Фому в собор, но когда он подошел к лестнице, ведущей на хоры, то его преследователи ворвались в храм из боковых коридоров. «Где, – закричал Реджиналд Фитцурс во мраке полуосвещенного собора, – где этот изменник Фома Бекет?» Примас смело вернулся назад. «Я здесь, – отвечал он, – но я не изменник, а служитель Божий», и, спустившись по ступеням, он прислонился спиной к колонне и встретил своих врагов.

Вся храбрость, весь пыл прежней рыцарской жизни, казалось, ожили в Фоме, когда он отражал угрозы и требования нападавших. «Ты наш пленник!» – закричал Фитцурс, и четверо рыцарей схватили архиепископа, чтобы вытащить его из церкви. «Не трогай меня, Реджиналд, помни, сводник ты этакий, что ты клялся мне в верности!» – воскликнул примас и оттолкнул его изо всех сил. «Бей, бей его», – закричал тогда Фитцурс, и один удар за другим повергли Фому на землю. Слуга Ранульф де Брок рассек мечом череп примаса. «Уйдем – воскликнул он с торжеством, – изменник больше не встанет!»