Текст книги "Британия. Краткая история английского народа. Том 1."

Автор книги: Джон Ричард Грин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц)

Стихи, приписывавшиеся Тальезину, выражали неумиравшую надежду на возрождение кимров. «В руках их опять окажется вся земля, от Бретани до Мена… и пронесется молва, что германцы уходят обратно на свою родину». Все эти предсказания, собранные в странном произведении Готтфрида Монмута, производили глубокое впечатление не только на уэльсцев, но и на их завоевателей. Сам Генрих II с целью уничтожить мечту о том, что Артур еще жив, разыскал и посетил могилу легендарного героя в Гластонбери, но ни эта уловка, ни даже завоевание не могли поколебать твердой веры кельтов в конечное торжество их на рода. «Думаете ли вы, – спросил Генрих II приставшего к его войску уэльского вождя, – что ваш мятежный народ может противостоять моей армии?» «Мой народ, – отвечал тот, – может быть ослаблен вашим могуществом и даже в большей части истреблен, но совсем погибнуть он может только тогда, когда гнев Божий станет на сторону его врагов. Я не допускаю, чтобы в день последнего суда перед судьей всех отвечал вместо уэльсцев какой-нибудь другой народ, и не на языке Уэльса». Народная песнь гласила: «Будут хвалить они своего Бога и сохранять свой язык, но потеряют свои земли, кроме дикого Уэльса».

Возрастающая сила кельтского племени, казалось, оправдывала эту веру и эти пророчества. Слабость и раздоры, отличавшие царствование Генриха III, позволили Левелину, сыну Жоруэрта, фактически сохранить независимость до конца своей жизни, когда архиепископ Эдмунд заставил его снова признать верховенство Англии. Наследовавший ему Левелин, сын Груффайда, снова покрыл славой свое оружие, опустошил пограничные земли до самых ворот Честера и завоевал Гламорган, что соединило весь народ в одну державу, достаточно сильную, чтобы отражать нападения иноземцев. В течение всей «войны баронов» Левелин оставался владыкой Уэльса, да и по окончании ее, когда ему стало грозить нападение соединенных сил Англии, он покорился только под условием признания его главенства над Уэльсом. Прежде английские короли называли его просто «князем Эберфро»; теперь ему был пожалован титул «государя Уэльса» и за ним было признано право требовать, чтобы ему присягали другие вожди его княжества.

Хотя, по-видимому, Левелин и был очень близок к осуществлению своих притязаний, однако он оставался вассалом английской короны, и при восшествии на престол нового короля от него тотчас же потребовали присяги. Уже в молодости Эдуард I проявил высокие качества, отличавшие его впоследствии как правителя Англии. С самого начала в нем обнаружились любовь к законности и стремление к порядку в управлении, которым суждено было сделать его царствование столь памятным в нашей истории. Сначала он поддерживал баронов в их борьбе с Генрихом III и убеждал отца соблюдать Оксфордские постановления. На сторону роялистов он перешел только тогда, когда, вероятно, опасность стала грозить самой короне; а когда гроза миновала, то он вернулся к своим прежним взглядам. В пылу победы, когда участь графа Симона была еще неизвестна, только Эдуард I высказывался за его пленение, вопреки мнению пограничных баронов, желавших его смерти. Когда все было кончено, он плакал над телом своего кузена, Генриха де Монфора, и провожал тело графа до могилы. У графа Симона, как признал Эдуард I перед смертью с горделивой горечью, научился он искусству полководца, отличавшему его среди других современных ему государей; у него же он научился и самообладанию, что возвышало его как правителя над другими людьми. Он не разделял грубого удовлетворения роялистов своей победой, обеспечил побежденным сносные условия и, сломив всякое сопротивление, добился принятия короной конституционной системы управления, за которую боролись бароны.

Страна настолько успокоилась, что Эдуард I счел для себя возможным отправиться в крестовый поход. Смерть отца в 1272 году заставила его вернуться на родину и тотчас поставила лицом к лицу с притязаниями Уэльса. В течение двух лет Левелин отвергал приглашения короля явиться для присяги; наконец терпение Эдуарда I истощилось, и королевская армия двинулась в Северный Уэльс. Величие Уэльса рушилось при первом же толчке: недавно клявшиеся в верности Левелину, вожди Центрального и Южного Уэльса изменили ему и перешли на сторону Эдуарда I; английский флот завладел Энглези, и стесненный в своих твердынях Левелин вынужден был сдаться на милость победителя. С обычной своею умеренностью победитель ограничился присоединением к своим владениям прибрежного округа вплоть до Конуэя.

Титул «государя Уэльса» был оставлен в пожизненное пользование Левелину; вместе с тем ему был прощен сначала наложенный на него тяжелый штраф. Кроме того, английский двор выдал за него захваченную на пути к нему его невесту Элеонору, дочь графа Симона Монфора.

В течение четырех лет все было спокойно, пока брат Левелина Давид, изменивший ему в предыдущей войне и награжденный за измену английским лордством, не подстрекнул его к новому мятежу. По стране ходило пророчество Мерлина, гласившее, что когда английская монета станет круглой, то князь Уэльса будет коронован в Лондоне; распоряжение Эдуарда I о чеканке новой медной монеты и запрет разбивать серебряную, как обычно, на две и четыре части, в Уэльсе приняли за исполнение предсказания. В разгоравшейся войне Левелин держался в Снодоне с отчаянным упорством, а поражение английского отряда, наводившего мост через пролив на Энглези, затянуло поход до зимы.

Как ни ужасны были страдания английской армии, но Эдуард I оставался непоколебим, отверг все предложения об отступлении и приказал образовать новую армию в Кермартене, чтобы окружить Левелина со всех сторон. В это время последний вышел из своей горной твердыни с целью напасть на Редноршир и был убит в небольшой стычке на берегах Уай. С ним погибла и независимость его народа. После шестимесячного укрывательства брат Левелина Давид был схвачен и, как изменник, приговорен парламентом к смерти. За подчинением менее значительных вождей последовали постройка сильных крепостей в Конуэе и Кернарвоне и поселение английских баронов на конфискованных землях. По мудрому распоряжению Эдуарда I «Уэльский статут» ввел в стране английские законы и английское управление. Но эта попытка принесла немного пользы, и на самом деле Уэльс вошел в состав Англии не раньше чем во время правления Генриха VIII. Что действительно удалось сделать Эдуарду I, так это сломить сопротивление уэльсцев. Его справедливая политика достигла своей цели (рассказы «об убийствах бардов» – чистая выдумка), и, несмотря на два более поздних восстания, Уэльс целых сто лет не представлял сколько-нибудь серьезной опасности для Англии.

Глава II

АНГЛИЙСКИЙ ПАРЛАМЕНТ (1283—1295 гг.)

Завоевание Уэльса свидетельствовало об усвоении короной новой политики. С самого начала царствования Эдуард I отказался от всякой мысли о возврате французских владений, утраченных его дедом, и сосредоточил внимание на улучшении управления собственно Англией. Присоединение Уэльса или попытку подчинить Шотландию можно понять, как следует, только рассматривая их как части того же плана национального управления, которому Англия обязана окончательным установлением ее судебного и законодательного строя, ее парламента. Английская политика короля, подобно его английскому имени, была знаменем его времени. Долгий период образования нации, в сущности, шел к концу.

С царствованием Эдуарда I начиналась новая Англия – конституционная Англия нашего времени. Это не значит, что ее последующая история отделялась от предшествующей пропастью вроде той, какой в истории Франции служит революция: зачатки английской Конституции можно проследить еще до времени первого появления англов в Британии. Но с теми зачатками произошло то же, что и с английским языком. Язык Альфреда – тот же язык, на каком теперь говорят англичане, но, несмотря на это тождество, англичанам приходится изучать его как язык иностранный. С другой стороны, язык Чосера почти так же понятен, как современный. По языку Альфреда историк и филолог могут познакомиться с началом и развитием английской речи; на языке Чосера английский школьник может забавляться историей Троила и Крессиды или прислушиваться к веселым рассказам кентерберийских пилигримов.

Точно так же знание древних законов Англии необходимо для правильного понимания позднейшего законодательства, его начала и развития, а основу парламентской системы непременно следует искать в «собраниях мудрых» до завоевания или в «Великом совете» баронов после него. Но парламенты, собиравшиеся в конце царствования Эдуарда I, не только вытесняют историю позднейших парламентов: они совершенно тождественны тем, которые и до сих пор заседают у святого Стефана, а на статут Эдуарда I, если он не отменен, можно ссылаться так же прямо, как и на статут Виктории.

Словом, долгая борьба за само существование Конституции подошла к концу. Последующие пререкания уже не затрагивают, подобно предыдущим, общего строя политических учреждений; это просто ступени той строгой школы, которая приучила и еще учит англичан: лучше пользоваться и разумно развивать скрытые силы народной жизни, поддерживать равновесие сил, общественных и политических, приноравливать конституционные формы к изменяющимся условиям времени. Со времени царствования Эдуарда I мы, в сущности, стоим лицом к лицу с новой Англией. Король, лорды, общины, высшие суды, формы управления, местные деления, провинциальные суды, отношения церкви и государства, вообще остов всего общества – все это приняло форму, которую, в сущности, сохраняет и до сих пор.

Многое в этой великой перемене следует, несомненно, приписать общему настроению эпохи, для которой, по-видимому, главной целью и задачей было выработать определенные формы для великих начал, получивших новую силу в течение предшествующего века. Как начало XIII века было временем основателей, творцов, первооткрывателей, так конец его был веком законодателей; самыми знаменитыми людьми эпохи были уже не Бэкон, Симон Монфор или Франциск Ассизский, а деятели вроде Людовика Святого или Альфонса Мудрого – организаторы, правители, законодатели, учредители. К их разряду принадлежал и сам Эдуард I. В его характере было мало творческого гения или политической оригинальности, но он в высокой степени обладал способностями организатора, и его страстная любовь к закону пробивалась даже в судейском крючкотворстве, до которого он временами снисходил. В судебных реформах, которым он посвящал так много внимания, он выказал себя если не «английским Юстинианом», то, во всяком случае, проницательным человеком дела, развивавшим, реформировавшим, придававшим прочные формы учреждениям своих предшественников.

Одной из его первых забот было завершение судебных реформ, начатых Генрихом II. Важнейший суд для гражданских дел, суд шерифа или графства, сохранил как пределы своей юрисдикции, так и характер королевского чиновника за шерифом. Но высшие суды, на которые распался со времени Великой хартии суд короля, – суды королевской скамьи, казначейства и общих дел, – получили особый состав судей. Гораздо важнее этой перемены, в сущности, только заканчивавшей давно уже начавшийся процесс разделения, было установление «совестного суда» наряду с судом по общему праву. Реформой 1178 года Генрих II уничтожил прежний «суд короля», который до того служил высшей апелляционной инстанцией, выделив собственно судей, постепенно к нему присоединявшихся, из общего собрания своих советников.

Выйдя, таким образом, из совета, эти судьи сохранили за собой имя и обычную юрисдикцию «суда короля», а все дела, которые они не могли разрешить, представлялись на особое рассмотрение Королевского совета. Этой высшей юрисдикции «короля в совете» Эдуард I дал широкое развитие. Собрание министров, высших сановников и юристов короны на первый раз оставило за собой в качестве судебного учреждения исправление тех правонарушений, с которыми не могли справиться низшие суды по слабости, пристрастию или подкупности, и, в частности, преследование беззаконий высоких вельмож, пренебрегавших властью обычных судей. Хотя парламент и относился ревниво к юрисдикции совета, но она, по-видимому, постоянно сохраняла свою силу в течение двух следующих веков; в царствование Генриха VII она получила определенную юридическую форму в виде суда Звездной палаты, и еще в наши дни ее полномочиями пользуется судебный комитет Тайного совета.

Та же обязанность короны восстанавливать право там, где ее судам не удалось дать должного удовлетворения за обиду, выражалась и в юрисдикции канцлера. Этот сановник, действовавший сначала, может быть, только как председатель совета при отправлении им судебных обязанностей, очень рано приобрел независимое судебное положение такого же рода. Только припоминая происхождение канцлерского суда, мы поймем характер полномочий, которые он постепенно получил. Его ведению, как и ведению королевского совета, подлежали все жалобы подданных, в частности, жалобы на злоупотребления чиновников и притеснения сильнейших, а также тяжбы касательно опеки над детьми, приданого, арендных повинностей или десятин. Его «совестный суд» объяснялся пробелами и неизменными нормами общего права.

Как совет давал удовлетворение в делах, где право становилось несправедливостью, так и канцлерский суд, не стесняясь правилами судопроизводства, принятыми в судах общего права, вмешивался по ходатайству стороны, не находившей себе справедливого удовлетворения в общем праве. Подобное распространение его полномочий позволяло канцлеру оказывать помощь в случаях обмана или злоупотребления доверием, и эта сторона его юрисдикции впоследствии сильно расширилась под влиянием законодательства о церковном землевладении. К какому бы времени ни относилось первоначальное применение отдельных полномочий канцлера, но они, по видимому, были уже установлены при Эдуарде I.

В законодательстве, как и в судебных реформах, Эдуард I восстановил и закрепил те начала, которые уже были приведены в действие Генрихом II. Знаменательные законы указали на его намерение продолжать политику Генриха II в деле ограничения независимого суда церкви. Он намеревался придать ей национальный характер, возложив на нее часть общенародных повинностей, и порвать ее возраставшую зависимость от Рима. На вызывающее сопротивление церковного общества он отвечал резкими мерами. Попадая в «мертвую руку» церкви, земля переставала нести феодальные повинности, и вот закон «о мертвой руке» запретил такую передачу земли церковным корпорациям, при которой она переставала служить королю. Это ограничение, вероятно, не было благотворным для страны, так как церковники были лучшими землевладельцами, а находчивость церковных юристов скоро изобрела способы его обходить; но оно выявило ревнивое отношение ко всякой попытке освободить часть нации от служения общим нуждам и пользе.

Непосредственным результатом закона было сильное недовольство духовенства. Но Эдуард I остался твердым, и когда епископы предложили отнять у королевских судов разбор дел о патронате или тяжб об имуществе церковников, то он ответил на эти предложения решительным отказом. Его забота о торговых классах видна в законе о купцах, предписывавшем запись долгов торговцев и покрытие их путем ареста имущества должника и личного его задержания. Уинчестерский статут, важнейшая из мер Эдуарда I для охраны общественного спокойствия, оживил и преобразовал старые учреждения национальной защиты и полиции. Он регулировал действия сотни, сторожевую повинность и собрания ополчения королевства в той форме, которую придал ему Генрих II в своей «Ассизе оружия». Каждый обязан был в надлежащем вооружении быть готовым к службе королю в случае вторжения неприятеля или мятежа, или для преследования преступников в случае тревоги. Каждый округ был ответственен за преступления, совершенные в его пределах; улицы каждого города предписывалось перекрывать с наступлением ночи, и все посторонние обязаны были заявлять о себе городским сановникам.

Чтобы обезопасить путников от неожиданных нападений разбойников, предписывалось вырубать кустарник на расстоянии двухсот футов с каждой стороны проезжей дороги, – постановление, одинаково характеризующее и общественное, и природное положение страны в ту эпоху. Для наблюдения за применением этого закона в каждом графстве назначались рыцари под названием хранителей мира; когда значение этих местных сановников прояснилось и полномочия расширились, их стали называть мировыми судьями, сохраняется доселе. Важная мера, называемая обычно статутом «О покупателях», принадлежит к числу законов, свидетельствующих о широком общественном перевороте в целой стране.

Число крупных баронов постоянно уменьшалось, тогда как количество мелкого дворянства и состоятельного крестьянства с увеличением народного богатства все росло. Состоятельные крестьяне очень стремились стать землевладельцами. Вассалы крупных баронов брали себе подвассалов с условием, чтобы те несли такие же повинности, какие на них самих налагали их лорды; бароны хотя и пользовались всеми доходами, за которые первоначально отдали в лен свои земли, но смотрели с завистью на переход в чужие руки повинностей новых подвассалов с доходов от опеки, наследства и другого – одним словом, всей прибавки к ценности земли, которая появляется вследствие ее дробления и лучшей обработки. Целью статута было затруднить этот процесс предписанием о том, что при всяком отчуждении подвассал должен впредь зависеть не от вассала, а прямо от сюзерена. Но вместо того чтобы затруднить передачу и дробление земли, статут только ускорил их. Прежде вассал стремился удержать за собой столько земли, чтобы можно было нести повинности сюзерену; теперь он получил возможность передавать новым владельцам и землю, и повинности с помощью приема, похожего на позднейшую продажу «арендного права». Как бы ни были мелки имения, создававшиеся таким образом, в массе они зависели непосредственно от короны, и с этого времени численность и значение класса мелких помещиков и вольных поселян постоянно возрастали.

Этому социальному перевороту, а также широкой политике Эдуарда I обязан своим происхождением парламент. Ни «Собрание мудрых» до завоевания, ни «Великий совет» баронов после него не имели никакого представительного характера. В теории Уитенагемот состоял из свободных землевладельцев; фактически он был собранием эрлов, вельмож и епископов, а также сановников и слуг королевского двора. Завоевание внесло мало перемен в состав этого собрания: в «Великий совет» нормандских королей должны были входить все прямые вассалы короны, епископы и главные аббаты, которые из независимых духовных сановников все чаще становились баронами, и высшие сановники двора.

Однако, несмотря на сохранение прежнего состава, характер собрания существенно изменился. Из свободного «Собрания мудрых» оно превратилось в «двор» королевских вассалов. Его функции стали, по-видимому, почти призрачными, а полномочия ограничивались разрешением без права обсуждения (или отказа) всех субсидий, требуемых от него королем. Однако его «совет и согласие» оставались необходимыми для юридической силы всякой крупной финансовой или политической меры, и само существование его являлось настоящим протестом против теорий самовластия, выдвинутых юристами Генриха II и провозглашавших волю государя единственным источником закона. На деле при Генрихе II эти собрания стали более регулярными, а их функции – более важными. Реформы, прославившие его царствование, были обнародованы в «Великом совете», и в нем допускалось даже обсуждение финансовых вопросов.

Его влияние на налогообложение было, однако, формально признано не ранее издания Великой хартии, установившей правило о том, что никакой налог сверх обычных феодальных повинностей не может быть назначен иначе как «общим собранием королевства». Великая хартия впервые определила и форму собрания. В теории, как известно, оно состояло из всех прямых вассалов короны; но те же самые причины, по которым участниками Уитенагемота остались одни вельможи, повлияли и на состав собрания баронов. Присутствие в нем было обременительно по требовавшимся для этого расходам для простых вассалов короны, рыцарей или «мелких баронов», а их численность и зависимость от вельмож делали такое собрание опасным для короны. Поэтому уже со времени Генриха I мы находим признание различия между «крупными баронами», из которых обычно состояло собрание, и «мелкими баронами», составлявшими массу вассалов короны. Но хотя присутствие последних и становилось редким, их право на участие в собрании оставалось нетронутым.

Постановив, что на каждое собрание Совета прелаты и вельможи должны быть приглашены отдельными грамотами, Великая хартия в своей замечательной статье предписала рассылку шерифами общих приглашений всем прямым вассалам короны. Вероятно, целью постановления было побудить мелких баронов к пользованию правами, пришедшими в забвение, но так как статья эта опущена в позднейших изданиях Великой хартии, то можно сомневаться, чтобы выраженное в ней начало где либо получало широкое применение. Есть указания на присутствие немногих рыцарей от места, видимо, соседнего с местом собрания дворянства, на некоторых заседаниях Совета при Генрихе III, но до самого позднего периода царствования его преемника Великий совет оставался собранием вельмож, прелатов и сановников короны.

Перемена, которая не удалась Великой хартии, была теперь осуществлена социальными условиями эпохи. Одним из самых замечательных условий было постоянное уменьшение числа крупных баронов. Масса графских владений уже перешла к короне вследствие прекращения существования семей, ими владевших; из крупных баронств многие фактически прекратили существование из за раздела между сонаследниками, другие – вследствие постоянного стремления бедных баронов освободиться от своего звания, чтобы избежать тяжести высшего обложения и присутствия в парламенте. Как далеко это зашло, можно заключить из того, что в первых парламентах Эдуарда I заседало едва ли более ста баронов. В то время как число лиц, действительно пользовавшихся правом участия в парламенте, быстро падало, число и богатство «мелких баронов», для которых право присутствия стало только конституционным преданием, быстро росло.

Продолжительный мир и процветание королевства, расширение торговли, увеличение вывоза шерсти умножали ряды и доходы поместного дворянства, а также фригольдеров и состоятельных крестьян. Мы уже отметили возросшее стремление к землевладению, что делает это царствование столь важным в истории английских фригольдеров; но то же течение существовало до некоторой степени и в предыдущем веке, и именно сознание растущего значения этого класса землевладельцев побудило баронов в эпоху Хартии сделать бесплодную попытку – привлечь их к участию в совещаниях Великого совета. Баронам нужно было их присутствие для борьбы с короной; корона желала его, чтобы сделать налогообложение более действенным. Пока Великий совет оставался просто собранием вельмож, министрам короля необходимо было договариваться отдельно с другими сословиями государства о размерах и раскладках их взносов.

Субсидия, принятая Великим советом, была обязательна только для баронов и прелатов, признавших ее: прежде чем в королевскую казну могли поступить взносы городов, церквей или графств, чиновники казначейства должны были вести отдельные переговоры со старейшинами каждого города, с шерифом или собранием каждого графства, с архидьяконами каждой епархии. По мере возрастания нужд короны в последние годы правления Эдуарда I переговоры эти становились все более затруднительными, и фискальные удобства потребовали включения этих классов в состав Великого совета для получения от них согласия на предложенное обложение налогами.

Едва ли, однако, можно было повторить попытку восстановления прежнего личного участия мелких баронов – попытку, неудавшуюся на полвека раньше, – повторить в эпоху, когда возрастание их числа делало это еще более невозможным. К счастью, средство обойти это затруднение было указано самим характером собрания, через которое только и можно было обращаться к поземельному дворянству. Среди судебных реформ Генриха III и Эдуарда I суд графства остался без изменений. Древний холм или дуб, вокруг которых сходилось собрание (часто суд происходил на открытом воздухе) служили воспоминаниями о том времени, когда свободное королевство еще не было графством, а сейм – его собранием. Но собрание фригольдеров осталось без изменений, кроме того, что королевский приказчик занял место короля, а нормандские законы устранили епископа и посадили рядом с шерифом четырех коронеров.

Рис. Эдуард I.

Местные дворяне, крестьяне, домовладельцы графства, – все были представлены в толпе, собиравшейся вокруг шерифа, когда он в сопровождении ливрейных слуг обнародовал повеления короля, извещал о требовании им субсидий, принимал представляемых преступников и показания местных присяжных, распределял в каждом округе налоги или торжественно выслушивал апелляции по гражданским и уголовным делам от всех, кто считал себя обиженным в низших судах сотни или вотчины. Только на собрании графства и мог шериф по закону пригласить мелких баронов к участию в Великом совете, и именно в действующем устройстве этого собрания корона нашла выход из названного затруднения, так как начало представительства, при помощи которого оно было разрешено, совпадало по времени с собранием графства. Во всех гражданских и уголовных делах двенадцать присяжных помощников как члены одного класса, хотя и не уполномоченные на это непосредственно, в сущности, представляли при шерифе судебное мнение всего графства. От каждой сотни являлись группы из двенадцати присяжных посланцев, через которых округ представлял шерифу свои обвинения и с которыми последний уговаривался насчет доли графства в общем налогообложении.

Домовладельцы другой группы, одетые в черные блузы, сохранившиеся доселе в одежде извозчиков и пахарей, разбивались на группы из пяти человек – старосты и четырех ассистентов – служивших представителями сельских общин. Если считать собрания графств прямыми потомками древнейших собраний английского народа, то начало парламентского представительства будет справедливо относить к числу древнейших учреждений. Но к переустройству Великого совета это начало применялось очень медленно и постепенно. О приближении перемен свидетельствовал уже в конце царствования Иоанна вызов от каждого графства «четырех рассудительных рыцарей». В борьбе, происходившей при Генрихе III, обе стороны ощущали необходимость в поддержке областей, поэтому и король, и бароны приглашали рыцарей из каждого графства «для совещания об общем деле королевства»». Без сомнения, с той же целью Симон Монфор предписал грамотами выбор рыцарей в каждом графстве для знаменитого парламента 1265 года.

Нечто подобное постоянному участию в собраниях началось с восшествия на престол Эдуарда I, но прошло много времени, прежде чем на рыцарей перестали смотреть как на простых областных депутатов для распределения налогов и допустили их к участию в общих делах Великого совета. Статут «О покупателях», например, был проведен раньше, чем могли явиться приглашенные рыцари. Их участие в совещательной деятельности парламента, а также правильное и постоянное присутствие в нем начались только с парламента 1295 года. К этому времени в их конституционном положении произошла еще более важная перемена – распространение избирательных прав на массу фригольдеров.

Право заседать в Великом совете принадлежало, как мы видели, только классу мелких баронов, да и из них право представительства имели теоретически только рыцари. Однако необходимость выборов в собрании графства исключала всякое ограничение состава избирателей. Собрание состояло из всей массы фригольдеров, и ни один шериф не мог отличить голос крестьянина от голоса барона. Поэтому с первого появления рыцари считались не просто представителями баронов, а рыцарями графств, и этот незаметный переворот допустил к участию в управлении королевством всю массу сельских фригольдеров.

Финансовые затруднения короны привели к еще более значительной перемене – к допуску в Великий совет представителей городов. Присутствие рыцарей от каждого графства было признанием древнего права, но относительно депутатов городов нельзя было сослаться ни на какое право присутствия или участия в национальных «совете и согласии». С другой стороны, быстрое обогащение делало их с каждым днем все более важными субъектами национального налогообложения. Города давно уже освободились от всякого платежа пошлин или оброков королю как высшему владельцу земли, на которой они в большинстве случаев вырастали, – освободились через покупку так называемой «городской аренды», другими словами, через обращение неопределенных оброков в известную сумму, которая распределялась между всей массой горожан их собственными выборными и ежегодно уплачивалась королю.

Юридически король сохранял только принадлежавшее всякому крупному собственнику право – взимать с лиц, живущих на его земле, налог, известный как «добровольный сбор», всякий раз, когда бароны Великого совета давали субсидию на национальные нужды. Но стремление воспользоваться растущим богатством торгового класса оказалось сильнее юридических ограничений, и, стало быть, Генрих III и его сын присвоили себе право произвольного обложения даже Лондона без соглашения с Советом. Правда, горожане могли отказаться от внесения требуемого королевскими чиновниками «добровольного сбора», но приостановка их рыночных или торговых привилегий в конце концов приводила их к покорности. Однако каждый из этих «добровольных сборов» приходилось вымогать после долгих споров между городом и чиновниками казначейства, и если городам приходилось мириться с тем, что они считали вымогательством, то уловками и задержками они могли вообще принуждать корону к уступкам и снижению ее первоначальных требований. Поэтому те же самые финансовые основания, как и в случае с графствами, побуждали желать присутствия в Великом совете и представителей городов; но впервые нарушил старое конституционное предание гениальный Монфор, решившийся вызвать в парламент 1265 года по два депутата от каждого города. Однако прошло много времени, прежде чем политическая идея великого патриота воплотилась в жизнь.