Текст книги "Британия. Краткая история английского народа. Том 1."

Автор книги: Джон Ричард Грин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 41 страниц)

Эту задачу и готовился решить граф Симон. Вместе с графом Глостером он явился во главе вооруженных баронов и потребовал назначения комитета из двадцати четырех человек для выработки плана государственных реформ. Хотя половина комитета и состояла из королевских министров и фаворитов, но противиться народному настроению было невозможно. «Оксфордскими постановлениями», принятыми в июле 1258 года, было определено, что Великий совет должен собираться трижды в год по приглашению короля или без него, и что «община» (Commonalty) «избирает всякий раз двенадцать честных людей, которые будут являться в парламенты и в других случаях по приглашению короля и его совета для обсуждения нужд короля и королевства. Община будет считать законными все решения своих выборных».

Кроме того, были избраны три постоянных комитета – один для реформ в церкви, другой – для заведования финансами, третий – Постоянный совет пятнадцати – для содействия королю в текущих делах. Юстициарий, канцлер и коменданты королевских замков присягнули действовать только по указанию и с согласия Постоянного совета, и, кроме того, первые два, а также казначей, должны были представлять Совету в конце каждого года отчет в своих действиях. Шерифы должны были назначаться на один год из числа главнейших дворян графства и не должны были взимать незаконных поборов за решение дел в их судах.

Королевская прокламация на английском языке, первая из дошедших до нас на этом языке со времени завоевания, предписывала соблюдение этих постановлений. Сопротивление выказали лишь иностранные любимцы, но вооруженная демонстрация баронов принудила их бежать за море. Вся королевская власть была теперь на деле в руках комиссий, назначавшихся Великим советом; характер новой администрации сказался в запрете дальнейших взносов, светских и церковных, в папскую казну, в формальном отказе от похода в Сицилию, в переговорах графа Симона с Францией, окончившихся полным отречением Генриха III от права на утраченные области; наконец, в заключении мира, прекратившим набеги уэльсцев.

Внутреннее управление баронов характеризовалось, однако, слабостью и своекорыстием. Изданные ими в следующем году под давлением общественного мнения «Вестминстерские постановления» имели целью охрану интересов собственников и улучшение суда, но принесли мало пользы. Стремление к чисто феодальным привилегиям явственно обнаружилось в освобождении баронов и прелатов от появления в судах шерифов. Тщетно граф Симон, вернувшийся из Франции, настаивал на более серьезных реформах, а сын короля Эдуард оставался верен своему обещанию соблюдать постановления и открыто поддерживал его. Глостер и Гуго Бигод изменили делу реформы и вместе со всей феодальной партией примкнули к королю; тогда Генрих III добыл у папы Римского буллу, отменявшую постановления и освобождавшую его от присяги, взял Тауэр и другие замки, назначил нового юстициария и возвратил короне ее прежнюю власть.

Покинутый баронами, граф Лестер вынужден был удалиться на полтора года во Францию, а Генрих III стал править с явными нарушениями Хартии. Расстройство дел в королевстве оживило недовольство правительством, а смерть Глостера устранила важную помеху для деятельности Симона Лестера. В 1263 году он снова вернулся в Англию в качестве несомненного главы партии баронов. На поход Эдуарда и королевской армии против Ллевелина Уэльского бароны смотрели как на прелюдию к важным действиям против них самих; граф Симон тотчас очистил границы Уэльса, пошел на Дувр и наконец появился перед Лондоном. Его усиленно поддерживали города.

Новый демократический дух нищенствующих орденов побуждал теперь чисто промышленные классы добиваться участия в городском управлении, до того находившемся в руках богатых членов купеческих гильдий, и переворот, который позже мы опишем подробнее, передал управление Лондоном и другими городами низшим классам. «Общины», как стали называть новое городское управление, выказывали восторженную преданность графу Симону и его делу. Королева сделала попытку бежать из Тауэра, но яростная толпа остановила ее и прогнала назад камнями и ругательствами. Когда Генрих III попытался захватить Лестера на его стоянке в Саутуорке, то лондонцы порвали цепи, которыми богатые граждане заперли улицы, и с торжеством впустили графа в город. Духовенство и университеты разделяли симпатии горожан, и, несмотря на упреки роялистов, обвинявших Симона в том, что он ищет себе союзников против знати в простом народе, сочувствие последнего придало графу силу, которая позволила ему вынести сильнейшие удары, нанесенные его делу. Бароны перешли на сторону короля.

Боязнь междоусобиц усилила желание соглашения, и обе стороны решили передать спор на разрешение короля Франции Людовика IX. В «Амьенском решении» Людовик IX высказался безусловно в пользу короля. Оксфордские постановления были уничтожены; сохраняли обязательную силу только хартии, дарованные раньше этих постановлений. Назначение и смещение должностных лиц должны были всецело зависеть от короля, который мог также приглашать в свой совет иностранцев. Удар был силен, а папа Римский, со своей стороны, поспешил подтвердить решение Людовика IX. Бароны чувствовали себя связанными этим решением и протестовали только против пункта об иностранцах, который они не хотели отдавать на волю третейского судьи. Но Симон сразу приготовился сопротивляться. К счастью, решение Людовика IX сохранило за англичанами право на вольности, которыми они пользовались до Оксфордских постановлений, и Симону нетрудно было доказать, что произвольная власть, приписанная короне, противоречит не только Оксфордским постановлениям, но и Хартии.

Лондон первым отверг приговор; его граждане собрались на звон городского колокола у собора святого Павла, схватили королевских чиновников и разграбили королевские парки. Король собрал, со своей стороны, большую армию, а бароны один за другим стали покидать Симона. Каждый день приносил худые вести. К войску Генриха III присоединился отряд из Шотландии; младший Монфор был взят в плен; король взял Нортгемптон и освободил Рочестер от осады. Лишь быстрое движение Симона спасло Лондон от захвата Эдуардом. Преданный чуть ли не всеми, граф остался верен себе. Он заявил, что будет сражаться и тогда, когда останется один со своими сыновьями. С войском, подкрепленным 15000 лондонцев, он пошел на выручку «пяти портам», которым теперь угрожал король. Многие из сопровождавших его баронов покинули его во время похода. Остановившись у Флетчинга в Сассексе, в нескольких милях от Льюиса, где расположилось королевское войско, граф Симон и молодой граф Глостер предложили королю возмещение всех убытков, если он согласится соблюдать постановления. Генрих III отвечал на это вызовом, и тогда Симон, несмотря на превосходство сил неприятеля, решил дать сражение.

Как опытный воин он воспользовался выгодами местоположения: двинувшись на заре, он захватил возвышенности к востоку от города и двинулся по склонам в атаку. Перед сражением его воины, с крестами на груди и спине, преклонили колена и помолились. Первым начал сражение Эдуард. Он яростно напал на левое крыло армии Симона, состоявшее из лондонцев, опрокинул его и, ослепленный ненавистью, гнал его четыре мили, убив три тысячи человек. Но когда он возвратился, то сражение было уже проиграно. Зажатые в тесном пространстве, с рекой в тылу, центр и левое крыло армии короля были раздавлены графом Симоном; граф Корнуоллский, в то время король Римский, и сам Генрих III были захвачены в плен. Эдуард пробился в приорство только затем, чтобы разделить с отцом его участь.

Победа при Льюисе поставила графа Симона во главе государства. «Теперь Англия жила в надежде на свободу, – пел тогдашний поэт; – англичан прежде презирали, как собак, теперь они подняли головы, а их враги побеждены». Далее песнь эта излагает с почти юридической точностью теорию патриотов: «Кто хотел бы поистине быть королем, тот является вольным королем, если управляет как следует собой и королевством. Все, что идет на благо королевства, он считает законным, а вредное для него – преступным. Одно дело – править согласно долгу короля, другое – разрушать государство, противясь закону». «Пусть совещаются общины королевства и пусть выяснится мнение всех, так как им лучше всего известны их законы. Всего лучше знают законы те, кто ими управляется; всего лучше знакомы с ними те, кто ежедневно имеет с ними дело; а так как тут дело идет об их интересах, то они приложат больше заботы и в своих действиях будут иметь в виду свой мир». «Общины имеют право следить за тем, какого рода людей нужно, собственно, выбирать для блага государства».

Никогда еще не излагались так ясно конституционные ограничения королевской власти, право нации совещаться о своих делах и решать их, а также право иметь голос в выборе представителей администрации. Однако умеренность условий Льюисского решения, – соглашения между королем и победителями, – показывает, что Симон абсолютно понимал трудности своего положения. Вопрос о Постановлениях решено было снова отдать на рассмотрение третейского суда, а до его приговора парламент, в который из каждого графства было вызвано по четверо рыцарей, передал управление в руки нового Совета девяти, членов которого должны были назначить графы Лестер и Глостер и стоявший на стороне патриотов епископ уичестерский. Ответственность перед народом была установлена тем, что за собранием баронов и прелатов признавалось право устранять любого из трех избирателей, которые в свою очередь, могли назначать и смещать членов Совета девяти. Такая Конституция сильно отличалась от запутанного и олигархического устройства 1258 года. Но расчеты на посредничество не оправдались: Людовик IX отказался от пересмотра своего решения, а папа Римский формально осудил действия баронов.

Затруднения графа росли с каждым днем. Королева собрала во Франции армию для вторжения в Англию, а на границах Уэльса все еще стояли вооруженные бароны. Вступать в соглашение с пленным королем было невозможно, освободить его без всяких условий – значило возобновить войну. В январе 1265 года в Вестминстере был созван новый парламент, но слабость патриотической партии среди баронов сказалась уже в том, что рядом со ста двадцатью церковниками в нем заседали всего двадцать три графа и барона. Но именно сознание своей слабости и побудило графа Симона к конституционной реформе, оказавшей сильнейшее влияние на нашу историю. На этот раз, он вызвал из каждого графства по два рыцаря, назначив заседать рядом с ними по двое граждан от каждого города, одновременно он создал новую силу в английской политике. Вызов депутатов от городов давно уже практиковался в собраниях графств, когда обсуждаемые вопросы касались их интересов; но лишь грамота графа Симона впервые заставила купцов и мещан заседать рядом с рыцарями графств, баронами и прелатами в парламенте королевства.

Только этот великий шаг и дает нам возможность понять широкий и пророческий характер планов графа Симона. Едва прошло несколько месяцев со времени победы при Льюисе, а его власть уже начала колебаться, в то время как горожане заняли свои места в Вестминстере. Внешние опасности граф преодолел с полным успехом: общий сбор всех сил Англии на Бергемских холмах положил конец планам наемников, собранных королевой во Фландрии, – вторгнуться в Англию; угрозы Франции ограничились переговорами; папскому легату было запрещено переплывать через Ла-Манш, а буллы об отлучении бросили в море. Но внутренние трудности с каждым днем становились все более грозными. Плен Генриха III и Эдуарда возмущал в народе чувство лояльности и привлекал к ним массу англичан, которая всегда становится на сторону слабого. И прежде слабая среди баронов партия патриотов ослабела еще больше, когда начались споры из-за дележа добычи.

Симону сильно повредили его справедливость и решимость обеспечить внутренний мир. Джон Жиффар покинул Симона, потому что он запретил ему требовать выкуп у пленника, так как это противоречило соглашению, заключенному после победы при Льюисе. Молодой граф Жильберт Глостер, хотя и обогатился за счет имений иностранцев, сердился на него за запрещение турнира, назначение собственной властью комендантов королевских замков и занятие крепостей Эдуарда на границах Уэльса своими гарнизонами. Последующее поведение Глостера доказало справедливость опасений Лестера. На весеннем заседании парламента 1265 года Глостер открыто обвинял Симона в тирании и в стремлении к захвату короны. До закрытия парламента он удалился в свои поместья на западе и вступил в тайное соглашение с Роджером Мортимером и пограничными баронами. Граф Симон скоро последовал за ним, захватив с собой короля и Эдуарда. Он пошел вдоль Северна, закрепляя за собой города, дошел до Херефорда и в конце июня направился по плохим дорогам в самое сердце Уэльса с целью напасть на замки графа Жильберта в Гламоргане, но в это время Эдуард неожиданно бежал из Херефорда и присоединился к Глостеру в Ледлоу. Момент был выбран удачно, и Эдуард выказал редкое искусство в маневрах, при помощи которых он воспользовался невыгодным положением графа. Двинувшись быстро вдоль Северна, он захватил Глостер и мосты через реку, уничтожил суда, на которых Симон старался переправиться через канал в Бристоль, и таким образом совершенно отрезал войска Лестера от Англии. Этот маневр поставил его между силами графа и его сына Симона, шедшего с востока на помощь отцу.

Быстро обратившись на второй отряд, Эдуард напал на него при Кенильворте и с тяжелыми потерями загнал в стены замка. Но это было более чем уравновешено тем, что отсутствие короля позволило графу прорвать линию Северна. Захваченный врасплох и изолированный, Симон вынужден был искать себе помощи в открытом союзе с Левелином и обратиться на восток с уэльскими подкреплениями. Но захват его кораблей и мостов на Северне отдал его во власть Эдуарда, а сильная атака последнего отогнала его разбитые войска в горы Уэльса. В полном отчаянии граф бросился на север к Герфорду, но отсутствие Эдуарда позволило ему 2 августа переправить свои войска на лодках через Северн ниже Уорчестера. Известие об этом заставило Эдуарда вернуться к реке, но граф после длинного ночного перехода уже достиг утром 4 августа Ившема, тогда как его сын, вернувший, благодаря отступлению Эдуарда, свободу движений, в ту же ночь подошел к небольшому местечку Алчестер. Обе армии были теперь отделены одна от другой каким-нибудь десятком миль, и их соединение казалось обеспеченным, но обе они были истомлены трудными переходами, и в то время как граф неохотно подчинился желанию бывшего с ним короля остановиться в Ившеме для церковной службы и обеда, армия Симона-младшего остановилась ради того же в Алчестере.

«Увы! То были два горестных обеда!»– пел Роберт Глостерский. В ту достопамятную ночь Эдуард спешил от Северна по проселочным дорогам, чтобы занять небольшое пространство, разделявшее обе армии. С наступлением утра войско Эдуарда уже достигло дороги, ведшей на север от Ившема к Алчестеру. Ившем лежит на сгибе Эйвона, там, где он поворачивает к югу, и единственный выход из него закрывала высота, на которой и расположил свои войска Эдуард. С целью отрезать Симону всякое отступление на другую сторону реки переправился отряд Мортимера и завладел всеми мостами. Приближение войска Эдуарда побудило Симона двинуться вперед, и в первую минуту он принял его за армию сына. Хотя надежда тотчас рассеялась, но в нем пробудилась гордость солдата, когда в правильном движении врагов он увидел доказательство пользы своих наставлений: «Клянусь рукой святого Иакова, – воскликнул он, они идут умело, но ведь этому они научились у меня!» Ему довольно было одного взгляда, чтобы убедиться в безнадежности борьбы. Для горсти всадников и толпы полувооруженных уэльсцев было невозможно сопротивляться дисциплинированному рыцарству королевской армии. «Вручим наши души Богу, ибо наши тела – во власти врагов», – сказал Симон окружавшей его небольшой группе. Он уговаривал Гуго Деспенсера и остальных товарищей бежать. «Если ты умрешь, то и мы не хотим жить», – доблестно отвечали они. Через три часа резня была окончена. Уэльсцы побежали при первом же натиске, как овцы, и были беспощадно перебиты в полях и садах, где искали себе убежища. Небольшая группа рыцарей, окружавших Симона, отчаянно билась; они падали друг за другом, и наконец граф остался один. Удары его меча были столь страшны, что он почти достиг уже вершины холма, когда чье-то копье повергло наземь его коня; но и тут Симон отказался от предложения сдаться и защищался, пока удар сзади не нанес ему смертельную рану. «Это милость Божья!», – воскликнул великий патриот, падая на землю и испуская последний вздох.

РАЗДЕЛ IV

ТРИ ЭДУАРДА (1265—1360 гг.)

Глава I

ЗАВОЕВАНИЕ УЭЛЬСА (1265—1284 гг.)

В то время как литература и наука, на короткое время расцветшие в Англии, были заглушены смутами войны баронов, оживление поэзии поставило в резкое противоречие общественный строй и духовную жизнь Уэльса.

Судя по внешним признакам, Уэльс в XIII веке был погружен в полное варварство. Целые века ожесточенных войн и междоусобиц, отчуждение от общехристианской культуры изгладили все следы древнеримской цивилизации, и непокоренные еще бритты превратились в массу диких пастухов, одевавшихся в звериные шкуры и питавшихся молоком своих стад; они были вероломны, жадны, мстительны, не имели политической организации выше клана, разъединялись страшными распрями и сходились только для битвы и набегов на чужестранцев. Но в душе этого дикого народа все еще тлела искра поэтического огня, воодушевлявшего их четыреста лет назад песнями Анеурина и Лайуорча Гена на борьбу с саксами. И вот в час крайнего падения Уэльса его молчание было внезапно нарушено толпой певцов. Эта песнь XII века исходила не от того или другого барда, но от всего народа. «Во всяком доме, – говорил наблюдательный Жеральд де Барри, – чужестранцы, прибывшие утром, наслаждаются до вечера рассказами девушек и игрой на арфе».

Романтическая литература племени нашла удивительное выражение в его языке, бывшем таким же потомком древнекельтского наречия времен Цезаря, какими романские языки являются для латыни его эпохи. Этот язык получил определенный строй и литературную обработку гораздо раньше всех остальных языков новой Европы. Ни в одной средневековой литературе язык не достигал такой обработанности и законченности. В этих отработанных формах кельтская фантазия играет с поразительной свободой. В одной из позднейших поэм Гуайон Малый превращается в зайца, рыбу, птицу, пшеничное зерно, и это не более чем символ причудливых форм целой серии рассказов, a «Mabinogion», в которых проявилась игра кельтского воображения, пришли к высшему совершенству в легендах об Артуре.

Их веселая причудливость не обращает внимания на действительность, предание, вероятность и упивается невозможным и нереальным. Когда Артур отправляется в неведомый мир, то едет на стеклянном корабле. «Нисхождение в ад» в описании одного кельтского поэта отбрасывает и средневековые ужасы, и средневековое благочестие: спустившийся туда рыцарь проводит годы адского заточения в охоте, пении и беседах с прекрасными женщинами. Мир «Мабиногиона» – мир чистой фантазии, мир чудес и очарования, мрачных лесов, тишина которых прерывается звоном колокола отшельника, и светлых полян, где свет играет на доспехах героя. Каждая фигура, проходящая через воображение поэта, сверкает яркими красками. «Девушка была одета в платье из блестящего шелка, вокруг ее шеи вилось ожерелье из червонного золота, украшенное изумрудами и рубинами. Ее золотистые волосы блестели ярче дрокового цветка, цвет лица был белее морской пены, а пальчики – прекраснее лесного анемона среди брызг лугового ключа. Глаза сокола не ярче ее очей. Ее грудь была белее груди лебедя, а щеки – румянее самых красных роз».

Всюду здесь восточное богатство пышных образов, но эта роскошь редко подавляет воображение. Восприимчивость кельтского характера, столь чувствительного к красоте, столь жаждущего жизни, ее треволнений, ее грусти и радостей, умеряется страстной меланхолией, восстающей против невозможного, инстинктивным пониманием благородства и чарующей прелести природы. Среди всех крайностей выражения здесь всюду ощущаются то грациозный полет чистой фантазии, то нежная нотка человеческого чувства, то магическое прикосновение красоты. Когда серые собаки Кальвега прыгают вокруг лошади своего хозяина, то они «играют, как две морских ласточки». Его копье разит «быстрее, чем падает капля росы с листка красной травки на землю в июне, когда роса бывает всего обильнее».

Глубокая и тонкая любовь к природе, к естественной красоте получает светлую окраску от охватывающего поэта страстного чувства человечности; это чувство прорывается в восклицании Гуалмайя: «Я люблю птичек и их сладкие голоса в убаюкивающих песнях леса!», и он не спит ночью, а идет по «непритоптанной траве» леса или на берег моря слушать соловья или любоваться игрой морских чаек. Сам патриотизм облекается в те же живописные формы: уэльский поэт ненавидит плоскую однообразную страну саксов; говоря о своей родине, он описывает ее «морские берега и ее горы, ее города на краю лесов, ее прекрасные пейзажи, ее долины и воды, ее белых морских чаек и прекрасных женщин». Песнь переходит, быстро и тонко, в область нежных чувств: «Люблю я ее поля, одетые нежным трилистником, люблю болота Мерионета, где моя голова покоилась на белоснежной руке». В кельтской любви к женщине мало тевтонских глубины и серьезности, а вместо них мы видим игривый дух изящного наслаждения, далекий слабый отблеск страсти, подобный розовому свету зари на снежных вершинах гор, радостное упоение красотой: «Моя милая бела, как цвет яблони, как пена моря; ее лицо блистает, как жемчужная росинка, румянец ее щек подобен блеску солнечного заката». Легкий и упругий характер французского трувера одухотворялся у певцов Уэльса более тонким поэтическим чувством: «Кто ни взглянет на нее, тот полюбит ее; где ступит ее ножка, там вырастают четыре трилистника». Прикосновение чистой фантазии переносит ее предмет из сферы страсти в область восхищения и уважения.

От этого поэтического мира странно, как мы сказали, переходить к действительной истории Уэльса. Но рядом с этим причудливым поэтическим течением шла струя более энергичной поэзии. Старый дух древних бардов, их наслаждение битвами, их любовь к свободе и ненависть к саксам – все это проявилось в ряде песен, странных, монотонных, часто прозаичных, но вдохновленных пылким патриотизмом. Новое появление таких песен свидетельствовало и о пробуждении новой энергии в долгой борьбе с английскими завоевателями.

Из трех государств, на которые победы при Дергеме и Честере разбили земли еще непокоренных бриттов, два давно перестали существовать. Страна между Клайдом и Ди была постепенно поглощена Нортумбрией и расширением Шотландской монархии; Западный Уэльс, между Ла-Маншем и устьем Северна, подчинился мечу Эгберта. Более упорное сопротивление спасло независимость главной, средней области, которая теперь и носит название Уэльс. Она и сама была обширнейшим и сильнейшим из бриттских государств, да, кроме того, в ее борьбе с Мерсией ей помогали слабость противника – младшей и слабейшей из английских держав, а также внутренние раздоры, подрывавшие энергию завоевателей. Но едва Мерсия достигла главенства среди других государств, она энергично взялась за дело завоевания. Оффа оторвал от Уэльса землю между Северном и Уай, вторжение его преемников внесло огонь и меч в самое сердце страны, и уэльские государи должны были признать верховенство Мерсии.

После ее падения первенство перешло к королям Уэссекса. Законы Гоуэла Дда признавали выплату ежегодной дани «государем Эберфроу» «королю Лондона». Слабость Англии в эпоху ее долгой борьбы с датчанами оживила надежды бриттов на независимость, но с падением Дейнло князья Уэльса снова покорились англам, а когда в середине царствования Исповедника они воспользовались ссорой между домами Леофрика и Годвина, чтобы перейти границу и напасть на саму Англию, то победы Гарольда восстановили английское верховенство. Его легко вооруженные войска высадились на берег, проникли в горы Уэльса, и наследники князя Груффайда, голова которого послужила трофеем победы, поклялись соблюдать верность английской короне и платить ей прежнюю дань.

Борьба стала еще более отчаянной, когда волны нормандского завоевания разбились о границу Уэльса. Ряд крупных графств, учрежденных Вильгельмом Завоевателем вдоль этой границы, сразу ограничил разбойничьи набеги. Палатин Честера Хьюг Ульф превратил Флинтшайр в пустыню, а граф Шрусбери Роберт де Белем, по словам летописца, «резал уэльсцев, как овец, покорял их, обращал в рабство, обдирал их железными гвоздями». При поддержке этих крупных баронов толпа мелких авантюристов получила от короля разрешение отвоевывать земли уэльсцев. Монмут и Абергавенни были захвачены нормандскими кастелянами, Бернард Нефмарше приобрел себе поместье Брекнок, а Роджер Монтгомери заложил в Пауайсленде город и крепость, до сих пор носящие его имя. Общее восстание всего народа в эпоху Вильгельма II отняло у нормандцев часть их добычи. Новый замок Монтгомери был сожжен, Брекнок и Кардиган – очищены от пришельцев, границы самой Англии подверглись опустошению.

Дважды король безуспешно водил свою армию в горы Уэльса: неприятели укрывались в своих твердынях, пока голод и лишения не вынуждали войско к отступлению. Более благоразумный Генрих I вернулся к отцовской системе постепенного завоевания, и волна нового вторжения разлилась вдоль берега, где страна была открытой, ровной и доступной с моря. Успеху вторжения содействовали внутренние распри. Один из уэльских главарей призвал к себе на помощь Роберта Фиц-Гамо, лорда Глостера, а поражение Риса Тюдора, последнего князя, объединившего Южный Уэльс, породило анархию, позволившую Роберту спокойно высадиться на берегу Гламоргана, завоевать страну и разделить ее между своими воинами. Отряд фламандцев и англичан сопровождал графа Клера, когда он высадился близ милфордской гавани, оттеснил бриттов в глубь страны и основал «Малую Англию» в нынешнем Пемброкшире. Несколько смелых искателей приключений сопровождали также нормандского лорда Кемейса в Кардиган, где земля могла быть добычей для всякого, «кто только отваживался на войну с уэльсцами».

В тот момент, когда полное подчинение бриттов, казалось, было близко, новый взрыв энергии остановил нашествие завоевателей и превратил колеблющееся сопротивление отдельных областей Уэльса в борьбу всего народа за утраченную независимость. Явился снова, как мы видели, поэтический пыл. Каждое сражение, каждый герой тотчас находили себе певцов. Имена древних бардов ожили в смелых подделках, побуждавших народ к сопротивлению и предвещавших победу. Новый патриотизм сильнее всего поддерживался этими песнями в Северном Уэльсе. Несколько раз приходилось Генриху II отступать перед неприступными твердынями, с которых «лорды Снодона», князья из дома Груффайда, сына Конана, господствовали над Уэльсом. Однажды разнесся слух, что король убит; Генрих Эссекский бросил королевское знамя, и только отчаянные усилия короля спасли армию от полного поражения. Во время другого похода нападающие были застигнуты такими ливнями, что вынуждены были бросить обоз и стремглав бежать к Честеру.

Величайшая из уэльских од, известная английским читателям по переводу Грея, – «Триумф Оуэна», – представляет собой победную песнь Гуальмайя, сложенную в честь отражения английского флота от Эберменей. В течение долгого управления двух Левелинов, сыновей Жоруэрта и Груффайда, управления, занимавшего почти весь последний век независимости Уэльса, – казалось, суждено было осуществиться всем надеждам их соплеменников. Первому из них удалось принудить к присяге всех уэльских вождей, что поставило его во главе всего народа и тем придало новый характер его борьбе с королем Англии. Укрепляя свою власть внутри страны и распространяя ее на Южный Уэльс, Левелин, сын Жоруэрта, упорно стремился найти средства к низвержению ига саксов. Тщетно старался Иоанн купить его дружбу выдачей за него замуж своей дочери. Новые набеги на границы заставили короля войти в Уэльс; но хотя его армия и дошла до Снодона, она вынуждена была, как и ее предшественницы, истомленная голодом и лишениями, отступить перед неуловимым врагом. Второе вторжение сопровождалось большим успехом. Вожди Южного Уэльса отказались от недавней присяги и перешли на сторону англичан, а стесненный в своих твердынях Левелин вынужден был наконец подчиниться. Не успели, однако, еще высохнуть чернила, которыми был подписан договор, как пламя восстания снова охватило Уэльс. Страх перед англичанами еще раз объединил его вождей, а борьба между Иоанном и его баронами обезопасила от нового вторжения. Отказавшись от присяги отлученному королю, Левелин заключил союз с предводителем баронов Фитц Уолтером, очень желавшим привлечь на свою сторону государя, который мог держать в узде пограничных графов, стоявших за короля. Левелин воспользовался этим случаем, чтобы захватить Шрусбери, присоединить Пауайсленд, где всегда было сильно английское влияние, выгнать королевские гарнизоны из Кермартена и Кардигана и принудить даже фламандцев Пемброка к признанию его власти.

С каждым из этих триумфов лорда Снодона надежды уэльсцев возрастали. Двор Левелина был наполнен бардами. «Он сыплет золото бардам, – пел один из них, – как дерево роняет созревшие плоды наземь». Но золото едва ли было нужно для пробуждения их энтузиазма. Поэт за поэтом воспевали «опустошителя Англии», «орла среди людей, который не любит валяться и спать», который «со своим длинным окровавленным копьем поднимается над прочими людьми», у которого «красный боевой шлем увенчивается лютым волком». «Шум его приближения подобен реву морских волн, которые разбиваются о берег и которые ничто не может ни остановить, ни укротить».

Менее известные барды в грубых песнях воспевали победы Левелина и вдохновляли его на бой. «Будь храбр в бою, – повторял Элидир, – будь верен своему делу, опустошай Англию, разоряй ее народ». Сильная жажда крови слышалась в отрывистых страстных стихах придворных поэтов. «Суэнси, этот мирный город, превращен в груду развалин, – с торжеством восклицал поэт, – Сент-Клир с его широкими меловыми землями, уже не саксы владеют им теперь!» «В Суэнси, этом ключе Лоэгрии, мы сделали вдовами всех женщин». «Грозный орел привык класть трупы рядами и торжествовать вместе с волками и летучими воронами, наглотавшимися мяса, – мясниками, чующими трупы». «Лучше могила, – кончается песнь, – чем жизнь человека, который тяжко вздыхает, когда рога вызывают его на поле брани». Но даже в песнях бардов Левелин возвышается над толпой вождей, живших лишь грабежом и хваставших на пирах, когда рог переходил из рук в руки, «что они не просят и не дают пощады». Левелин был «нежным, мудрым, остроумным и находчивым» мужем, «Великим Цезарем», которому предстояло собрать под свою власть остатки кельтского племени. Таинственные предсказания Мудрого Мерлина переходили из уст в уста и вдохновляли уэльсцев на борьбу с завоевателем. Медрод и Артур явятся еще раз на землю и снова будут биться в роковой Камланской битве. Жив также и последний кельтский завоеватель, Кадваллон, и будет он драться за свой народ.