Текст книги "Британия. Краткая история английского народа. Том 1."

Автор книги: Джон Ричард Грин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 41 страниц)

Это отсутствие организации, эта смутность и разобщенность нового движения и позволили ему проникнуть во все классы общества. Женщины становились такими же проповедницами нового движения, как и мужчины. У лоллардизма были свои школы и свои книги; его памфлеты всюду передавались из рук в руки; во всех углах пелись грубые песни, воскрешавшие старые нападки «Голиафа» анжуйской эпохи на богатство и пышность духовенства. Вельможи вроде графа Солсбери и позже – сэра Джона Олдкестла открыто становились во главе движения и открывали двери своих жилищ как убежищ для его проповедников. Ненавидя духовенство, лондонцы стали ярыми лоллардами и выступили на защиту проповедника, отважившегося защищать новые теории с кафедры святого Павла. Влияние новой нравственности сказалось в той пуританской строгости, с которой один из мэров Лондона, Джон Нортгемптонский, относился к столичным нравам. Принужденный действовать, по его словам, нерадением духовенства, за деньги потакавшего всякого рода разврату, он арестовывал распутных женщин, обрезал им волосы и возил их по улицам, выставляя на общее посмешище.

Но нравственный дух нового движения, хотя и был самой важной его стороной, был менее опасен для церкви, чем открытое отрицание прежних учений христианства. Из неопределенной массы мнений, носившей название лоллардизма, постепенно выделилось одно основное убеждение – вера в авторитет Библии, как единственного источника религиозной истины. Перевод Уиклифа сделал свое дело. «Священное Писание, – жаловался лестерский каноник, – стало общедоступной вещью, более знакомой светским людям и женщинам, умеющим читать, чем раньше было знакомо самим церковникам». Ученики Уиклифа смело сделали те выводы, перед которыми, быть может, отступил бы он сам. Они провозгласили церковь отступницей от истинной веры, духовенство – утратившим свое значение, а таинства – идолослужением.

Напрасно духовенство старалось задушить новое движение своим старым средством —преследованием. Завистливое отношение вельмож и дворян ко всяким притязаниям церкви на светскую власть ослабляло ее попытки сделать преследование более действенным. В эпоху восстания крестьян Кертнэ добился издания статута, предписывавшего шерифам задерживать всех лиц, изобличенных епископами в проповедовании ереси. Но в следующую сессию статут был отменен, и общины еще увеличили горечь удара заявлением, что они «вовсе не считают для себя выгодным в большей степени подчиняться суду прелатов, как это было с их предками в прежние времена». Однако ересь еще считалась преступлением по общему праву, и если мы не встречаем случаев наказания еретиков сожжением, то только потому, что угроза такой казни обычно сопровождалась отречением лолларда. Ограничение власти каждого епископа пределами его епархии делало арест странствующих проповедников нового учения почти невозможным, а гражданское наказание, даже если оно и одобрялось общественным мнением, по-видимому, давно вышло из употребления. Опыт показывал прелатам, что немногие из шерифов согласятся на арест по одному требованию церковного чиновника, и что ни один королевский суд не издаст по требованию епископа приказа «о сожжении еретика».

Как ни безуспешны были усилия церкви в преследовании, они привели к тому, что возбудили среди лоллардов крайний фанатизм. Сильнейшие их выпады задевали богатство и суетность крупных церковников. В петиции, представленной парламенту в 1395 году, они с указаниями на богатство духовенства соединяли отрицание пресуществления, священства, богомолья и почитания икон, а также требование, характеризующее странное смешение мнений, сталкивавшихся в новом движении, – чтобы война была объявлена делом нехристианским и чтобы промыслы, противоречащие апостольской бедности, вроде мастеров золотых дел или оружейных, были изгнаны из королевства. Они утверждали, – и замечательно, что один из парламентов следующего царствования принял это утверждение, – что, если бы излишки доходов церкви были употреблены на общеполезные цели, то король мог бы содержать на них пятнадцать графов, 1500 рыцарей и 6 тысяч оруженосцев, кроме сотни богаделен для призрения бедных.

Бедствия землевладельцев, общее расстройство деревенского быта, где шайки грабителей явно издевались над законом, паника, охватывавшая церковь и общество в целом, по мере того как планы лоллардов получали все более смелый и боевой характер, – все это еще более обостряло народное недовольство вялым и безуспешным ходом войны. Соединение флотов Франции и Испании сделало их хозяевами морей; остававшиеся еще за англичанами части Гиени были во власти союзников, а союз с Шотландией открывал французам северную границу самой Англии.

Высадка французского войска в Форте вызвала отчаянные усилия всей Англии, и ее многочисленная и хорошо снаряженная армия дошла до самого Эдинбурга, тщетно пытаясь принудить неприятеля к битве. Более тяжелым ударом было покорение французами Гента и утрата последнего рынка английской торговли; между тем, средства, которые следовало бы употребить на его спасение и на защиту берегов Англии от грозившего ей вторжения, были растрачены Джоном Гентским на испанской границе в погоне за призрачной короной, которой он требовал от имени своей жены, дочери короля Педро Жестокого. Этот замысел свидетельствовал о том, что герцог отказался от мысли руководить делами Англии. После подавления восстания во главе Королевского совета стали Роберт де Вер и Михаил де ла Поль, граф Суффолк, постоянной целью которых было лишение герцога Ланкастерского власти.

Но удаление Джона Гентского только позволило выдвинуться вперед его брату, герцогу Глостеру и его сыну и графу Дерби, а между тем вялое ведение войны, расточительность двора и больше всего очевидное стремление короля освободиться от контроля парламента вызвали отчуждение Нижней палаты. Парламент обвинил Суффолка в подкупе и назначил на год комиссию регентства, которой руководил Глостер. Попытка молодого короля отменить эти меры после закрытия сессии была расстроена появлением Глостера и его вооруженных друзей; в «Беспощадном парламенте» 1388 года. Суффолк и его сторонники были приговорены за государственную измену к изгнанию или смерти; пятеро судей, объявивших комиссию незаконной, подверглись изгнанию, а четверо чинов королевского двора были отправлены на плаху. Но едва прошел год, как Ричард нашел в себе достаточно сил, чтобы одним словом низвергнуть правительство, против которого он так безуспешно боролся раньше. Войдя в Совет, он вдруг попросил дядю сказать, сколько ему, королю, лет. «Вашему величеству, – отвечал Глостер, – идет двадцать четвертый год». «В таком случае, я достаточно стар, чтобы руководить своими делами, – холодно сказал Ричард II. – Я был под опекой дольше любого сироты в моем королевстве. Благодарю вас, лорды, за вашу прежнюю службу, но больше я в вас не нуждаюсь».

Рис. Ричард II.

В течение восьми лет (1389—1397) король с чрезвычайным благоразумием и большой удачей пользовался властью, перешедшей, таким образом, спокойно в его руки. С одной стороны, его мирная политика нашла себе выражение в переговорах с Францией, которые привели к перемирию, возобновлявшемуся год за годом, пока в 1397 году оно не было продолжено на четыре года, а последующее соглашение насчет брака его с Изабеллой, дочерью Карла VI, удлинило этот период спокойствия до 24 лет. С другой стороны, он выразил намерение управлять в согласии с парламентом, подчинился его контролю и советовался с ним обо всех важных делах. Короткий поход умиротворил Ирландию, а начавшиеся в отсутствие короля волнения лоллардов прекратились с его возвращением.

Но блестящие таланты, которые Ричард II разделял с прочими Плантагенетами, совмещались в нем со страшным непостоянством, безумной гордостью и жаждой неограниченной власти. Во главе оппозиции остался дядя короля, герцог Глостер; между тем Ричард II обеспечил себе дружбу Джона Гентского и его сына Генриха, графа Дерби. Поспешность, с которой Ричард II ухватился за возможность возобновить спор, показывает, как настойчиво хранил он в душе планы мщения в течение многих лет, прошедших со времени бегства Суффолка. Герцог Глостер и графы Эрендел и Уорвик были арестованы по обвинению в заговоре. Орудием для сокрушения противников Ричарда II послужил парламент, заполненный его приверженцами. Прощение, дарованное девять лет назад, было отнято, комиссия регентства объявлена незаконной, а ее учредители обвинены в измене. Удар был нанесен без всякой жалости. Герцога избавила от суда внезапная смерть в тюрьме Кале; его главный сторонник, Эрендел, архиепископ Кентерберийский, был обвинен и изгнан, а вельможи его партии осуждены на смерть и заточение. Меры, предпринятые в парламенте следующего (1398) года, показывают, что кроме планов мщения Ричард II руководствовался еще определенной мыслью об установлении неограниченной власти. Постановления парламента 1388 года были объявлены не имеющими силы, а дарованные королю пожизненно пошлины с шерсти и кож избавили его от парламентского контроля.

Следующий шаг освободил его от самого парламента. Последний назначил комитет из 12 пэров и шести коммонеров с правом продолжать заседание и после его роспуска рассматривать и решать все дела и вопросы, которые будут подняты в присутствии короля, со всеми вытекающими последствиями. Ричард II хотел этим постоянным комитетом заменить создавшее его учреждение: он тотчас стал пользоваться им для решения дел и проведения своей воли и вынудил всех вассалов короны принести присягу в том, что они признают силу его актов и выступают против всякой попытки изменить или отменить их. Имея в своем распоряжении такое оружие, король был полновластен, и с появлением этого полновластия характер его царствования вдруг изменился. Система принудительных займов, продажа прощений сторонникам Глостера, объявление вне закона сразу семи графств под предлогом, что они поддерживали его противников и должны купить себе прощение, безрассудное вмешательство в течение правосудия возбудили новую волну общественного и политического недовольства, грозившего самому существованию короны.

Как хорошим, так и плохим правлением Ричард II успел одинаково вооружить против себя все классы общества. Вельмож он раздражал своей мирной политикой, землевладельцев – отказом в утверждении безумных мер, предназначавшихся для устрашения рабочих, торговый класс – незаконными вымогательствами, а церковь равнодушием к преследованию лоллардов. Последним Ричард II тоже не симпатизировал и как людей, опасных для общества, держал в страхе. Но чиновники короля выказывали мало усердия в деле ареста и наказания проповедников ереси. Лолларды нашли себе покровителей в самых стенах дворца; благодаря поддержке первой жены Ричарда II, Анны Богемской, сочинения и «Библия» Уиклифа попали на ее родину и там положили начало замечательному движению, первыми руководителями которого явились Ян Гус и Иероним Пражский.

В сущности, Ричард II в своем королевстве почти не имел союзников, но даже и этой накопившейся против него ненависти едва ли удалось бы низвергнуть его, если бы не один поступок, внушенный ему завистью и произволом, который поставил во главе народного недовольства ловкого и беззастенчивого вождя. Генрих (граф Дерби и герцог Герфорд), старший сын Джона Гентского, в смутах начала царствования выступавший против короля, усердно поддерживал его потом в мерах против Глостера. Но как только они увенчались успехом, Ричард II с новыми силами выступил против более опасного Ланкастерского дома и, воспользовавшись ссорой между герцогами Герфордом и Норфолком, обвинявшими друг друга в измене, изгнал их обоих из королевства. За изгнанием скоро последовала отмена данного Генриху разрешения принять наследство по смерти Джона Гентского, и король сам захватил владение Ланкастеров. Доведя таким образом Генриха до отчаяния, Ричард II переправился в Ирландию с целью закончить начатое им дело завоевания и организации.

В это время архиепископ Эрендел, тоже находившийся в изгнании, побудил герцога воспользоваться отсутствием короля для возвращения себе прав. Обманув бдительность французского двора, при котором он искал убежище, Генрих с горсточкой людей высадился на берегу Йоркшира, где к нему тотчас присоединились графы Нортумберленд и Уэстморленд, главы знатных фамилий Перси и Невиллей, и с армией, выросшей по мере движения, он торжественно вступил в Лондон. Герцог Йорк, которого король оставил регентом, покорился, его войска пристали к Генриху, и когда Ричард II высадился в гавани Милфорда, то нашел королевство утраченным. Армия его после высадки разорялась, и всеми покинутый король переодетым бежал в Северный Уэльс, где нашел и второе войско, собранное ему в помощь графом Солсбери, уже распущенным. Приглашенный герцогом Ланкастером на совещание во Флинте, он был окружен войсками мятежников.

«Меня обманули, воскликнул он, когда с горы перед ним открылся вид на врагов, – в долине знамена и значки!» Но отступать было слишком поздно. Ричарда II схватили и привели к кузену. «Я пришел раньше времени, сказал Ланкастер, – но я вам объясню причину. Ваш народ, государь, жалуется на то, что в течение двадцати лет вы управляли им сурово; поэтому, если Богу так угодно, я помогу вам управлять им лучше». «Любезный кузен, – отвечал король, – если вам так угодно, то и я на это согласен». Но замыслы Генриха шли гораздо дальше участия в управлении королевством. Парламент, собравшийся в 1399 году в Вестминстерском зале, встретил криками одобрения грамоту, в которой Ричард II отказывался от престола ввиду того, что он не способен к управлению и по своим великим проступкам заслуживает низложения.

Отречение было подтверждено торжественным актом низложения. Были прочитаны коронационная присяга и длинный список обвинений, доказывавших нарушение заключавшихся в ней обещаний; за ними следовало торжественное заявление обеих палат, отнимавшее у Ричарда II государство и королевскую власть. Согласно строгим правилам престолонаследия, выведенным феодальными юристами по аналогии с наследованием обычных имений, корона должна была перейти теперь к дому, игравшему центральную роль в переворотах эпохи Эдуардов. Правнук того Мортимера, который содействовал низложению Эдуарда II, женился на дочери и наследнице третьего сына Эдуарда III, Лайонела Кларенса. Бездетность Ричарда II и смерть второго сына Эдуарда, не имевшего потомства, делали Эдмунда, его правнука от этого брака, первым претендентом на престол; но ему было всего шесть лет, строгое правило наследования никогда не было признано формально по отношению к короне, а прецедент доказывал право парламента выбирать в таком случае преемника среди других членов королевского дома. В сущности возможен был только один преемник.

Поднявшись со своего места и перекрестившись, Генрих Ланкастер торжественно потребовал себе короны, «так как я происхожу по прямой линии от доброго короля Генриха III, и по тому праву, которое Бог в своей милости позволил мне восстановить при помощи моих родных и друзей, в то время как королевство готово было разрушиться с отсутствием управления и несоблюдением добрых законов». Какие бы недостатки ни содержало это притязание, они более чем покрывались признанием парламента. Два архиепископа взяли нового государя за руку, посадили его на престол, и Генрих IV в торжественных выражениях подтвердил свой договор с народом. «Господа, – сказал он собравшимся вокруг него прелатам, лордам, рыцарям и горожанам, – я благодарю Бога и вас, духовных и светских людей, и я вам объявляю: нет моего желания, чтобы кто-нибудь думал, что путем завоевания я буду лишать кого-либо его наследства, вольностей или других прав, которыми он должен пользоваться, или лишать его имущества, которым он владеет и владел по добрым законам и обычаям королевства, – исключая тех лиц, которые были против доброй воли и общей пользы королевства».

Глава VI

ЛАНКАСТЕРСКИЙ ДОМ (1399—1422 гг.)

Возведенный на престол парламентским переворотом и основывая свои притязания на признании парламента, Ланкастерский дом самим своим положением был лишен возможности возобновить старую борьбу за независимость короны, доведенную до высшей степени смелой попыткой Ричарда II. Ни в один период нашей ранней истории полномочия обеих палат так прямо не признавались. В тоне Генриха IV до самого конца его царствования слышалось смиренное подчинение просьбам парламента, и даже его деспотичный преемник отступал почти с робостью перед всяким столкновением с ним. Но корона была куплена другими обещаниями, менее благородными, чем конституционное управление. Знать оказала новому королю поддержку отчасти в надежде на возобновление роковой войны с Францией. Помощь церкви была куплена обещанием более строгого преследования еретиков, и это обещание было выполнено. На первом церковном соборе своего царствования Генрих IV объявил себя защитником церкви и приказал прелатам принять меры для подавления ереси и странствующих проповедников. Его декларация была только подступом к статуту о ереси, проведенному в начале 1401 года.

Постановления этого позорного закона устраняли препятствия, парализовавшие усилия епископов. Согласно закону было дозволено арестовывать всех проповедников, всех учителей, зараженных еретическим учением, всех владельцев и составителей еретических книг и заключать их по воле короля в тюрьмы, даже если они отрекались от ереси; но отказ в отречении или возвращение после него к ереси давали епископам право передавать еретика гражданским властям, а эти последние, – так гласило первое юридическое утверждение религиозного кровопролития, запятнавшее собрание наших статутов, – должны были сжечь его на возвышенном месте перед народом. Едва статут был проведен, как первой жертвой его стал Уильям Сотр, приходский священник в Линне. Девять лет спустя в присутствии принца Уэльского был предан пламени мирянин Джон Бедби – за отрицание пресуществления. Стоны страдальца были приняты за отречение, и принц приказал убрать огонь, но предложения пощады и пенсии не сломили упорства лолларда, и он был предоставлен своей участи.

Рис. Генрих IV.

Враждебность Франции и страшное недовольство реформаторов усиливали опасность постоянных восстаний, угрожавших престолу Генриха IV. Уже одно сохранение власти в эти бурные годы его царствования служит лучшим доказательством ловкости короля. Заговор родственников Ричарда II, графов Гентингдона и Кента, был подавлен, и за ним тотчас последовала смерть Ричарда II в тюрьме. Затем поднял восстание Перси, и Готспур (Горячка), сын графа Нортумберленда, вступил в союз с шотландцами и мятежниками Уэльса. Его войска были разбиты и сам он убит в упорной битве близ Шрусбери; но два года спустя его отец поднял новое восстание, и хотя арест и казнь его сообщника Скропа, архиепископа Йоркского, принудили его бежать за границу, но до самой своей смерти он оставался угрозой для престола.

Между тем ободренный слабостью Англии Уэльс после долгого спокойствия сбросил с себя иго завоевателей, и вся страна восстала на призыв Оуэна Глендауэра, потомка туземных князей. Как и прежде, Оуэн предоставил пришельцам право бороться с голодом и горными грозами, не успели они уйти, как он кинулся на них из своих неприступных твердынь и одержал победу, за которой последовало присоединение всего Северного Уэльса и большей части Южного, причем на помощь ему был прислан из Франции отряд вспомогательного войска. Только восстановление мира в Англии позволило Генриху IV остановить Глендауэра. Четыре года подряд, осторожно и обдуманно повторяя нашествие, принц Уэльский отнял у него юг; его подданные на севере, приведенные в уныние рядом поражений, постепенно покидали его знамя, а отражение нашествия повстанцев на Шропшир принудило Оуэна в конце концов искать убежища в горах Снодона, где он, по-видимому, продолжал борьбу в одиночку до своей смерти в 1410 году.

С подавлением восстания в Уэльсе престол Ланкастеров освободился от внешней опасности, но внутри оставалась угроза со стороны лоллардов. Новый статут и его ужасные казни не внушали страха. Смерть графа Солсбери в первом восстании против Генриха IV, хотя его окровавленная голова и была внесена в Лондон процессией аббатов и епископов, с пением благодарственных псалмов вышедших к ней навстречу, только передала руководство партией одному из лучших воинов эпохи. Сэр Джон Олдкастл, которому брак доставил титул лорда Кобгема, сделал свой замок Каулинг главной квартирой лоллардов и укрывал их проповедников, не обращая внимания на запреты и выговоры епископов. Когда Генрих IV, изнуренный смутами своего царствования, умер в 1413 году, его преемнику пришлось заняться этим сложным вопросом. Епископы потребовали привлечения Кобгема к суду, и хотя король просил отсрочки в деле, касавшемся столь близкого ему человека, но вызывающее поведение Кобгема заставило его действовать. Отряд королевских войск арестовал лорда Кобгема и отвел его в Тауэр. Его бегство оттуда послужило сигналом к широкому восстанию. Тайный приказ созвал собрание лоллардов на полях Сент-Джилса близ Лондона. Мы знакомимся если не с настоящими целями восстания, то по крайней мере с вызванным им страхом из утверждения Генриха V, будто его целью было «погубить короля, его братьев и некоторых из лордов, духовных и светских». Но бдительность молодого короля предупредила соединение лоллардов Лондона с их сельскими братьями, а те, кто явился на место собрания, были рассеяны королевскими войсками. Неудача восстания только усилила строгость закона: чиновникам было приказано арестовывать всех лоллардов и передавать их епископам; изобличение в ереси приводило к казни и конфискации имущества; тридцать девять выдающихся лоллардов были преданы казни. Кобгем бежал и в течение четырех лет поднимал восстание за восстанием; наконец он был схвачен на границе Уэльса и сожжен как еретик в 1418 году.

Со смертью Олдкастла политическая деятельность лоллардов пришла к концу; между тем упорные преследования епископов, хотя им и не удалось истребить лоллардизм как религиозное движение, сумели ослабить силу и энергию, которые он выказал вначале. Но пока Ланкастерский дом только отчасти исполнил обещания, данные им при вступлении на престол. В глазах вельмож мирная политика Ричарда II была одним из его преступлений, и они оказали содействие перевороту в надежде на возобновление войны. Энергия военной партии находила себе поддержку в настроении целой нации, уже забывшей о бедствиях прошлой войны и мечтавшей только смыть ее позор. Внутренние бедствия Франции представляли в это время удобный повод к нападению: ее король Карл VI был сумасшедшим, а принцы и вельможи разделились на две большие партии; одна из них имела главой герцога Бургундского и носила его имя, а другая – герцога Орлеанского и носила название Арманьяков. Генрих IV ревностно следил за их борьбой, но его попытка поддержать ее посылкой во Францию английского отряда сразу примирила противников. Однако их распри возобновились сильнее прежнего, когда при вступлении на престол Генрих V заявил притязания на французскую корону и тем выразил свое намерение возобновить войну.

Не было притязаний более неосновательных, так как согласие парламента, отдавшее Англию Ланкастерскому дому, не могло дать ему прав на Францию, а на строгие правила наследования, выдвинутые Эдуардом III, мог ссылаться, в лучшем случае, только дом Мортимеров. Фактически не только притязания, но и сам характер войны совершенно отличались от войны Эдуарда III. Эдуард III был втянут в войну против своего желания беспрестанными нападениями Франции, а требование им ее короны было только средством для обеспечения союза с Фландрией. С другой стороны, война Генриха IV только по форме была возобновлением прежней борьбы после истечения срока перемирия, заключенного Ричардом II, а в сущности это было беспричинное нападение народа, увлеченного беспомощностью противника и раздраженного воспоминанием о прежнем поражении. Единственным оправданием для войны служили нападки, которые Франция в течение пятнадцати лет направляла на трон Ланкастеров, и поддержка ею всех внешних врагов и внутренних предателей.

Летом 1415 года король отплыл к берегам Нормандии, и первым его подвигом было взятие Гарфлера. Дизентерия опустошила ряды его войска во время осады, и с горстью людей он решился, подобно Эдуарду III, предпринять на виду неприятеля смелый поход в Кале. Однако внутренние несогласия, на которые он, вероятно, рассчитывал, исчезли при появлении пришельцев в самом сердце Франции, и когда его истомленное и полуголодное войско перешло Сомму, оно нашло на своем пути 60 тысяч французов, расположившихся лагерем на Азенкурском поле. Их позиция, прикрытая с обеих сторон лесами, имела такой узкий фронт, что густые массы были построены в тридцать рядов; она годилась для целей защиты, но была мало пригодна для атаки, и вожди французов, наученные опытом Кресси и Пуатье, решили ожидать приближения англичан.

Рис. Генрих V.

С другой стороны, Генриху V не оставалось иного выбора кроме нападения или безусловной сдачи: его войска голодали, а путь в Кале шел через армию французов. Но мужество короля росло вместе с опасностью. Один из рыцарей его свиты выразил желание, чтобы тысячи сильных воинов, спокойно проводивших эту ночь в Англии, находились в рядах его войска. Генрих V отвечал ему презрительно: «Я не хотел бы иметь ни одним человеком больше: если Бог даст нам победу, то будет ясно, что мы обязаны ею Его милости; если нет – чем нас меньше, тем меньше будут потери для Англии». Голодная и истомленная кучка людей под его началом разделяла настроение своего вождя. Когда прошла холодная дождливая ночь 28 октября 1415 года, его стрелки обнажили свои руки и груди, чтобы дать простор «изогнутой палке и серому гусиному перу», без которого, как гласила поговорка, «Англия вызывала бы только смех», и с громким криком кинулись вперед в атаку. Вид их приближения возбудил горделивый пыл французов, мудрое решение их вождей было забыто, и густая масса конницы кинулась всей тяжестью в болотистую местность, навстречу англичанам.

В самом начале их движения Генрих V остановил свое войско, и его стрелки, воткнув в землю заостренные палки, которыми был снабжен каждый, пустили тучи своих роковых стрел в ряды неприятеля. Кровопролитие было страшным, но отчаянные атаки французских рыцарей отогнали, наконец, английских стрелков к соседним лесам, из которых они все еще могли обстреливать фланги неприятеля. Между тем Генрих V с окружавшей его конницей кинулся на ряды французов; последовала отчаянная битва, в которой пальму первенства в храбрости заслужил король: один раз он был сброшен с коня ударом палицы, а корона на его шлеме была отрублена мечом герцога Алансонского; но наконец неприятель был сломлен, а за поражением главной массы французов тотчас последовало расстройство их резерва. Торжество было еще полнее, чем при Кресси, так как неравенство было больше: 11 тысяч французов погибли на поле битвы; среди погибших было более сотни принцев и крупных вельмож.

Непосредственные результаты битвы при Азенкуре были незначительны, так как английская армия была слишком утомлена для преследования и добралась до Кале только затем, чтобы переправиться в Англию. Война ограничилась борьбой за господство над Ла-Маншем, пока усилившиеся распри между бургундцами и Арманьяками не побудили Генриха V возобновить попытку завоевания Нормандии. Какова бы ни была его цель в этом походе, – был ли он внушен, как предполагали, желанием обрести убежище для своего дома, если бы его власть была свергнута в Англии, или просто стремлением завоевать господство над морями, – но терпение и искусство, с которыми он осуществил свой план, высоко вознесли его в ряду полководцев. Высадившись с сорокатысячной армией близ устья Туки, он взял приступом Кан, добился сдачи Байе, подчинил Алансон и Фалез и, отправив своего брата, герцога Глостерского, для занятия Котантена, сам захватил Авранш и Домфрон. Подчинив Нижнюю Нормандию, он двинулся на Эвре, захватил Лувье и, взяв Понделарш, переправил свои войска через Сену.

Теперь открылась цель его мастерских передвижений. В это время самым крупным и богатым городом Франции был Руан; стены его защищала сильная артиллерия; Алан Бланшар, храбрый и решительный патриот, сообщил свой собственный пыл его многочисленному населению, а и без того сильный гарнизон поддерживали 15 тысяч вооруженных горожан. Но гений Генриха V был выше затруднений, с которыми ему приходилось иметь дело. От нападения с тыла он уберег себя покорением Нижней Нормандии; еще прежде занятие Гарфлера отрезало город от моря, а завоевание Понделарша – от помощи со стороны Парижа. Медленно, но неуклонно проводил король свои осадные линии вокруг обреченного города: из Гарфлера был приведен караван судов, выше города через Сену был устроен лодочный мост, глубокие траншеи осаждавших были защищены столбами, а отчаянные вылазки гарнизона упорно отражались. Шесть месяцев Руан стойко держался, хотя голод производил сильные опустошения в огромной массе сельского люда, искавшей убежища в его стенах. 12 тысяч крестьян были наконец изгнаны за ворота города, но победитель холодно отказал им в пропуске, и они погибли между траншеями и стенами. В часы агонии женщины производили на свет детей, и их в корзинах поднимали для принятия крещения, а потом опять опускали умирать на груди матерей. Немногим лучше было в самом городе. Когда наступила зима, половина населения вымерла. «Войне, – грозно сказал король, – постоянно сопутствуют три служанки – огонь, кровь и голод, и я выбрал самую кроткую из трех». Требование им безусловной сдачи вызвало у горожан отчаянное решение: они решили зажечь город и броситься всей массой на линии англичан; тогда Генрих V, боясь, что в самом конце добыча выскользнет у него из рук, вынужден был предложить им свои условия. Тем, кто не выносил иноземного ига, было позволено покинуть город, но месть Генриха V выбрала себе жертвой Алана Бланшара, и храбрый патриот по приказу короля был предан смерти.

Несколько осад закончили подчинение Нормандии. Пока намерения короля не шли дальше приобретения этой провинции, и, прервав свои завоевательные действия, он постарался завоевать ее расположение снижением налогов и удовлетворением жалоб и закрепить обладание ею формальным миром с французской короной. Однако переговоры, начатые с этой целью в Понтуазе, не удались из-за временного примирения французских партий, а между тем продолжительность и расходы войны начали вызывать в Англии протесты и недовольство. Неприятности короля достигли высшей степени, когда умерщвление герцога Бургундского в Монтеро в присутствии самого дофина, с которым он явился на совещание, снова зажгло пламя междоусобиц. Вся бургундская партия с новым герцогом Филиппом Добрым во главе в дикой жажде мести кинулась в объятия Генриха V; сумасшедший король Карл VI вместе с королевой и дочерьми находился во власти Филиппа; желая лишить дофина престола, герцог унизился до того, что купил себе помощь Англии, выдав за Генриха V старшую из принцесс Екатерину, передав ему регентство на время жизни Карла VI и признав его наследником короны после смерти этого государя.