Текст книги "Британия. Краткая история английского народа. Том 1."

Автор книги: Джон Ричард Грин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 41 страниц)

Любовь к описанию красот природы и некоторая отличающая английские песни меланхоличность присущи и тем ранним певцам. Но вера в Христа создала, как мы видели, новый простор для поэтического творчества. Легенды о небесном свете или рассказ Беды «О воробье» указывают на ту сторону английского характера, которая была наиболее доступна христианскому воздействию, – на инстинктивное осознание беспредельности мира, тайны жизни и неудовлетворенность узкими границами познания, определяемыми наблюдением и опытом. Новый мир поэзии соединился со старым в так называемых эпических поэмах Кедмона. В этих поэмах смелость тевтонского воображения заходит в своей образности за пределы самой еврейской истории и вводит нас «в мрачный ад без света, хотя и полный огня, освежаемый лишь на заре ледяным дыханием восточного ветра, с лежащими на полу этого ада связанными падшими ангелами».

Энергия германской расы и осознание ею индивидуальной силы превратили в английских песнях еврейского Искусителя в мятежного Сатану, восставшего против своих вассальных отношений к Богу. «Я могу быть таким же богом, как и Он! – восклицает Сатана среди своих мучений, – и мне кажется недостойным кланяться Ему ради какого-нибудь блага». В следующем возгласе падшего духа можно уже заметить патетическую нотку, которая занесена с севера и в нашу поэзию: «Для меня главное горе заключается в том, что Адам, созданный из праха, занимает мое место, живя в радости, тогда как я томлюсь в этой муке. О, как бы я желал только на один час иметь в своих руках власть, я бы с моей ратью… но я окован железными путами, и это подымает мою желчь!»

С другой стороны, энтузиазм, возбуждаемый христианским Богом, вера в которого была куплена годами отчаянной борьбы, выражается в длинном ряде звучных похвал и молений. Характеру поэтов были настолько же близки огонь и страсть еврейских песнопений, насколько события их времени имели сходство с постоянной борьбой и странствованиями, изображенными в Библии. «Волки затянули свою мрачную вечернюю песнь, и хищные птицы с намокшими от росы перьями каркали, жаждая сражения, над ратью фараона», – говорил германский поэт, и разве не навеяны эти строки знакомым ему зрелищем воющих волков и парящих орлов, сопровождавших армию Пенды? И повсюду заметны величие, глубина и теплота, сообщенные германской расой религии Востока.

Но еще прежде, чем раздалась песнь Кедмона, христианская церковь Нортумбрии разделилась на две части вследствие борьбы, которая имела место и в том самом Уитби, в котором жил поэт. Трудами Айдана и победами Освальда и Освью английская церковь, казалось, присоединилась к ирландской: монахи Линдисфарна и других вновь основанных монастырей стали руководствоваться традициями не Рима, а Ирландии, ссылаться на наставления не Григория, а Колумбы. Каковы бы ни были тогда притязания кентерберийской кафедры на духовное верховенство над всей Англией, но на севере всецело господствовал авторитет аббата Ионы. С прибытием туда из Кента супруги Освью появилась и партия сторонников Рима, объединившаяся вокруг королевы, усилия которой в этом направлении были поддержаны двумя до фанатизма преданными Риму танами. Вся жизнь Уилфрида Йоркского прошла в ряде поездок из Англии в Рим и обратно с целью поддержания папского верховенства, и его усилия сопровождались рядом замечательных удач, сменявшихся столь же замечательными поражениями.

Бенедикт Бископ стремился к той же цели, хотя более спокойно и рассудительно, привозя из-за моря священные книги и реликвии и заботясь о привлечении опытных зодчих и художников к построению храма и монастыря в Уирмуте, братия которого обязана была оказывать безусловное повиновение Папскому престолу. В 652 году оба тана в первый раз посетили имперский город, но вскоре возвратились оттуда и занялись энергичной проповедью против ирландских обрядов, приведшей к открытой борьбе между сторонниками и противниками Рима. Чтобы положить конец этой борьбе, Освью решил провести в 664 году большой собор в Уитби, который должен был решить вопрос о зависимости английской церкви. Спорные пункты не представляли первостепенной важности. Кольман, преемник Айдана на Святом острове, настаивал на сохранении ирландских тонзуры и пасхалии, Уилфрид стоял за римские. Один из спорщиков ссылался на авторитет Колумбы, другой – на авторитет святого Петра. «Ты признаешь, – вмешался наконец, обращаясь к Кольману, король, – что Христос дал ключи от Царства Небесного Петру? Дал ли он такую же власть Колумбе?» Епископ вынужден был отвечать отрицательно. «Так я лучше буду слушаться привратника Неба, чтобы он не отвернулся от меня, когда я приду к нему, и чтобы не остались поэтому предо мной двери Неба запертыми».

В этом смысле и было принято постановление собора, после которого Кольман в сопровождении всех ирландских и тридцати английских братьев оставил кафедру Айдана и направился в Иону. Какими бы ни были маловажными пункты разногласий между обеими церквями, но вопрос о том, к какой из них будет принадлежать Нортумбрия, был весьма важен для последующих судеб Англии. Победи на соборе церковь Айдана – и дальнейшая церковная история Англии, вероятно, мало отличалась бы от церковной истории Ирландии.

Лишенная организаторских способностей, которые составляли силу римской церкви, кельтская церковь приняла у себя дома в Ирландии систему клана как основу церковного управления. Племенные раздоры и церковные разногласия дошли до безнадежной путаницы, и духовенство, лишенное всякого влияния на массы, только увеличивало беспорядки в стране. Сотни бродячих епископов, духовный авторитет наследственных глав кланов, религиозность, разобщенная с нравственностью, отсутствие широких и гуманизирующих влияний более обширного внешнего мира, – вот картина ирландской церкви позднейших времен, и от подобного хаоса была спасена Англия победой римской церкви на соборе в Уитби.

Внешние формы английской церкви явились результатом забот назначенного Римом тотчас же после победы в Уитби на кафедру в Кентербери греческого монаха Феодора из Тарса. Для своей деятельности Феодор имел почву, уже подготовленную предыдущей историей английского народа. Континент Европы был завоеван или уже христианскими племенами (готы), или хотя и языческими, но быстро принявшими веру покоренных ими народов (франки). Этому-то единству религии победителей и побежденных обязано своим сохранением все то, что осталось от римского мира. Церковь осталась повсюду неприкосновенной. Христианский епископ сделался защитником покоренных народов Италии и Галлии против готских и лангобардских завоевателей, посредником между германцами и их новыми подданными, заступником от варварского насилия и гнета. В глазах варваров он был, с другой стороны, олицетворением того, что заслуживало уважения в прошлом, живым воплощением законов, литературы и искусства.

Но в Британии вместе с народом погибло и христианское духовенство. Когда Феодор явился для организации английской церкви, память о бывшем когда-то здесь христианстве уже совершенно утратилась. Первые миссионеры Англии, чужестранцы в земле язычников, держались, естественно, двора королей, принимавших первыми христианство и тем самым подававших пример своим подданным. Вследствие этого английские епископы были сначала не более чем капелланами королей, и границы их епархий совпадали с границами приютивших их государств. Кентское королевство стало одновременно и кентерберийской епархией, Нортумбрийское – йоркской. Поэтому память о когда-то существовавших государствах жива и теперь в названиях епархий. Рочестерская кафедра представляла до последнего времени забытое королевство Западного Кента, а границы древнего королевства Мерсия можно восстановить, следя по карте за границами бывшего епископства личфилдского.

Первым делом Феодора по прибытии в Англию было приведение в порядок своих епархий, учреждение новых и объединение их всех вокруг одного центра – Кентербери. Все связи английской церкви с ирландской он резко оборвал, и после удаления Кольмана и его монахов слава Линдисфарна быстро померкла. Часто собиравшиеся на соборы новые прелаты признали авторитет своего примаса. За организацией епископств последовало в течение следующего столетия развитие системы приходов. Беспорядочная система прежних миссионерских пунктов и монастырей, откуда предпринимали свои путешествия по стране проповедники, подобно Айдану из Линдисфарна или Кутберту из Мельроза, естественно, исчезла, когда вся страна стала христианской и миссионеры превратились в оседлых священников. Подобно тому, как капеллан короля стал епископом, а королевство составило его епархию, так капеллан английского дворянина сделался священником, а имение дворянина – приходом; источником доходов для духовенства стала десятина, т.е. приношение в пользу церкви одной десятой всех продуктов земли. В среде самой церкви дисциплина поддерживалась целым выработанным сводом о преступлениях и наказаниях, и коренной принцип тевтонского законодательства о возмездии проник и в представления об отношениях между Богом и человеческой душой.

Своей организаторской работой, увеличением числа епархий, упорядочением их внутреннего быта, сосредоточением их вокруг одного центра, национальными соборами и духовными канонами Феодор бессознательно творил и политическую сферу. Старые разделения королевств и племен, явившиеся по большей части результатом случайных завоеваний, быстро исчезали. В ту эпоху небольшие королевства были уже, в сущности, поглощены тремя большими государствами, да и из этих трех Мерсия и Уэссекс временно признавали господство Нортумбрии, и таким образом сказалось стремление к национальному объединению, которое составило характерную черту последующей истории Англии.

Этому стремлению, основывавшемуся до того исключительно на праве меча, политика Феодора дала иное, духовное освящение. Единый престол единого Кентерберийского примаса приучил к мысли о едином троне светского главы в Йорке или, впоследствии, в Личфилде и Уинчестере. Подчиненность священников епископам и епископов примасу послужила образцом и для гражданской организации государства. Но наибольшее значение имели созывавшиеся Феодором соборы как первые национальные собрания для решения законодательных вопросов. Только через много лет «мудрецы» (уитаны) Уэссекса, Мерсии и Нортумбрии приучились сходиться на общие для всей Англии уитенагемоты. Пример церковных синодов указал путь национальным парламентам, а канонические правила этих синодов прокладывали дорогу национальной системе законодательства. Таким образом, стремление церкви к централизации шло рука об руку с общественным движением по пути национального объединения, но торжеству такого порядка вещей мешала борьба отдельных королевств за преобладание.

Как мы уже говорили, Мерсия стряхнула с себя владычество Освью и избрала королем Вульфера, который оказался энергичным и деятельным правителем; мирное царствование Освью позволило ему восстановить над многими племенами влияние, утраченное после смерти Пенды. Владения Вульфера протянулись за Северн и охватывали нижнюю долину Уай. Его достижения превзошли даже успехи Пенды. После большой победы над вестсаксами он проник в самое сердце Уэссекса и тем открыл себе путь к Темзе. На востоке его верховенство признали Эссекс и Лондон, а на юге Вульфер распространил свое господство на Сэррей. Вскоре и Сассекс, быть может, из боязни перед вестсаксами, принял покровительство Вульфера, и его король получил за это в подарок два крайних поселения ютов – остров Уайт и земли Меонуора вдоль саутгемптонских вод, – поселения, вероятно, покоренные мерсийцами.

Таким образом, политическое преобладание Мерсии, простиравшееся от Гембера до Ла-Манша, было важнейшим фактором в эпоху появления в Англии Феодора. И действительно, со смертью Освью в 670 году всякие попытки Нортумбрии раздавить своих соперников в Центральной и Южной Британии совершенно прекратились.

Рука об руку с военными успехами шел в Мерсии и промышленный прогресс. Леса на ее западной границе и болота восточного побережья были расчищены и осушены усилиями монастырских колоний, – факт, свидетельствующий о влиянии христианства на народ в этой стране. Но язычество все-таки процветало в западных лесах, и, вероятно, демоны, заглушавшие в легенде об уорстерском епископе Эгвине голос епископа стуком молотов, были поклонявшимися Одину альчестерскими рудокопами. Но, невзирая на их молоты, проповедь Эгвина оставила после себя и там прочный след. Однажды епископ услышал, что выбравшийся на светлую прогалину из лесной чащи свинопас видел женские фигуры (принадлежавшие, вероятно, «Трем Прекрасным Девам» древнегерманской мифологии), сидевшие вокруг куста и певшие неземные песни. Пылкое воображение епископа немедленно превратило этих дев в христианскую Богоматерь, и на дотоле безмолвной просеке воздвиглось аббатство в честь Богородицы, а под сенью его возник и город Ившем, прославившийся впоследствии поражением при нем графа Симона Лестерского.

Еще более дикой, чем западные леса, была болотистая страна на восточной окраине королевства, простиравшаяся от «Holland», низин Линкольншира, до русла Узы и представлявшая собой пустынную местность, залитую водой и усеянную островками, окутанными туманами и населенными лишь стаями крикливых птиц. Здесь, благодаря щедрости короля Вульфера, возникло аббатство Мидсгемстед, позднейшее Питерсборо. Здесь отшельник Ботульф основал маленькую обитель, из которой впоследствии вырос «город Ботульфа», или Бостон, а жена короля Эгфрита, преемника Освью на нортумбрийском престоле, леди Этельтриг воздвигла аббатство Или. Здесь же юноша из мерсийского королевского дома Гутлак искал убежища от суеты мирской в пустынях Кроуленда и приобрел такую славу, что через два года после его кончины над его могилой уже было воздвигнуто величественное Кроулендское аббатство. При сооружении этого аббатства землю привозили в лодках, а постройки ставили на глубоко вбитых в болото дубовых сваях; на месте бывшей кельи отшельника появилась каменная церковь, и труд жившей в обители монастырской братии превратил окружавшие топи в прекрасные луга.

В то время как Мерсия утверждала свое владычество в Средней Британии, Нортумбрия все еще пользовалась значительным могуществом. Наследовавший в 670 году Освью Эгфрит не пытался восстановить свою власть над королевствами Южной Британии и был занят больше войнами с бриттами, чем со своими соотечественниками – англами. Прекратившаяся со времени битвы при Честере война между бриттами и англами разгорелась снова лет за двадцать перед тем, вследствие движения вестсаксов на юго-запад. Не будучи в состоянии спасти от захвата Пенды местности по долине Северна и на Котсуольдских горах, король Уэссекса Сенуил воспользовался моментом борьбы Пенды с Нортумбрией, чтобы вознаградить себя за счет своих соседей – уэльсцев. Победа при Брэдфорде-на-Эйвоне дала ему возможность захватить местность возле Мендипа, а победа на окраинах большого леса, покрывавшего Сомерсет, отдала в руки вестсаксов и источники Перрета.

Вероятно, пример Уэссекса ободрил Эгфрита в намерении также начать нападения на бриттов, которых он изгнал из Южной Кумбрии, обратив в английские округ Карлайля, Ланкашир и местности Озерной страны (Lake country). За успехами на юге последовали победы над скоттами за Клейдесдалем и пиктами, жившими за Фортом, территория которых стала считаться с того времени нортумбрийской, а находившийся при Форте Аберкорнский монастырь епископ Тремуайн сделал центром новой епархии. В 675 году на южные границы Нортумбрии напал Вульфер, но и здесь сильный и энергичный Эгфрит оказался для Мерсии иным врагом, чем вестсаксы или юты, и потерпевший поражение Вульфер был рад купить мир уступкой Нортумбрии Линдисуоры или Линкольншира.

Большая часть местностей Озерного округа была причислена к Линдисфарнской епархии, кафедру которой занял человек, уже известный нам как апостол Нижней Шотландии. После многих лет работы в Мельрозе Кутберт переехал на Святой Остров и так же энергично занялся проповедью в тамошних болотах, как делал это раньше на берегах Твида. Проповедник оставался там и во время великого раскола, последовавшего за собором в Уитби, и сделался приором уменьшившейся монашеской братии, ведшей бесконечные споры, которые он тщетно пытался прекратить терпением и добродушием. Истомившись, наконец, этими бесплодными словесными турнирами, он ушел на маленький скалистый островок Бамборо, недалеко от крепости Иды, покрытый лишь водорослями и населенный только чайками и тюленями. Среди этого островка Кутберт выстроил из дерна и камней избушку, покрыв ее бревнами и соломой, но слава о его святой жизни достигла Эгфрита, который и пригласил его занять вакантную епископскую кафедру в Линдисфарне. Он прибыл в Карлайль, отданный епархии королем, когда вся Нортумбрия ждала результатов нового похода Эгфрита на пиктов.

Между тем могущество Нортумбрии было уже сильно подорвано. На юге Мерсия пыталась отомстить за поражение Вульфера. Его преемник Этельред снова захватил Линдисвар, и начатая им война окончилась только при посредстве архиепископа Феодора миром, отдавшим в руки Этельреда Среднюю Англию. Смуты на северной границе принудили Эгфрита идти к Форту. Предчувствие несчастья тяготело над Нортумбрией; оно поддерживалось и воспоминанием о проклятиях, которым предавали ирландские епископы короля за разорение его флотом ирландских берегов, что казалось святотатством для всех, кто любил отечество Айдана и Колумбы. Однажды, когда Кутберт стоял, склонившись над уцелевшим среди развалин Карлайля римским фонтаном, смущенным зрителям показалось, что его губы шепчут слова какого-то злого предсказания. «Может быть, – слышался им его шепот, – в этот самый час все опасности битвы кончились и дело сделано». Спрошенный на другой день о значении этих слов Кутберт отвечал только: «Ждите и молитесь!» Еще через несколько дней единственный уцелевший после страшного побоища солдат принес весть, что пикты при вступлении английской армии в Файф дрались отчаянно и что Эгфрит, вместе с цветом своего дворянства, лежит мертвым на далеком поле Нектансмира.

Это известие было смертельным ударом и для Кутберта: он вскоре оставил епископскую кафедру и удалился на свой остров, а еще через два месяца уже лежал на смертном одре, произнося тихим голосом слова мира и любви. Монахи поспешили сообщить о его смерти посредством сигналов: один из них побежал, держа в каждой руке по зажженному факелу, к месту, откуда свет мог быть замечен монахом, стоявшим на линдисфарнской сторожевой башне. Когда огонек там заметили и монах поспешно пошел с этим известием в церковь, случилось так, что братия Святого Острова пела слова псалма: «Ты, показавший своему народу свет Неба…». Это было похоронной песнью не только Кутберту, но и его Церкви и народу. Чужестранцы, не знавшие ни Ионы, ни Колумбы, завладели наследием Айдана и Кутберта. Римское исповедание снова водворилось там, и народ забыл, что почти исчезнувшая теперь церковь некогда боролась с Римом за духовное главенство над западным христианством и что в течение долгой борьбы с язычеством новая религия имела своим центром не Кентербери, а Линдисфарн.

Но работа нортумбрийцев не пропала бесследно. Их миссионерами и их мечом Англия была отторгнута от языческого мира и обращена в христианство; им обязана Англия и началом своей поэтической литературы. Но еще большая заслуга Нортумбрии состоит в том, что именно она впервые объединила различные племена англов и в течение полувека приучала их к совместному образу жизни, т.е. готовила почву, на которой выросла и развилась современная Англия.

Глава IV

ТРИ КОРОЛЕВСТВА (685—828 гг.)

Верховенство Нортумбрии над английским народом пало навеки со смертью Освью, а поражение при Нектансмире и кончина Эгфрита совершенно сломили ее владычество над северными племенами острова. На севере бегство епископа Тремуайна из Аберкорна возвестило о восстании пиктов против ее власти, в то время как на юге Этельред, наследовавший в 675 году Вульферу, сделал Мерсию ее опасной соперницей. Владения Мерсии, и без того простиравшиеся от Гембера до Ла-Манша, увеличились в первые же годы царствования Этельреда за счет покорения Кента.

Всем мечтам о национальном единстве пришел, казалось, конец, так как возрождение могущества западных саксов довершило разделение страны на три почти равносильных государства. Со времени поражения при Феддили, т.е. за сто лет до этого, западные саксы были совершенно ослаблены анархией и гражданскими междоусобицами и находились во власти как английских государств, так и бриттов. Мы, однако, уже видели, что в 652 году они настолько окрепли, что были в состоянии оттеснить бриттов до Перрета. Еще несколько лет мира и их король Сентуайн вступил в новую борьбу с бриттами и распространил свои владения до Квентока, а в 685 году король Сидуолла, наконец, также окреп, что начал борьбу с англами и овладел Суссексом. Величайший из саксонских вождей той эпохи король Ина все свое почти сорокалетнее царствование воевал за верховенство. На востоке он подчинил своей власти Кент, Эссекс и Лондон; на западе он продвинулся вокруг Перретских болот к более плодородным местам юга и на берегах Тоны возвел крепость для охраны границ своих новых завоеваний; из этого небольшого укрепления впоследствии вырос нынешний город Таунтон.

Таким образом, западные саксы сделались повелителями всей области, которая теперь называется Сомерсет и в которой, подобно острову, среди обширных, тянувшихся до самого Ла-Манша болот и топей возвышался Тор. У подошвы этой горы, на месте бывшего когда-то древнего храма бриттов, Ина основал знаменитый монастырь Глэстонбери, названный так по имени семьи Глестингов, принимавших участие в выборе места для обители и долго живших здесь в маленькой деревушке под тем же названием; монастырь этот продолжительное время был религиозной святыней для бриттов, а легенда о пребывании в нем «второго Патрика» привлекала туда ирландских ученых. Первые обитатели монастыря нашли там, как они утверждали, древнюю церковь, «построенную с нечеловеческим искусством». Тут же Ина заложил и свою собственную каменную церковь.

Заботы о духовном благоустройстве завоеванной страны Ина возложил на своего родственника Элдгельма, самого известного ученого того времени, возведя его в сан епископа новой Шерборнской епархии, включавшей в себя Сельвудский и Фромский округа. Епархия эта должна была стать духовным центром вновь приобретенных Иной провинций. При Ине появился также и самый ранний свод западносаксонских законов, показывающий, сколько забот для удовлетворения материальных и духовных потребностей своей страны принял на себя этот король. Поражение мерсийцев, попытавшихся напасть на Уэссекс, доказало и его умение защищать свои владения. Тридцатилетнее царствование Этельреда было эпохой почти непрерывного мира и периодом построения и обогащения монастырей, изменивших самый вид его королевства. В 709 году королем Мерсии стал Сельред, попытавшийся вступить с Уэссексом в борьбу за верховенство на юге, но в 715 году он был совершенно разбит в кровавом сражении при Уорнборо. Ина умел держать в страхе мерсийцев, но даже и ему не удалось прекратить внутренние распри, раздиравшие Уэссекс.

Существует легенда, повествующая о случае, внушившем Ине такое отвращение к миру, которое заставило его покинуть свет. Он царственно пировал в одном из своих деревенских замков, и когда на другой день выехал оттуда, то королева попросила его зачем-то вернуться назад; король вернулся и увидел такое зрелище: все занавеси были ободраны, сосуды унесены, пол усеян отбросами и нечистотами, а на королевской постели, где он спал с Этельбур, лежала свинья с поросятами… «Смотри, государь, как скоротечна слава мира сего», – сказала при этом королева, но сцена и сама по себе едва ли нуждалась в подобном комментарии. В 726 году Ина сложил с себя корону и стал искать душевного успокоения во время путешествия в Рим.

Анархия, заставившая Ину отказаться от престола, разразилась после него с еще большей силой и сделала Уэссекс легкой добычей преемника Сельреда. Между теми, кто разделял уединение Гутлака в Кроуленде, находился племянник Пенды Этельбальд, который вынужден был бежать от неприязни Сельреда. Спасаясь от королевского преследования, Этельбальд проживал в хижине, построенной им возле дома отшельника, и там в часы отчаяния находил утешение в его поучениях. «Сумей выждать, – говорил Гутлак, – и королевство само придет к тебе; ты приобретешь его не насилием, не жестокостью, но единственно милостью Божьею». В 716 году Сельред впал во время трапезы во внезапное сумасшествие, и Мерсия избрала Этельбальда королем. В течение первых десяти лет своего царствования новый король избегал столкновений с уорнборским победителем, но после отречения Ины он снова вступил с Уэссексом в упорную борьбу за первенство на юге. Он проник в самое сердце западносаксонского королевства и закончил войну в 733 году лишь осадой и взятием столицы Уэссекса – Сомертона; целых двадцать лет после этого верховенство Мерсии признавали все бритты к югу от Гембера, и Этельбальд фактически стоял во главе Мерсии, Восточной Англии, Кента и Уэссекса.

С этими силами он двинулся на Уэльс, титулуя себя в то время королем не только мерсийцев, но и соседних народов, называющихся общим именем южных англичан. Но Этельбальд встретил на своем пути те же препятствия, какие встречали и его предшественники: в течение двадцати лет он успешно подавлял беспрерывные восстания своих новых подданных, но в 754 году всеобщее возмущение принудило его напрячь все силы для подавления непокорных. Во главе своих мерсийцев, поддержанных союзниками из Кента, Уэссекса и Восточной Англии, двинулся Этельбальд на Берфордское поле, где собрались вестсаксы под своим знаменем с изображением Золотого дракона. Несколько часов продолжалась жестокая битва, как вдруг внезапный страх охватил короля Мерсии, он бежал с поля сражения, а вместе с этим исчезло и его верховенство над народами Средней Британии. Три года спустя Этельбальд был однажды ночью настигнут и убит своими старейшинами, и во время последовавшей вслед за тем анархии Кент, Эссекс и Восточная Англия восстановили свою самостоятельность.

В то время как два южных королевства напрягали все силы в отчаянной борьбе, Нортумбрия стояла в стороне от завоевательных движений и преследовала лишь мирные цели. В царствование Альфрита Ученого, наследника Эгфрита, и его четырех преемников это королевство сделалось в середине VIII века литературным центром Западной Европы. Нигде не было таких знаменитых школ, как в Ярроу и в Йорке. Вся тогдашняя наука, казалось, воплотилась в нортумбрийском ученом Беде. Беда Достопочтенный, как называли его впоследствии, родился в 673 году, т.е. через девять лет после синода в Уитби, на том месте, где год спустя Бенедикт Бископ воздвиг при устье Уира аббатство; в сооруженной его учеником Сильфридом пристройке к этому аббатству и протекла вся долгая спокойная жизнь Беды. Он никогда не выезжал из Ярроу. «Я провел всю мою жизнь в одном монастыре, – говорил он, старательно исполнял правила моего ордена и предписания церкви, и моими постоянными наслаждениями были чтение, письмо и обучение других».

Эти слова рисуют нам жизнь Беды, и они тем трогательнее в своей простоте, что принадлежат первому великому английскому ученому. Спокойное величие жизни, посвященной знанию, и безмятежное наслаждение, которое Беда находил в изучении, обучении других и литературной деятельности, послужили примером для последующих поколений. Очень молодым человеком он был уже учителем, и в его ярроуской школе, кроме шестисот монахов, его постоянных учеников, находилось еще множество жаждавших знаний и стекавшихся отовсюду чужестранцев.

Теперь трудно даже представить себе, как при таких трудах в школе и монастыре Беда находил время для создания многочисленных литературных произведений, столь прославивших его имя на Западе. Материалы для изучения были собраны в Нортумбрии путешествиями Уильфрида и Бенедикта Бископа, а также в основанных в Уирмуте и Йорке библиотеках. Старая ирландская традиция была еще жива в Нортумбрии, и потому занятия молодого ученого направились на изучение и толкование Священного писания, что преимущественно и стяжало ему столь громкую славу. Греческий язык, весьма малоизвестный тогда на Западе, Беда изучил в кентерберийской школе, основанной греческим архиепископом Феодором, а искусство церковного пения он позаимствовал у одного римского священника, посланного папой Римским Виталианом для сопровождения Бенедикта Бископа.

Мало-помалу молодой ученый усвоил, таким образом, все знания своей эпохи и стал, по справедливому выражению Берка, «отцом английской учености». Традиции древнеклассической культуры он первый в Англии воскресил в цитатах из Платона и Аристотеля, Сенеки и Цицерона, Лукреция и Овидия. Вергилий оказал на него такое же влияние, как впоследствии на Данте. Его повествования о судьбах мучеников прерываются стихами из «Энеиды», и ученик решился даже следовать по стопам великого учителя в небольшой эклоге, изображающей наступление весны.

Беда работал почти совершенно без помощи других. «Я сам свой собственный секретарь, – писал он, – я сам делаю все необходимые заметки, я сам и переписчик». Сорок пять сочинений, оставшихся после его смерти, свидетельствуют о его необыкновенном трудолюбии. По его собственному мнению и мнению его современников, важнейшими из этих трудов были поучения и толкования Библии, извлеченные из творений отцов церкви. Но Беда был далек от того, чтобы ограничиться теологией. В оставленных им трактатах для учеников излагаются все тогдашние сведения по астрономии, метеорологии, физике, музыке, философии, грамматике, риторике, арифметике и медицине. Такой энциклопедический характер его занятий не помешал ему одновременно оставаться чистейшим англичанином: он любил родную речь и родную песню; его последним трудом был перевод Евангелия от Иоанна на английский язык и почти последними звуками, слетевшими с его уст, были несколько английских стихов о смерти.

Благороднейшим свидетельством любви Беды к Англии, обессмертившим его имя, была его «Церковная история английского народа» (Ecclesiastical History of the English Nation), в которой он выступил как первый английский историк. Все, что мы знаем о полутораста годах, прошедших со времени прибытия Августина, стало известным только благодаря Беде, а рассказы о том периоде, в котором он сам жил и действовал, отличаются удивительной точностью и вместе с тем художественностью. Так же точны и те его повествования, сведения для которых он заимствовал у своих кентских друзей Альбина и Нотгельма; способностью историка-рассказчика Беда обязан был лишь самому себе, но гораздо трогательнее всех его рассказов история его смерти. В 735 году, за две недели до Пасхи, Беда настолько ослабел, что с трудом переводил дыхание; тем не менее, он сохранил свои обычные веселость и благодушие и, несмотря на полную бессонницу, продолжал поучать собиравшихся вокруг него учеников.