Текст книги "Касаясь пустоты: Черная Птица (СИ)"

Автор книги: Джон Олдман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Движения становятся уверенными. Работа – понятная. Болты. Контакты. Новый блок встаёт на место, с едва заметной вибрации которую ощущаешь пальцами, потом второй. Алекс подсоединяет провода, а я закручиваю болты шуруповёртом. В AR появляется сообщение “Компоненты инициализируются”.

Антенна оживает не сразу.

Медленно сдвигается, перенастраиваясь, наводясь на неприметную точку неба – туда, где без телескопа и усилителей нельзя разглядеть ничего. Где Земля существует лишь как расчёт и задержка сигнала.

Сервисная панель отзывается сухо:

«Регистрация ноды DSN*. Приём потока данных».

– У нас получилось, – смеётся Алекс.

И я неожиданно смеюсь вместе с ним. Коротко, выдыхая напряжение.

Мы больше не одни в бездне космоса.

Связь возвращается.

И вместе с ней – всё, что мы пока не готовы услышать.

–

*DSN (Deep Space Network) – Сеть дальней комической связи, рассчитанная на работу с большой задержкой сигнала.

Глава 6

Глава 6.

Широкополосный инфопакет был загружен одним массивом. Экран контроллера антенны вывели цифры: DSN Connection established, 175 PB received

Исходная точка передачи: «Море Мечты», Луна.

Командный центр на несколько секунд погрузился в контролируемый хаос. Экраны ожили одновременно: индикаторы побежали, шкалы обновились, статусы систем начали сменяться с зелёного на жёлтый и обратно. Корабль принимал мир – или, по крайней мере, его слепок за последние годы.

Обновлялась библиотека VR.

Системы автоматически подтягивали новые драйверы компонентов, патчи навигации, обновлённые протоколы связи. Это происходило без участия человека – тихо, фоново, как дыхание.

Навигационный интерфейс мигнул и развернулся заново, высветив десятки новых орбит, объектов, маркеров. Пространство вокруг корабля внезапно стало гуще – как будто за время нашей тишины мир успел обрасти деталями.

Станция «Колыбель» никуда не делась. Она по-прежнему шла по своей траектории – орбита с периодом около восьми тысяч лет, медленная, упрямая, почти вечная по человеческим меркам.

Где-то в глубине архитектуры искин спокойно переписывал собственную логику под новые стандарты. Без пафоса. Без сомнений. Как система, для которой прошедшие годы были не потерей, а просто паузой между версиями. Почтовые клиенты начали подтягивать накопившиеся за годы письма. Счётчики непрочитанного росли с пугающей скоростью. Я просматривал логи, когда поверх тактической панели неожиданно всплыл ещё один интерфейс.

Callisto Trust Bank Банковский клиент.

На экране высветилось уведомление:

Владелец счёта: Нанаси Куро

Текущий баланс: 120 375 BTI

Уведомление: пропущенные налоговые отчисления за период…

Алиса заметила это почти сразу. Подошла ближе, мельком пробежала глазами по строкам и приподняла бровь.

– А ты богат, – сказала она с усмешкой, без особых эмоций. – Мистер Куро. Прямо капитан Немо.

Алекс усмехнулся уголком рта.

– Да, – ответил он после короткой паузы. – Особой оригинальностью я не отличаюсь.

Алиса вбила мой серийный номер в поисковик EG-BLK-ALX-03122183. Результатов не найдено. За исключением что EG стандартная маркировка продукции по заказу ОПЗ.

– Сто двадцать тысяч BTI, – повторила она. – Неплохо для человека, который официально не существует.

– Видимо, – сказал Алекс, закрывая интерфейс, – мир не очень хорошо следит за тем, кто в нём живёт. Главное не забывать платить налоги.

Алиса хмыкнула.

Корабль тем временем продолжал принимать данные. Мир возвращался за строкой, файл за файлом, как будто ничего и не случилось.

Я разбирался с банковским клиентом, когда Алиса подлетела к консоли связи. Она быстро вбила в поисковик запрос. Собственное Имя. Алиса Колдуэлл.

–Меня должны хотя бы помнить…

Система выдала подборку. Десятки тысячи ссылок. Алису не просто помнили.

Первым открылся видеопоток новостей с пометкой Ассамблея Объединённых Наций. Логотип Партии «Свободное Человечество».

– Какого чёрта?.. – резко сказала Алиса.

На экране появилась женщина-спикер. Уверенная, спокойная, говорящая так, как говорят люди, привыкшие, что их слушают.

– …мы приветствуем научный прогресс, – звучал голос, – но обязаны задать вопрос: куда именно он нас ведёт?

Она подалась ближе к экрану, словно надеясь найти в нём ошибку.

В строгом костюме, с выверенной осанкой, лицом женщины за тридцать – немного уставшим, но всё ещё уверенным. Очень знакомым лицом, Алиса смотрела прямо в камеру, как человек, привыкший говорить уверенно, и привыкшую что её слушают.

Картинка резко сменилась. Я сразу понял, что это реклама. Слишком чистая картинка. Слишком точно выверенный свет.

Девушка на экране была непривычно красивой – не по-человечески, а по стандарту. Симметричное лицо, мягкие линии, взгляд, который цепляет внимание без усилия. Мягкая аккуратная улыбка призванная выражать симпатию.

На ней был тонкий обтягивающий йога-костюм, не пытавшийся скрывать формы тела и, наоборот, подчёркивающий их с демонстративной аккуратностью. На груди вышит – голубой серийный номер модели: CIV-MLD-16122284.

Я почувствовал лёгкий, неприятный холодок узнавания. Слишком знакомая логика маркировки. Слишком близкий формат идентификатора. Я машинально сравнил его со своим. Сходство было не внешним – структурным.

– Меня зовут Мелоди, – сказала она. – Я – новое поколение биологических конструктов Hamamatsu Biotech. Я живая: я ем, сплю, могу пораниться, взрослею и старею вместе с вами. Моя биологическая лимбическая система функционально эквивалентна человеческой и поддерживает полный спектр эмоциональных реакций.

Я почувствовал, как что-то неприятно сжалось внутри.

– Я могу организовать ваш быт, – продолжала Мелоди. – Заботиться о детях.

Изображение сменилось: Мелоди на игровой площадке, рядом карапуз в ярком шлеме, её ладонь уверенно и аккуратно держит его за плечо.

– Готовить. Быть вашим персональным фитнес-тренером.

Теперь она легко и непринуждённо бежала рядом с пожилым, но крепким мужчиной. Его дыхание было тяжёлым, её – идеально ровным.

– Помогать в офисе.

– Я говорю на всех языках, – улыбнулась Мелоди. – И полностью доступна в роли вашего сексуального партнёра. За дополнительную плату я могу выглядеть так, как вам хочется. Мне доступна полная интеграция с проектом «Ноябрь». Я могу стать близким человеком, которого вы потеряли. По-настоящему.

Я машинально перевёл взгляд на Алису. Она не смотрела на него – только на экран. Лицо стало жёстче, словно кто-то убрал лишние мышцы.

– Моя личность управляется двенадцатым поколением Кодекс процессора. -Продолжала Мелоди, Я готова подчиняться любым вашим приказам.

Музыка в ролике стала мягче. Почти интимной.

– С помощью ссуды Федерального кредитного банка ОПЗ я могу быть вашей уже сегодня. Четыре процента годовых. Специальная скидка для первых ста тысяч заказов.

Внизу экрана побежала строка котировок.

HAMB +120.47% | META +3.12% | AMZN -1.84% | SPAX+12.01% | AAPL +0.97% | MSFT +1.33% | CALLT +8.6% | LUNEX +9.4% | ORBTL −2.1% | ARES −0.8% | BELTR +6.9% | IOCOR +11.2%

Строка замыкалась и начиналась снова – без паузы, без акцентов:

HAMB +120.47% – Hamamatsu Biotech неудивительно, что их котировки взлетели.

Ролик оборвался. Теперь там снова была Алиса.

Не та, что стояла рядом с ним. Другая. Земная. На экране перед ассамблеей показывали последние кадры ролика.

– Не преумаляя технологических достижений учёных Hamamatsu, – говорила она уверенно, – мы должны сосредоточиться на людях. На нашей человечности.

Я почувствовал странное смещение – будто мир на секунду оказался не в том временном слое.

– Наполняя наши дома и сердца имитациями людей, мы прокладываем путь к внутренней пустоте. Вы можете испытывать к ним привязанность. Или даже любовь. И они могут отвечать.

Пауза.

– Но Кодекс – это лишь имитация сознания.

Алиса рядом с ним тихо выдохнула.

– Не говоря уже о серьёзных проблемах свободы, личности и информированного согласия, – продолжала женщина на экране. – Я призываю Ассамблею рассмотреть предложенный нашей партией пакет ограничений. Включая продукты серии «Мелоди» и применение кодекс бессмертия.

Я подумал что это гениальный шаг вставить рекламу именно в тот момент когда её показывают ассамблее, скорее всего ролик который показывала Алиса был несколько другим. Интересно сколько Hamamastu Biotech за этот финт заплатила.

Место Алисы занял мужчина. Японец. Средних лет, в идеально сидящем тёмном костюме. Он вышел к трибуне без спешки, поклонился – коротко, формально – и поднял взгляд на зал.

– Уважаемые члены Ассамблеи, – начал он спокойно. – Компания Hamamatsu Biotech благодарит госпожу Колдвелл за последовательную и принципиальную позицию.

Он сделал паузу. Ровно такую, какую делают люди, уверенные, что пауза будет заполнена вниманием, а не шумом.

– Мы разделяем обеспокоенность вопросами биоэтики, свободы воли и информированного согласия. Именно поэтому все наши продукты разрабатываются и внедряются в строгом соответствии с действующим международным правом.

Несколько экранов вокруг зала сменили графику. Диаграммы. Проценты. Сертификаты.

– Хотя биологические конструкты используют живые ткани, они не являются людьми. «Они не обладают юридическим статусом личности и не претендуют на него», —сказал он без нажима, почти мягко. – Это инструмент. Сложный, высокотехнологичный, но всё же инструмент, созданный для обслуживания человеческих потребностей.

Алиса очень выразительно посмотрела на меня. Не в камеру. Не в зал. Именно на меня. Я понял это не сразу. Даже не в момент, когда он произнёс слово инструмент.

Чуть позже – когда зал отреагировал правильно: без возмущения, без шума, с тем вежливым одобрением, которое означает согласие. Он говорил не про Мелоди. Точнее – не только про неё.

Все параметры совпадали. Живые ткани. Кодекс процессор. Отсутствие юридической личности. Функциональность вместо свободы. Добровольность как форма снятия ответственности.

Даже формулировки были знакомыми. Сложный, высокотехнологичный инструмент. Если убрать маркетинг, я тоже подходил под это определение.

Мужчина слегка развёл руками – жест открытости, выверенный до миллиметра.

– Мы не отнимаем свободу, – продолжил он. – Мы предлагаем функциональность. И, что особенно важно, – он поднял палец, – наши продукты доступны каждому.

В зале кто-то кивнул.

– Если вам не нравится Мелоди или любой другой наш продукт, – сказал он ровно, – вы не обязаны его приобретать. Это добровольный выбор. Осознанный. В рамках рыночных механизмов, одобренных регуляторами ОПЗ.

Он сделал паузу – короткую, уверенную.

– Свобода – это право выбора. И мы это право уважаем.

Из зала раздался голос. Громкий, с насмешливой уверенностью человека, который считает вопрос удачным.

– А если мне Мелоди надоест, – крикнул кто-то, – я могу её выкинуть на помойку?

По рядам пробежал смешок.

Японец на сцене едва заметно поморщился, но не стал игнорировать вопрос. Напротив – ответил сразу.

– Если продукт перестаёт соответствовать вашим ожиданиям, – сказал он спокойно, – его можно заменить на другую модель.

Пауза.

– Либо провести гуманную… утилизацию.

Слово прозвучало мягко. Почти заботливо.

– Разумеется, – добавил он, – в строгом соответствии с действующими протоколами и регуляторными нормами.

В зале стало тише.

– Если отбросить избыточную риторику госпожи Колдвелл, – продолжил он, – мы предлагаем человечеству не меньше, а больше свободы.

Свободы быть самим собой.

Без навязанных ролей.

Без биологических ограничений.

Без обязательств, которых вы не выбирали.

Он слегка улыбнулся.

– Свободы, которая раньше была доступна только немногим.

Я понял, что в этот момент он говорит искренне.

Алиса медленно выдохнула.

Я понял, что именно в этот момент она слышит не слова – а оправдание.

Аккуратно сформулированное. Законное. Безупречное.

В зале кто-то кашлянул. Шум стал плотнее.

– Если цивилизация отказывается от инструментов, потому что они слишком хорошо имитируют человека, – продолжил он, – это не защита человечности. Это страх перед собственным развитием. Столетия назад похожая риторика озвучивалась, по поводу телевиденья, мобильных телефонов, искусственного интеллекта, криогенных технологий.

Он снова поклонился.

– Hamamatsu Biotech открыта к диалогу. Но мы считаем недопустимым тормозить прогресс, прикрываясь ностальгией по прошлому, которое уже не вернуть.

Камера отъехала. Логотип компании ненадолго задержался в углу экрана.

Экран погас.

Командный центр снова стал просто помещением – с панелями, отражениями в стекле, глухим гулом систем.

Алекс посмотрел на Алису.

Она всё ещё смотрела туда, в отражением погасшего экрана где только что была она сама.

– Это… – начал я и замолчал. Формулировка не находилась.

Искин, как всегда, был менее деликатен.

В поле периферийного внимания всплыли подсказки – сухие, служебные:

Возмутительно.

Этически неприемлемо.

Де-факто узаконенное рабство.

Я закрыл поток, не дочитав. Не потому, что не соглашался – наоборот. Потому что эти слова были слишком удобными.

– Это я, – сказала Алиса. Голос был ровным. Она медленно откинулась в кресле и вдруг коротко усмехнулась.

– Чудесно, – сказала она. – Просто чудесно.

Глава 7

Некоторое время Алиса молчала. Она переходила по ссылкам – настолько, насколько позволял охват пакета, – морщилась, когда ссылки обрывались и превращались в предложения запроса данных.

Теперь, когда мы стали полноправной нодой DSN, данные можно было запрашивать напрямую, но на таком расстоянии обновление придёт не раньше, чем через шесть дней.

Алиса внимательно читала собственную страницу энциклопедии которая входила в каждый пакет.

Алиса Колдвелл (англ. Alice Coldwell , род. 2249) – земной политический деятель, спикер и де-факто лидер партии «Свободное человечество» (Free Humanity Party ), одна из наиболее заметных фигур общественно-политического ландшафта Земли второй половины XXIII века.

С начала 2270-х годов Колдвелл является ключевым публичным лицом партии «Свободное человечество», определяя её идеологическую линию и стратегию. Несмотря на отсутствие формального статуса председателя, большинством аналитиков рассматривается как фактический лидер движения.

Замужем за Ричардом Кимом, государственным служащим. В семье двое детей.

В статье была фотография: Алиса и мужчина слегка азиатской внешности. Лица детей были размыты в соответствии с законами о приватности, но можно было различить – мальчик лет восьми и девочка совсем маленькая, года три.

– Надо же… – усмехнулась Алиса. – Я вышла замуж. И, конечно, не стала брать фамилию мужа.

Она чуть наклонила голову.

– За Ричарда Кима. Мы встречались в университете.

Она помолчала несколько секунд.

– Двое детей…

Потом она повернула экран ко мне.

– Вот тут, – сказала Алиса. – Посмотри. Это уже твоя работа.

В биографии Алисы Колдвелл присутствует мало прояснённый период, привлекающий внимание исследователей и журналистов. Согласно открытым источникам, примерно за десять лет до активного политического взлёта Колдвелл на несколько месяцев исчезла из публичного и профессионального поля. Официальных заявлений в этот период не делалось, а последующие биографические материалы ограничиваются формулировками о «личных обстоятельствах» и «временном уходе из общественной деятельности».

Противники движения упоминали серьёзные проблемы госпожи Колдвелл с психикой, наркотическую зависимость и продолжительное лечение в частной психиатрической клинике на Марсе, при протекции её отца Майкла Колдвелла планетарного администратора ОПЗ – заявления, которые партия «Свободное человечество» всегда отрицала.

Колдвелл известна стремлением жёстко разделять публичную и частную жизнь; подробности личной биографии в интервью практически не затрагивает.

Я отвёл глаза. Я видел, как росли уровни её стресса. На периферии зрения роились подсказки искина – варианты фраз, уровни эмпатии, рекомендованные паузы:

«Мне жаль. Это не должно было произойти».

Выражение сочувствия снижает вероятность эскалации.

Я ничего не сказал. Иногда тишина говорит больше, чем самые правильно подобранные слова.

Алиса закрыла окно энциклопедии.

– Так вот… – сказала она после паузы. – Теперь мне всё ясно.

Она говорила ровно, без надрыва – будто наконец сложила в голове недостающие куски.

– Меня сочли мёртвой и восстановили из кодекс-скана, – продолжила Алиса. – О котором я почему-то ничего не помню.

Она слегка усмехнулась.

– Знаешь, мой отец, Майкл… ему сейчас больше ста лет. Когда я была маленькой, у него случился обширный инсульт. Врачи сказали – шансов нет. Мы с матерью его похоронили.

Она сделала паузу.

– А через две недели он вернулся. Алиса замялась, нет мы всегда знали, что у него есть скан, высшие чины правительства делают бэкапы регулярно.

Я поднял взгляд.

– Он болел много лет, диабет. А так стал гораздо моложе. Сильнее. Лет тридцати, не больше.

Алиса говорила спокойно, почти буднично.

– Я тогда была счастлива. Папа молодой сильный. Правда. Но он был… другим. Сначала всё было нормально. А потом он развёлся с мамой.

Она чуть пожала плечами.

– Майкл всегда говорил, что кодекс – это гарантия. Что мы можем себе это позволить. Что так правильно.

Она посмотрела куда-то мимо меня.

– Но я никогда этого не хотела, – сказала Алиса. – Значит, скан был сделан без моего ведома.

Она перевела взгляд на меня – впервые прямо.

– Алекс, мне нужны доказательства. Если мы полетим на «Колыбель», там есть представительство ОПЗ. С тобой – с тобой мы это решим.

Она чуть помедлила.

– Я благодарна тебе. Честно. Ты действительно другой.

Мне было приятно это слышать, но, скорее всего, она лгала. Или, по крайней мере, говорила именно то, что я хотел услышать.

У неё была цель – и она к ней шла.

Именно в этот момент я отчётливо понял, как Алиса Колдвелл стала лидером партии. Не по протекции отца. Не потому, что ей повезло. А тяжёлым, упорным трудом и методичностью.

Мне стало неловко.

– А что будет с Алисой… политиком? – осторожно спросил я. – С её мужем. С детьми. Ты просто придёшь в свой особняк в Мэриленде – и будешь с ними жить?

Лицо Алисы мгновенно стало жёстким.

– Незаконных клонов уничтожают, – сказала она спокойно. – Это жёстко регламентировано. Восстановление допускается только после смерти оригинала.

Она чуть помедлила.

– С детьми я не знаю. Не уверена, что такой прецедент вообще был.

Она сделала короткую паузу.

– Да, мне её жаль. Правда. Она, скорее всего, даже не знает, кто она.

Алиса сжала пальцы.

– Но я хочу вернуть свою жизнь. А у меня её украли.

Она выдохнула резко, будто сбрасывая что-то тяжёлое.

– Это даже хуже, чем то, что сделал Блейк. Одно дело – когда со временем прекращают поиски. Совсем другое – вот так.

Она покачала головой.

– Я никогда не прощу отца. Никогда.

Алиса говорила быстрее – мысли наконец вырвались наружу.

– Когда он успел? – сказала Алиса. – Нейрональный мэппинг – это длительный процесс.

Она нахмурилась, вспоминая.

– Может, когда я сломала лодыжку? Мне делали операцию под общим наркозом. Отец мог отдать приказ…

Она тут же мотнула головой.

– Нет. Ерунда. Мне было одиннадцать. Что бы они делали со сканом маленькой девочки во взрослом теле? Как бы она руководила политической партией.

Алиса резко подняла голову.

– Нет. Это было позже. Однозначно после Гарварда.

В её голосе впервые прозвучало не отчаяние – злость.

– Я мечтала об этом, Алекс. Понимаешь? А это существо – воплотило мои мечты!

Она говорила жёстко, почти отрывисто.

– Жила моей жизнью. Спала с моим женихом. Детей от него нарожала.

Я пожалел, что не воспользовался подсказками искина. И всё же мысленно поблагодарил Алису за это разделение на Алекса и Блейка. Почему-то мне казалось, что обвинять – и вполне справедливо – она будет меня.

Алиса отстегнулась и резко взлетела над креслом.

Я понял, куда она идёт, ещё до того, как она встала.

– Автодок? – сказал я.

Она кивнула. Мне нужен полный КТ скан головы, должны остаться следы, когда я вернусь на Землю мне нужны, будут доказательства.

***

Криоотсек встретил привычным холодом, здесь всегда температура на несколько градусов ниже, чем в среднем по кораблю. Алиса посмотрела на всё ещё открытую криокапсулу и поёжилась.

Я подлетел к криокапсуле и торопливо надавил на панель «Recycle».

Капсула послушно начала закрываться, прозрачный кокон сомкнулся, и барабан медленно провернулся, уводя её внутрь – проходить цикл подготовки.

– Извини… – сказал я. – Давно здесь нужно было прибраться.

Алиса не ответила. Она подлетела к панели автодока и быстро пролистала меню.

Методы диагностики – Изображение – Фазово-контрастная нейро-КТ.

Кольцо томографа зажужжало, раскручиваясь. Алиса легла на стол автодока и сама зафиксировала тело липучками.

– Мне раньше делали КТ, – сказала она. – Я была довольно непоседливым подростком. На Земле, в моей медицинской карте, должны быть данные. Потом можно будет сравнить.

Я смотрел на интерфейс и ловил себя на том, что избегаю одной очевидной мысли.

Логика Алисы была безупречной – просто она рассматривала только одно решение проблемы, не позволяя себе допустить существование второго.

Стол автодока стал медленно втягиваться в кольцо томографа.

Скан шёл слоями.

Не как изображение, а как сборка – тонкие срезы, которые система сразу же сопоставляла, выравнивала, накладывала друг на друга в 3-мерное изображение. Мозг Алисы появлялся не целиком, а фрагментами: сначала сосудистая сеть, потом серое вещество, потом – глубже.

Алиса слегка напрягла плечи, потом снова расслабилась. Липучки на столе удерживали тело, но она и так лежала неподвижно.

– Сколько? – спросила она тихо.

– Пару минут, – ответил я. – Поток данных уже идёт. Постарайся не двигаться.

Скан дошёл до гиппокампа.

Вместо знакомой «бабочки», в которой хранятся воспоминания, система начала выстраивать куда более плотную структуру. Она подсвечивалась красным на фоне остальных тканей мозга.

Структура была слишком ровной. Слишком согласованной.

Там, где живой мозг обычно хранит хаос нейронных связей, здесь царил порядок.

– Обнаружена аномалия, – отчитался автодок.

Я уже знал, что увижу дальше.

Структура была слишком чёткой, знакомой – и, разумеется, она нашлась в базе.

Кодекс-биопроцессор, 10-е поколение. Hamamatsu Biotech.

Алиса открыла глаза и впервые посмотрела на экран.

Я понял, что дальше уже не имеет значения, кто и что хотел увидеть.

Она медленно вытянула руки перед собой и посмотрела на них, словно впервые. Села глубже в кресле сканера, машинально, как будто телу нужно было опереться хоть на что-то реальное. Затем задрала левую штанину формы.

Очень тихо прошептала:

– Я могла бы догадаться и раньше. У меня ведь нет шрамов.

Она едва заметно усмехнулась.

– Я была непоседливым ребёнком.

Она долго посмотрела куда-то сквозь меня. Потом её губы снова шевельнулись – почти незаметно.

– Незаконных клонов уничтожают… Это жёстко регламентировано…

Это было сказано не мне.

Это было сказано как факт.

Про себя.

Я не знал, что сказать, а мой искин оказался совершенно бесполезен.

«Мне очень жаль».

«Не переживай, все будет хорошо».

«Прошу прощения за причинённый дискомфорт». Категория: сервисные инциденты».

Я на мгновение потянулся к собственному разуму и запретил вывод подсказок. Навсегда.

Алиса отстегнулась от автодока и плавно оттолкнулась от стола, направляясь к выходу.

– Я пойду к себе в каюту, – очень ровно сказала она. – Мне нужно поспать. Обдумать всё это.

Короткая пауза.

– И да… насчёт «Колыбели». Можешь считать своё обещание выполненным.

Сказала не оборачиваясь. Потом развернулась и посмотрела на меня впервые с начала сканирования.

– Похоже, именно это ты и сделал много лет назад.

Она развернулась и вышла, не оглядываясь.

Я знал, что спать она не будет.

Глава 8

На борту Чёрной Птицы был ещё один модуль – такой, который я бы никогда не нашёл, если бы не проснулся в нём и не провёл почти полчаса, пытаясь понять, где здесь выход.

В конце коридора нужно было положить ладонь на неприметную панель в идеально гладкой стене. Если у тебя есть доступ, поверхность расходилась, словно вспоминая, что она не должна быть сплошной, и открывала проход в скрытую комнату Чёрной Птицы. У меня доступ был.

По ощущениям она напоминала одновременно модуль криосна и автодок – не в деталях, а в самой идее. Помещение не предназначалось для жизни. Оно предназначалось для работы с телом.

В центре стояла капсула с манипуляторами. Над ней – кольцо нейромаппера с логотипами Hamamatsu Biotech.

На панели – сухая надпись:

МОДУЛЬ БИОЛИТОГРАФИИ

ТОЛЬКО ДЛЯ АВТОРИЗОВАННОГО ПЕРСОНАЛА

Складывая разрозненные фрагменты в цельную картину, я постепенно начинал понимать, что произошло.

На экране биолитографа тянулись логи – длинные, с временными метками, уходящими на столетие назад.

EG-BLK-ALX-03122183 – объём создан.

Чёрная Птица была военным проектом. В нём солдаты могли умирать и возвращаться после миссий. Секретной программой ОПЗ, вымаранной из архивов и баз данных – и я начинал догадываться, почему.

Память ко мне не вернулась. И, глядя на эти записи, я понял, что могу не беспокоиться – она и не должна была вернуться. Мы мыслили похоже, но память не была обязательным компонентом.

Это лишь мои догадки, но когда-то, довольно давно, один из конструктов EG-BLK-ALX-03122183 просто угнал корабль. Может быть, сломал программирование. Может быть, устал от бесконечной череды миссий, смертей и возрождений. Если ты капитан, это не так уж сложно.

Потом были десятилетия жизни на окраине Солнечной системы.

Я смотрел логи. Капитан умирал часто – раз, иногда два раза за десятилетие. Внешняя Солнечная система – опасное место, даже если ты усиленный боевой конструкт. И каждый раз система, потеряв сигнал кодекса, без колебаний восстанавливала его тело и разум в этой комнате.

Десятилетие назад, по одной ему понятной логике, этот капитан похитил земную девушку – Алису. А затем сделал её копию.

В логах была запись.

EG-CIV-ALC-05062274 – объём создан. Теперь я знал номер её кодекса.

Возможно, мне просто были нужны деньги, владеть космическим кораблём это дорого, даже если сам корабль не твой. За неё заплатили выкуп. Сумма на моём банковском счёте – перевод от Марсианского правительственного траста – на это вполне недвусмысленно указывала. Может там было что-то ещё, теперь уже не узнать.

Файлы нейроскана повреждены, но машина всё ещё работала.

Запасы стволовых клеток. Протеиновые фракции. Энергетические фокусы. Напечатать человеческое тело проще, чем систему BLK, но даже так у капитана оставалось ещё три–четыре жизни в запасе.

Потом, два года назад, что-то пошло не так. Корабль пострадал, а капитан в очередной раз погиб. Только на этот раз не осталось архивов – бесконечных петабайт личности, размазанной по столетию, со всеми его желаниями, страстями и преступлениями, которые, как это часто бывает, давно слились в одно.

Искин Чёрной Птицы делал всё, что мог.

Один архив – повреждён.

Другой – недоступен.

Он перебирал хранилища последовательно, методично, без понимания, что именно ищет, пока не добрался до древнего диска голографической памяти, подключённого к системе архаичным сетевым кабелем. Корабль, печатающий свой экипаж.

Я представлял, сколько дней система копировала эти файлы в оперативную память по медленному каналу.

Тестовая сборка.

Свободный агент.

Поведенческие нормы не заданы.

Только для тестирования в VR.

Не печатать.

Я был ошибкой.

Тестовым билдом того, кто позже назвал себя Блейком.

Архив Алисы был разрушен, но мне достаточно было нажать несколько кнопок – и система собрала бы ещё одного меня. Эта мысль была по-настоящему жуткой. И хуже всего – система не видела в этом проблемы.

Интересно, есть ли между нами принципиальная разница.

Или нет.

BLK – он выбрал первые три цифры. Я – вторые.

Мелочь. Случайность. Или разные модели сознания.

Мне хочется верить, что это так.

Что я не приду со временем к тому, чем он стал.

Теория хаоса, к которой человеческое сознание имеет прямое отношение, говорит простую вещь: минимальное отклонение в начальных условиях со временем приводит к совершенно другому результату.

Я знаю только одно – я буду стараться, чтобы этот результат был другим.

А получится или нет – это уже другой вопрос.

Иногда мне казалось, что вопрос личности слишком упрощают.

Будто она – сумма воспоминаний, привычек, реакций. Как если бы человека можно было аккуратно разобрать на фрагменты, сохранить каждый по отдельности – а потом собрать обратно без потерь.

Но если это так, почему мы так боимся потери памяти?

Почему амнезия кажется смертью, даже если тело остаётся живым?

Возможно, дело не в самих воспоминаниях.

А в непрерывности.

Личность – это не архив. Это процесс, который нельзя остановить и запустить снова без шва. Даже краткая пауза оставляет след – как пропуск кадра в плёнке, который невозможно восстановить, даже если остальные кадры на месте.

Если человека можно скопировать целиком – со всеми воспоминаниями, страхами, привязанностями, – кто тогда проснётся в новом теле?

Оригинал? Или тот, кто помнит, что был оригиналом?

И ещё более сложный вопрос: имеет ли значение, знает ли он об этом?

Если копия не помнит момента своего начала, если её сознание разворачивается уже в движении, без ощущения старта – имеет ли она право считать себя продолжением?

Или это право существует лишь до тех пор, пока не появляется знание о разрыве?

Мы привыкли думать, что личность – это «я».

Но, возможно, она ближе к траектории, чем к точке.

К тому, как мы становимся собой, а не к тому, кем нас сделали.

И тогда вопрос звучит иначе: не можно ли скопировать человека – а кто решает, в какой момент он перестаёт быть собой.

***

Короткий сон имеет один существенный недостаток – избыток свободного времени.

Так что какое-то время я просто висел в полумраке каюты, глядя, как медленно дрейфуют тени от сервисных индикаторов по стенам.

В 03:45 кто-то постучался.

Между ударами была пауза – слишком длинная, чтобы быть случайной. Словно Алиса не была уверена, стоит ли вообще стучать. Возможно, она долго висела в коридоре перед дверью, не решаясь поднять руку.

Я открыл. Зрачки у неё были расширены почти до предела, движения – чуть замедленные, как будто между мыслью и действием вставили тонкий, но заметный буфер. Не шаталась, не теряла ориентацию – просто была на долю секунды позже мира.

– Привет, – сказала она негромко. —Я зайду?

Я молча отодвинулся, пропуская её внутрь. Машинально отмечая, что это первый раз, когда она зашла в мою каюту.

Она не сразу вошла. Несколько секунд стояла в проёме, держась рукой за раму, будто фиксировала координаты. Потом отпустила и плавно втянулась в каюту.

– Я не сплю, – сказала она зачем-то. – Уже давно.

– Я вижу, – ответил я.

Она кивнула, принимая это как достаточное объяснение, и зависла у стены, не прикасаясь к ней. Смотрела не на меня – куда-то мимо, на интерфейс климат-контроля.