Текст книги "Касаясь пустоты: Черная Птица (СИ)"

Автор книги: Джон Олдман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

В целом решение логичное: «Птица» – модульный корабль, каждый крупный блок имел собственные двигатели малой тяги и мог какое-то время функционировать автономно. При необходимости можно было состыковать только релятивистский щит, командный центр и двигатели – остальное могло пережидать отдельно в виде станции. А связь и управление, разумеется, должны были работать всегда.

Прекрасная инженерная идея.

И чудовищно неудобная – с точки зрения человека, которому теперь предстояло туда лезть.

Блоки были тяжёлыми, громоздкими, с десятками соединений, которые приходилось проверять вручную. Да, в невесомости они ничего не весили – зато обладали отменной инерцией и норовили развернуться так, чтобы именно самым неудобным ребром ударить по скафандру. В целом с ними можно было справиться и в одиночку. На практике это означало несколько длинных выходов в открытый космос, каждый из которых был наполнен мелкими, но вполне реальными рисками.

Я просчитывал схемы креплений, маршруты кабелей, порядок работ – и всё равно где-то в голове навязчиво крутилась мысль: желательно бы иметь рядом ещё одну пару рук. Или хотя бы человека, который сможет в нужный момент подстраховать, подать инструмент, удержать платформу, если что-то пойдёт не так.

И я поймал себя на том, что думаю не просто о «втором члене экипажа», а конкретно об Алисе.

Как у неё с опытом внекорабельной деятельности?

Летала ли она когда-нибудь сама, а не как пассажир?

Справится ли… и захочет ли вообще мне помогать?

Вопросов становилось больше, чем ответов, и от этого мысль о предстоящей работе казалась ещё более холодной и пустой – как и тот самый сервисный «островок» за бортом.

Добрался я и до гидропонного сада.

Сначала – самое приятное: я без сожаления выкосил засохшие стебли конопли и с некоторым удовлетворением отправил их в утилизатор. Поменял фильтры, заменил пришедший в негодность гель для корней, прикрутил обратно датчики дыма – на всякий случай.

Пакет семян лежал в хранилище нетронутым. Я что, правда держал тут сад исключительно ради травы? Большинство упаковок было просрочено уже лет пять как, но помидоры, салат, огурцы – хоть что-то должно выжить. Жизнь упрямая штука.

Зато в блоке криокамер, в жидком азоте, я нашёл кое-что куда более интересное – ростки генно-модифицированного бамбука, устойчивого к радиации (тут следовало мысленно поблагодарить биоинженеров Hamamatsu Biotech за их фирменную тороидальную упаковку ДНК) и специально оптимизированного для роста в невесомости.

Я на секунду замер, глядя на аккуратно маркированные пакеты, и отчётливо представил себе целое подразделение учёных на Земле, которые годами сидели над этим проектом по гранту департамента обороны EarthGov. Совещания. отчёты на сто страниц. Бесконечные слайды с графиками. Десятки вариантов бамбука, признанных «неудовлетворительными». И, наконец, победный релиз: боевой стратегический бамбук для использования в глубоких космических миссиях.

Вся эта инженерно-биологическая роскошь – только ради того, чтобы где-то очень далеко от Солнца у кого-то в корабле было место, где растёт что-то живое.

Я аккуратно, по инструкции, оттаял их в большом пузыре чуть тёплой воды и высадил в секции: в блоках на полу и на потолке оранжереи – очевидно, они и были предназначены именно для них. Питательный раствор подавался прямо в стебель, вместе со стимуляторами роста. И мне вдруг показалось правильным высадить бамбук так, чтобы стебли росли навстречу друг другу – две зелёные реки, тянущиеся сквозь невесомость.

В порыве энтузиазма я нашёл в изрядно побитом архиве принтера модели японских фонариков «под камень» со светодиодными огоньками, напечатал несколько из пластика и закрепил их на полу оранжереи. Получилось нечто… тёплое. Почти домашнее.

За этой работой меня и застала Алиса – как раз после тренировочной сессии. Я непроизвольно задержал взгляд на её обтягивающем спортивном костюме. Вспотевшая, раскрасневшаяся после зала, она выглядела… хорошо.

Похоже, мой совет она восприняла всерьёз: либо её убедили мои рассуждения о потере мышечной массы и снижении плотности костей, либо… она всё ещё не до конца верила, что мне можно возражать. Даже мягко.

– Решил начать здоровый образ жизни, Алекс? – спросила она, проплывая мимо подрастающих стеблей. Впервые она пропустила «капитан». Это… порадовало.

– Что-то вроде того, – пожал я плечами.

Алиса кивнула на фонарики:

– А сад камней планируется?

– Скорее сад созерцания, – ответил я. – Kare-sansui. Сухой сад.

Настоящий здесь построить сложно. Во-первых – песок. В невесомости это плохая идея, он будет летать повсюду.

Во-вторых, у сухого сада есть правило: из любой точки должно быть видно только одиннадцать камней из двенадцати. Двенадцатый всегда остаётся скрытым.

Символ того, что мир никогда не завершён. И что мы – кем бы себя ни считали – никогда не видим картину полностью.

Алиса тихо усмехнулась.

– В нашем случае это слишком буквально.

Я тоже улыбнулся.

– Зато бамбук будет расти. Хоть что-то здесь будет вести себя предсказуемо.

Она на мгновение задержалась рядом со мной – не так близко, чтобы можно было назвать это доверием, но уже достаточно, чтобы назвать это присутствием.

– Красиво, – сказала она после паузы. – Немного… неправдоподобно. Но красиво.

Алиса медленно оттолкнулась от поручня и плавно отлетела к обзорному окну. Как раз наступил ночной цикл: внутренние приглушили свет и чёрное стекло превратилось в настоящую космическую бездну. Звёзды сияли ярко и остро, как если бы кто-то проколол ткань Вселенной тысячью игл. Она долго смотрела в глубокую темноту, прежде чем заговорить:

– Мы правда… в Облаке Оорта?

– Да, – ответил я.

Она кивнула, и голос её стал тише, почти задумчивым:

– Я читала, что здесь живут люди. Настоящие. Такие же, как мы… или уже не совсем такие. Реакторы. Принтеры. Замкнутые экосистемы. Инфопакеты с Земли. Маленькие общества, которые привыкли жить без центра и без приказов… ОПЗ контролирует одну станцию в Оорте.

Какую ещё станцию? “Станция «Колыбель» (Cradle Station) – крупнейший форпост человечества в облаке Орта и официальное представительство ОПЗ во внешней системе. Располагается на стабильной солнечной орбите с периодом обращения около восьми тысяч лет. Является многоуровневой вращающейся конструкцией, обеспечивающей искусственную гравитацию, и поддерживает постоянное население…” Я оборвал назойливого Искина.

Пауза. Алиса продолжала.

– Кланы. Коммуны. Странные культы. Свой порядок. Свои войны. Свои боги.

Она немного наклонила голову, не отводя глаз от звёзд:

– Пишут, что многие из них уже даже не совсем похожи на людей. Не всегда внешне – внутренне. Они жили здесь поколениями. Их дети не знают гравитации. Их тела никогда не ходили по земле. Они не падали, не вставали, не держали вес. Они растут в этом… океане пустоты. И для них это – нормально.

Она замолчала.

Я ждал.

– Никогда не думала, что окажусь здесь, – тихо сказала она. – Это же… почти другой мир. Практически полностью отрезанный расстоянием. Почти другая цивилизация.

Она выдохнула.

– А мы влетаем сюда как чужие. И даже не знаем, кто нас там ждёт – люди или что-то, что когда-то было людьми. Это она про жителей Оорта или про меня?

Она отвернулась от окна.

– Только всё это – теперь не для меня, – сказала она глухо.

И только тогда я заметил слёзы. В невесомости они не летят каплями – они застревают в глазницах, налипают плотным желе, будто глаза вдруг стали чужими, залитыми жидким стеклом.

– Я прочитала отчёты автодока и криокамеры, – продолжила она. – Ты поленился их закрыть.

Она говорила спокойно. Слишком спокойно.

– Год. Максимум полтора. Вот сколько я здесь протяну.

Я сжал зубы.

– Алиса…

– Не перебивай.

Она закрыла глаза, потом снова открыла – и гнев в них спорил со страхом.

– Блейк… Алекс, ты можешь построить оранжерею, японские фонарики, разговаривать со мной мягким голосом и играть в человечность, – сказала она устало. – Но это место и без тебя убивает меня каждую секунду. Просто… медленно.

Она подняла руку и какое-то время смотрела на неё так, словно ожидала увидеть, как сквозь кожу просятся космические лучи.

– Я этого не чувствую, – прошептала она. – Пока не чувствую. Когда я начну слепнуть, когда начнут выпадать волосы?

Она сглотнула.

– Что мы вообще здесь забыли, Алекс?

Я едва не сказал вслух то, что рвалось наружу: Понятия не имею. Хотел спросить у тебя то же самое.

Но удержался.

– Алиса, – сказал я медленно. – Не год и не полтора.

Я поднял ладони, как будто мог физически удержать её страх на расстоянии.

– В автодоке есть протоколы лечения. Стимуляторы каспаз и костного мозга. Библиотека стволовых клеток. Люди живут в Оорте десятилетиями – и живут, а не просто доживают. Это не смертный приговор.

Она молчала. В этом молчании больше не было паники – только усталость и злость на мир, который не спросил её согласия.

– И потому нам не обязательно здесь оставаться. Я отвезу тебя на станцию, – нашёлся я. – На «Колыбель». Ты сама сказала: здесь есть станция. Корабль исправен. Мы дотянем.

Она прищурилась.

– Осторожнее с надеждами, Алекс, – тихо сказала она. – Я ведь могу и поверить.

В голосе не было ни иронии, ни обвинения – только предупредительный холод, как рукой коснуться стекла обзорного купола.

Она глубоко вдохнула.

– Я пойду спать. В VR, – добавила с едва заметным вызовом. – Там, по крайней мере, солнце греет.

Она стёрла пальцами слёзы – густые, тяжёлые капли, зависшие в невесомости – и, не оглядываясь, оттолкнулась от поручня. Пролетела мимо молодой зелени бамбука, мимо крошечных фонариков, будто и не замечая их. Я остался один среди зелени и тёплого воздуха. Бамбук шелестел на потоках вентиляции, как будто здесь действительно был ветер.

Глава 4

«Нам нужно поговорить». Эти слова никогда не означают ничего хорошего.

Их говорят близкие, когда собираются уйти навсегда.

Их произносит начальство, кладя на стол аккуратно сложенное увольнение.

Их шепчут, когда делают шаг, после которого уже нельзя будет вернуться назад.

Когда слышишь «нам нужно поговорить», мир вокруг будто замирает. Воздух становится плотнее. Время начинает растягиваться, как резина. И ты уже знаешь: сейчас будет серьёзный, взрослый разговор – тот самый, от которого бежать бесполезно.

Потому что иногда через него нужно пройти. Потому что жить в подвешенной пустоте – хуже. Потому что неизвестность всегда кусает больнее, чем самая горькая правда.

Правда действительно может причинять боль. Может разрушить привычные представления о мире и показать то, от чего хотелось отводить взгляд. Но правда хотя бы ставит последний штрих, закрывает старую страницу. А закрытая страница – это уже первый шаг к следующей. Даже если она начинается с боли. Порой именно это и нужно, чтобы продолжить движение.

А ещё эти слова всегда означают одно: тот, кто их произносит, уже всё для себя решил. Просто теперь твоя очередь – услышать.

Наш разговор с Алисой всё-таки состоялся – на вторую неделю после её пробуждения. Не раньше. И, пожалуй, не позже, чем нужно.

Я сидел в командном центре и разбирался с навигационной системой. Связь по-прежнему не работала, но хотя бы стало ясно, где мы и как сюда попали.

Мы покинули Солнечную систему два года назад, где-то на орбите Марса. Разгон был долгим, неправильным, почти безумным. Корабельный искин вышел из строя в момент манёвра, двигатели остались на максимальной тяге, пока не перегрелась система охлаждения. Они работали три дня подряд – и только автоматика спасла корабль от превращения в длинную сияющую мёртвую стрелу, навсегда выброшенную из системы в бесконечность. Мы набрали отличную скорость. А потом – тишина.

Два года глухого дрейфа. Без курса. Без цели. Просто инерция.

Две недели назад искин провёл аварийный перезапуск. Системы пришли в себя. Корабль затормозил… и вместе с ним очнулся и я.

И вот теперь я наконец знал, куда мы летим. Точнее – откуда и как далеко ушли.

И, глядя на эту безжалостно спокойную голографическую траекторию, я понял ещё одну вещь. Разговор с Алисой неизбежен.

Она давно научилась ходить по кораблю так, будто её здесь не было вовсе. Только отразилась в свечении навигационной голограммы – тонкая фигура, собранная, уже сильнее, чем две недели назад. Волосы собраны, взгляд прямой. Не испуганный – усталый и напряжённый. “Неавторизованный персонал на мостике” – отозвался искин.

– Нам нужно поговорить, – сказала она.

Я кивнул и отстегнулся от ложемента.

– Да. Нам нужно поговорить.

Алиса подлетела к одному из контрольных кресел и привычно закрепилась кончиком носка за спинку. Мы смотрели друг на друга, но в этот раз она не отводила глаза.

И, кажется, именно в этот момент корабль стал казаться меньше – замкнутым пространством, где два человека наконец перестают прятаться друг от друга за обрывками фраз и напускной вежливости.

– Блейк… – начала Алиса. Голос сорвался, она сглотнула и продолжила ровнее, но жёстче. – Я не знаю, в какую игру ты играешь. Ремонтом занимаешься, гидропонный сад построил… заботишься. Не то чтобы мне было плохо. Но не подумай, что я поверила в твою внезапную «реабилитацию». Или в потерю памяти.

Я медленно выдохнул. Слова могут ранить. Иногда – убивать. И сейчас каждое из них нужно было выбирать осторожно.

– Я правда ничего не помню. Два года назад был удар по кораблю. По характеру – вероятнее всего ядерный. ЭМП сжёг системы, искин умер, двигатели ушли в разгон на три дня, потом автоматика—

– Ну да, конечно, – перебила она, голос мгновенно стал резче. – Самая удобная в мире амнезия.

Её накрыло. Это было видно. Щёки пошли пятнами, дыхание ускорилось, взгляд стал слишком ярким – таким бывают глаза человека, которого слишком долго заставляли молчать.

– Только знаешь, – она почти выплюнула слова, – я ни черта тебе не верю.

Я кивнул. Не потому, что соглашался. Потому что она имела на это право.

– Это логично.

– Да плевать, мне, логично это или нет! – взорвалась она.

Может ты действительно стёр себе память, потому что устал смотреться в зеркало. Но я тебе напомню, какой ты великий вечный солдат и защитник солнечной системы. Трехкратный кавалер алмазного ордена земли с дубовыми листьями. Помнишь ты мне дал одну из медалек тогда на транспорте.

– Алиса—

– НЕ ПЕРЕБИВАЙ!

Я замолчал.

Она сглотнула и почти прошептала:

– Ты не имеешь права приходить ко мне сейчас с чистыми глазами и говорить: «Я ничего не помню». Потому что, если ты ничего не помнишь – это слишком удобно. А если помнишь… и просто делаешь вид…

У меня перехватило дыхание. Не потому, что я не верил. Потому что верил слишком легко.

– Я не прошу тебя верить, – сказал я тихо. – Я прошу только одного: проверить. Сравнить не слова – поступки.

Она не врала. Ни одной секунды. Это чувствовалось так же отчётливо, как ощущение собственного тела. Не цифры. Не логика. Не расчёт. Просто чудовищная правда, слишком больная, чтобы быть выдуманной.

И я знал – дальше будет хуже. И дальше было. Совсем плохо.

Она резко втянула воздух, будто нырнула в ледяную воду, как она говорила в VR нельзя утонуть, начинаешь дышать под водой как во сне:

– Поступки, да? Ты хочешь, чтобы я судила по поступкам? Хорошо, давай по поступкам, Блейк. Помнишь, ты обещал, что мой отец заплатит выкуп – и ты вернёшь меня домой? Я тогда почти поверила. Я цеплялась за это, как за воздух. Думала, что это всё – просто кошмар, который когда-нибудь закончится.

Она усмехнулась – коротко, зло, так, что стало больнее, чем если бы закричала.

– А ещё была Сара. Помнишь Сару? Психотерапевт. Она жила со мной в одной каюте. Единственный человек на этом корабле, который пытался тебя понять. Не оправдать – ПОНЯТЬ. Лечить тебя. Спасти из твоей собственной головы. Говорила, что ты герой войны, который просто заблудился. Чёртов профессионал, который пытался найти в тебе человека.

Она сжала поручень так, что пальцы побелели.

– И ты какое-то время вёл себя… почти нормально. Мы даже думали, что, может быть… может быть, тебя ещё можно вернуть. А потом она сказала тебе что-то, что тебе не понравилось.

Алиса подняла на меня взгляд – сухой, жёсткий.

–Ты избил её и выкинул в открытый космос у меня на глазах. Как мусор.

Она не кричала. От этого было только хуже.

– Вот это – поступки, Алекс.

– А потом, – сказала Алиса, и голос у неё стал вдруг хриплым, словно связки резали изнутри, – ты засунул в шлюз меня.

Слова упали между нами, как нож.

– И сказал… – она закрыла глаза, дыхание сбилось, но она заставила себя продолжить, – что если я не буду хорошей, послушной девочкой… если буду спорить, перечить, пытаться умничать, если просто не понравлюсь тебе хоть чем-то… то я тебе больше не нужна.

Она выдохнула и засмеялась. Тихо. Коротко. Неправильно.

– И знаешь что? – сказала она. – Я сломалась. Я очень хотела жить. Я ВЫБРАЛА жить.

Голос сорвался. Но она удержалась.

– И я стала этой «хорошей девочкой». Я делала всё, что ты хотел. Ела, когда говорил. Спала… с тобой, когда говорил. Разговаривала только тогда, когда ты позволял. Говорила то, что ты хотел услышать. Я жила так, как ты решил. Потому что за дверью шлюза была смерть. И некуда было бежать с корабля кроме как в сны VR.

Она резко вдохнула. Плечи дрогнули.

– И знаешь, я до сих пор могу, – сказала она неожиданно ровно. – Хоть сейчас. Можем пойти в твою каюту. Просто скажи. Я умею. Я всё ещё умею быть удобной, послушной, тихой. Ты меня научил.

Её взгляд впился в меня. Без истерики. Без театра. Слишком спокойно.

– Что ты вообще от меня хотел, Блейк? – спросила она тихо. – Чтобы я тебя полюбила? Чтобы у меня начался красивый учебниковый стокгольмский синдром?

Чтобы мы вместе рассекали по Солнечной системе: вечный наёмник и его «верная подружка»?

Последнее слово она почти выплюнула.

– Но знаешь, – продолжила она после короткой паузы. – Неважно, что это было. Неважно, чего ты хотел. В какой-то момент… – она на секунду закрыла глаза, – моего тела тебе стало мало. Или я просто надоела.

Она подняла взгляд. И там уже не было злости. Только холод.

– Знаешь, как ты отправил меня в криосон? – спросила она. – Без анестезии. Без подготовки. Просто… включил цикл. Ты ведь знаешь, как это работает. Как капсула выкачивает кровь. Как тело медленно холодеет. Как в глазах темнеет. Как ты буквально умираешь – и не можешь отключиться сразу.

Она замолчала.

Я услышал, как изменилось её дыхание.

– И всё это время ты смотрел мне в глаза, – сказала она. – Пока я умоляла тебя. Пока могла говорить. Пока обещала быть лучше. Делать всё, что ты скажешь. Любую роль. Любую жизнь. Лишь бы… не так.

Она сглотнула.

– Помнишь, что ты тогда сказал?

Я молчал. Потому что не знал. И потому что уже боялся узнать.

Алиса посмотрела прямо в меня.

– Ты сказал, что это всё неважно. Что я – неважна.

Тишина ударила сильнее любого крика.

Где-то в глубине корпуса лязгнула арматура, изменился тон работы вентиляции – и это прозвучало, как чужой смех.

Я стоял и смотрел на неё. И впервые по-настоящему понял, что значит слово «монстр», когда оно сказано без метафоры.

Я долго молчал.

Просто потому, что не было слов, которые имели бы право существовать рядом с тем, что она сказала.

Не было оправданий.

Не было логических конструкций.

Не было места для «но», «если», «пойми» и прочей дешёвой риторики.

Было только то, что когда-то сделал человек в моём теле. Тот, кого она называла Блейком. И тот факт, что, нравится мне это или нет – именно я сейчас стою перед ней.

Я почувствовал, как внутренние системы, обычно беззвучные, вдруг становятся заметны. Сердца сбиваются с идеального ритма. Дыхание неровное. Лёгкие требуют больше воздуха, чем нужно. Это было похоже на панику. Такую… человеческую.

– Поступки, Алиса, – повторил я уже тише.

Я вызвал активную директорию корабля, открыл меню прав доступа экипажа. Нашёл в списке:

Алиса С. – Пассажир. Минимальный доступ.

Всего лишь строка. Чужая судьба в интерфейсе. Я поднял её права до уровня помощника капитана. Искину это категорически не понравилось:

«Кандидат не обладает необходимыми профессиональными навыками и физическими модификациями для успешного выполнения службы.

Психологический профиль кандидата вызывает серьёзные…»

– Заткнись, – сказал я, приложил ладонь к биосканеру и завершил регистрацию вручную.

Корабль подчинился.

Новый член экипажа добавлен в штатное расписание полёта.

Алиса Колдуэлл, добро пожаловать на борт “Чёрной Птицы”. – Я впервые узнал её фамилию.

Алиса растерянно посмотрела на планшет – уведомления посыпались одно за другим: доступы, тренировочный график.

– Корабль теперь такой же твой, как и мой, – тихо сказал я.

Она медленно вдохнула. -Ок. Подлетела к стене арсенала.

Замок сначала задумался. Потом мигнул зелёным и щёлкнул, признавая её права.

Алиса достала пистолет.

Развернулась ко мне.

Навела в грудь.

В этот момент мир изменился. Боевой модуль активировался так естественно, словно никогда и не отключался; звук будто ушёл внутрь, мир стал глухо-далёким, зато каждый контур, каждая деталь вокруг прорезались до кристальной, болезненно яркой ясности, а в груди, где-то глубоко, начал разгораться энергетический фокус. Время замедлилось. От дула пистолета к моей груди в интерфейсе протянулся тонкий красный вектор атаки, и тактический компьютер без эмоций вывел сухие цифры: угроза минимальная. Алгоритмы уже рассчитывали варианты противодействия: я мог уклониться, мог одним рывком подлететь и выбить оружие, мог оглушить её, и вместе с тем летальные сценарии распускались рядом аккуратными, холодными, совершенно бесстрастными строками, каждая из которых была страшнее предыдущей.

Тело горело готовностью действовать, мышцы сами просчитывали динамику движения, пространство словно подстраивалось под возможный бой, энергия сжималась внутри словно пружина, готовая распрямиться в любой секунде. И всё, что требовалось, – просто выбрать, позволить системе сделать то, для чего она создана, дать себе рухнуть в этот знакомый, отработанный до автоматизма поток движения и силы.

Но я не выбрал.

Я остался стоять – ровно, спокойно, без шага, без рывка, без попытки защититься или изменить ситуацию, просто существуя в этой точке пространства, как будто всё решающее происходило не снаружи, а внутри меня, и самым трудным оказалось просто ничего не делать.

– Алиса… – сказал я очень тихо. – У меня нет слов, которые могут это исправить.

Она резко усмехнулась.

– Нет, – кивнула она. – Нету.

– И у меня нет права просить у тебя прощения, – продолжил я. – Потому что… просить прощения может тот, кто сделал. А я… – я запнулся. – Я не знаю, кто именно стоял тогда перед шлюзом. Я не знаю, был ли это я… или тот, чьи тени во мне остались.

Алиса смотрела молча. Не смягчаясь. Не прощая. Просто… слушая.

Это было хуже приговора.

– И я не буду оправдываться, – сказал я. – Потому что любое объяснение – попытка обесценить твою боль. Сделать её «разумной», «понятной», «оправданной». А она не обязана быть ни разумной, ни правильной. Она просто есть.

Тишина повисла тяжёлым, плотным слоем. Я продолжил, медленно, почти шёпотом:

– Единственное, что я могу сделать – это жить так, чтобы тот человек… больше никогда не имел возможности поднять голову.

Она долго смотрела на меня. Не мигая. Слишком пристально. Слишком внимательно.

– Это не отменит того, что он сделал, – сказала она тихо, и я вдруг поймал себя на том, что в этом едва слышном «он» впервые за все время прозвучало какое-то расстояние между мной и тем человеком, которого она ненавидит, и я мысленно отметил этот крошечный, почти незаметный сдвиг, даже позволил себе на секунду порадоваться ему, как радуются слабому теплу в ледяной темноте

– Нет, – кивнул я. – Не отменит.

– И не сделает мне легче.

– Да.

– И не вернёт Сару.

– Нет, – прошептал я. – Не вернёт.

Она слегка качнулась, потеряла на секунду равновесие, но удержалась за поручень.

– Тогда зачем ты это говоришь?

Я впервые честно улыбнулся. Очень устало.

– Затем, что если я промолчу… это будет выглядеть так, будто мне всё равно.

А мне – не всё равно.

Она смотрела на меня ещё какое-то время, слишком долго для обычного человеческого разговора и пугающе мало для того, чтобы прожить всю ту боль, о которой только что говорила. Я видел, как у неё чуть дрожат руки, как напряжённо работает горло, как она борется не со мной – с собой.

И в какой-то момент что-то в ней просто… отпустило.

Пистолет медленно опустился. Сначала на пару градусов. Потом ещё. Потом совсем ушёл вниз, и мир словно вернулся на нормальную скорость. Боевой модуль тихо отключился.

Алиса сразу же отвернулась, будто стыдясь того, что позволила себе слабость, уткнулась лбом в холодный металл панели и долго, глухо дышала, как человек, который держался слишком долго и внезапно вспомнил, что у него вообще есть дыхание.

– Ненавижу тебя, – сказала она негромко. Уже без крика. Без ярости. Почти спокойно. Как факт биографии.

– Ты имеешь на это полное право, – тихо ответил я.

Она фыркнула, почти язвительно.

– Не сомневайся, я им пользуюсь.

Потом разжала пальцы, кинула взгляд на пистолет, словно сама удивилась, что держала его, и аккуратно вернула оружие в ячейку арсенала. Замок щёлкнул, признавая её действие законным. Член экипажа. Не пленница. Не «пассажир». Не трофей. Не вещь.

Она развернулась ко мне. Уже без прежнего напряжения, но и без тепла. Просто – собирая в себе новую, непривычную роль.

– Я не верю тебе, – сказала она наконец, спокойно, как диагноз. – Не сейчас. Не полностью. И, может быть, никогда.

– Это нормально, – кивнул я.

– Но… – она сделала короткую паузу, словно сама удивляясь, что говорит это, – я… готова попробовать. Не потому, что ты этого достоин. И не потому, что я вдруг решила, что ты хороший. А потому, что я устала жить в постоянном страхе. Я помощник капитана. Значит, я буду вести себя как член экипажа.

Она чуть приподняла подбородок – не вызывающе, не гордо, а просто прямо, честно.

– Я буду работать. Буду учиться этому кораблю. Буду выполнять обязанности. Я не буду саботировать тебя, не буду ждать момента, чтобы всадить нож в спину. Не потому, что ты заслужил доверие – а потому что я хочу, чтобы у меня была жизнь. Но… – и здесь голос всё-таки дрогнул, – я всё равно буду ждать подвоха. Я всё равно буду проверять каждый твой шаг. Я всё равно буду бояться того, кем ты был.

Я кивнул. Медленно. Вполне серьёзно.

– Это справедливо.

Она посмотрела на меня ещё секунду – долгую, изучающую, как смотрят на незнакомого человека, с которым почему-то придётся плыть в одной шлюпке через очень тёмное море, – а потом коротко, сухо кивнула в ответ.

– Тогда… – сказала она. – Добро пожаловать в экипаж, капитан. Или как там полагается.

– Добро пожаловать в экипаж, Алиса Колдуэлл, – сказал я. – По-настоящему.

Она слегка скривила губы, как будто это слово по-прежнему резало слух.

Оттолкнулась от кресла и полетела к выходу, привычно, уверенно, почти свободно, и только на секунду, уже у дверей, остановилась.

– И не думай, что это твоя победа, – тихо бросила она, не оборачиваясь. Дверь шлюза мягко закрылась за ней.

Я остался на мостике один, среди тёплых голограмм, тихого гула систем и огромной холодной пустоты за бортом. И впервые за всё это время корабль действительно показался не только тюрьмой или оружием – а чем-то похожим на… шанс.

И разговор, который вроде бы «не сулит ничего хорошего», вдруг стал не концом, а чем-то вроде точки опоры. Первым шагом. Не вперёд – но из полной остановки к движению.

Если, конечно, я сейчас не обманываю себя.

Пролог

2273 Десять лет назад.

Алиса не любила космос.

Нет, в космическом полёте были и удивительные моменты. Когда шаттл, взлетевший из космопорта Логана, вышел из атмосферы, и она впервые увидела Землю со стороны. Когда микрогравитация в первые минуты – после острого ощущения бесконечного падения – показалась почти интересной, новой, непривычной.

Но дальше становилось хуже. Её раздражала невесомость, от которой её постоянно тошнило. Раздражала скученность транспорта, теснота, невозможность остаться одной хотя бы на несколько часов. Космос быстро переставал быть абстрактной идеей и превращался в набор телесных неудобств, от которых нельзя было отмахнуться.

В детстве ей казалось, что покорение космоса и колонизация Солнечной системы – это нечто по-настоящему героическое. Лет до двенадцати она даже мечтала записаться в кадетский корпус ОПЗ и лично идти к последнему фронтиру человечества: увидеть своими глазами планеты-гиганты, а может быть, и крайний рубеж – облако Оорта, где люди зачастую перестают быть даже похожими на людей.

Родители тогда мягко отговорили её. Без нажима, без запретов – просто объяснили, что есть и другие пути. Алиса послушалась.

И только сейчас, застряв в транзите между Землёй и Марсом, Алиса вдруг ясно поняла: они были правы. Космос не был местом подвига. Он был средой – огромной, медленной, враждебной и, что хуже всего, скучной.

Транспортник представлял собой набор надувных пузырей жилых модулей, разделённых на каюты и общие зоны. У корабля был экипаж, была собственная служба безопасности, но, по сути, он летел на автопилоте. Экипажу оставалось лишь поддерживать иллюзию контроля – и заниматься пассажирами: развлекать их, успокаивать, гасить нарастающее напряжение долгого перелёта.

Спиртное текло рекой. Автодок выписывал успокоительные и снотворные горстями, почти без вопросов.

Космос не требовал героизма. Он требовал терпения – и умел его медленно, методично его изматывать.

Алиса скучала по Роберту, которого оставила на Земле на целых два года, и сейчас, в транзите к Марсу, с неприятной ясностью осознавала: хранить верность он ей не будет. Есть предел того, чего можно ждать от человека и от отношений, и этот предел они уже перешли, по взролому обсновав карьерную необходимость, без ссор и серьёзных разговоров, обещая любить и ждать. Прощальный секс с Робертом был на удивление нежным, и Алиса иногда возвращалась к этим воспоминаниям, которые сменялись раздражением от почти полного отсутствия приватности.

Хватало Алисе и досады на отца. Они не виделись восемь лет – с тех пор, как его перевели в планетарную администрацию Марса. Алиса так и не простила ему, что он оставил мать. И тем более – что не прилетел на её похороны, ограничившись видеосообщением и букетом цветов, доставленным службой доставки.

Отец поймал её на карьерных амбициях – аккуратно, без давления. Выпускницу факультета международного права, пусть и с отличием, ждали годы неблагодарной работы интерном или ассистентом, прежде чем появился бы шанс на самостоятельную практику. Майкл предложил ей временную позицию советника Генеральной ассамблеи Марса. Всего на два года. С такой строкой в резюме по возвращению на Землю её ждала совсем другая карьерная траектория.