Текст книги "Дневник плохого года"

Автор книги: Джон Максвелл Кутзее

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

22. О политическом убежище в Австралии

Я изо всех сил стараюсь понять австралийский способ обхождения с беженцами – однако тщетно. Ставят меня в тупик не законы, регулирующие прошения об убежище – возможно, они суровы, однако не исключено, что их суровость оправдана неким прецедентом – меня ставит в тупик способ исполнения этих законов. Как могут австралийцы, народ незлобивый, щедрый, добродушный, закрывать глаза на столь жестокое, грубое, беспощадное обращение с людьми, причаливающими к берегам их родины – людьми, не имеющими ни гроша, людьми, которым неоткуда ждать помощи?

Ответ, вероятно, будет следующим: австралийцы не просто закрывают глаза. Полагаю, истина такова: австралийцы испытывают неловкость, даже отвращение по поводу того, что с целью самосохранения – и сохранения осознания себя народом незлобивым, щедрым, добродушным, и прочая, и прочая, им приходится закрывать глаза и затыкать уши. Поведение это естественно – и свойственно человеку. Очень многие общества третьего мира столь же бессердечно относятся к прокаженным.

И я не удивлюсь, если в глубине души вы также чувствуете себя униженной.

Твой Senor, говорит Алан, говорит, что за пределами дискурса о вероятности вероятностные утверждения бессмысленны. Само по себе это утверждение вполне справедливо. Только он забывает одну вещь: в вероятностной вселенной от вероятности не скрыться.Это как его идея о том, что числа символизируют нечто за пределами самих себя, хоть он и не так выразился. На самом деле числа – они и есть числа. И ничего они не символизируют. Они гайки и болты, просто гайки и болты математики. Они – то, что мы используем, когда в реальном мире имеем дело с математикой. Посмотри вокруг. Посмотри на мосты, на движение транспорта, на перемещение денежных средств. Числа работают. Математика работает. Вероятности тоже работают. А больше нам ничего и знать не надо.

Что касается людей, создавших нынешнюю систему обращения с беженцами и приводящих ее в действие, понять их душевное состояние куда как нелегко. Неужели у них не бывает сомнений, неужели они никогда не пересматривают свои решения? Видимо, нет. Если бы они с самого начала хотели разработать простую, эффективную и гуманную систему обращения с беженцами, они бы наверняка так и сделали. Вместо этого они разработали систему сдерживания путем устрашения, и подкрепляют ее примерами устрашения. Они как бы говорят: У нас тут чистилище, которого вам не миновать, если вы прибудете в Австралию без документов. Так что сначала хорошенько подумайте.В этом отношении Бакстер – центр временного содержания нелегальных иммигрантов посреди южноавстралийской пустыни – очень похож на Гуантанамо – бей. Смотрите: вот что случается с теми, кто пересекает черту, которую провели мы. Пусть это послужит вам предостережением.

Желая подтвердить, что система работает, австралийские власти указывают на сокращение числа так называемых нелегальных прибытий, наблюдающееся после введения системы. И они правы: система действительно сдерживает наплыв. Сдерживает путем устрашения.

Мы забываем, что Австралия никогда не была землей обетованной, новым миром, райским островом, щедрым ко вновь прибывшим. Австралия выросла из архипелага колоний для уголовников, которым владела некая абстрактная Корона. Сначала человек проходил сквозь недра судебной системы; затем его отвозили на край света. Считалось, что жизнь в стране антиподов – уже наказание; бессмысленно жаловаться на тяготы такой жизни.

Я еще ни разу не думал об Ане как о мягкосердечном или жестоком человеке. Если я и думал о ней в конкретных терминах, подходящим было слово «сладкая»:

Я спокойно спрашиваю: Алан, ты что, шпионишь за мной?

Алан смотрит свирепо. Алан говорит: Ты спятила? Очень мне надо за тобой шпионить!

Сегодняшние беженцы находятся почти в таком же положении, что и вчерашние каторжники. Некто, а точнее, некий комитет, состряпал систему для их «обработки». Систему одобрили, приняли и применяют – без различий, без исключения, без пощады – хотя она предписывает запирать людей в камерах на неопределенный срок (камеры находятся в лагерях, лагеря – в пустыне); унижать узников, сводить их с ума, а после наказывать за это сумасшествие.

Как и в Гуантанамо-бей, в лагере для беженцев Бакстер (поправка: в учреждении Бакстер) под прицелом – честь и достоинство смельчаков поневоле. В случае с Гуантанамо-бей подразумевается, что, когда узники наконец выйдут из заточения, от них останутся одни человеческие оболочки, причем разбитые физически; в самых тяжелых случаях в лагере Бакстер эффект бывает тот же.

сладкая в противоположность соленой – так же золото противопоставляют серебру, а землю – небу. Однако теперь вдруг Аня стала твердой, как кремень.

Алан поднаторел во многом, только не во лжи. Я всегда вижу, когда он лжет, и он это знает. Вот для чего ему свирепый взгляд – чтобы запугать меня (лучший способ защиты – нападение).

Я говорю: Я тебе пока о вероятности ни словом не обмолвилась. Откуда же ты узнал, что думает о вероятности Senor К.?

23. О политической жизни в Австралии

Согласно недавнему исследованию говардовской Австралии, проведенному Джудит Бретт, австралийская либеральная партия, как и Маргарет Тэтчер, не верит в существование общества. То есть у австралийской либеральной партии эмпирическая онтология, провозглашающая, что, если нечто нельзя пнуть, то его и не существует. В глазах австралийской либеральной партии, как и в глазах Маргарет Тэтчер, общество является абстракцией, придуманной академическими социологами. [24]24
  7 Джудит Бретт, «Расслабившиеся и довольные», Еже-квартальное эссе № 19 (2005), с. 1—79.


[Закрыть]

А вот в существование чего либералы верят: а) индивидуум; б) семья; в) нация. Семья и нация – это две объективно существующие (в том смысле, что их можно пнуть) группы, к которым относятся индивидуумы. К нации и к семье индивидуум принадлежит неизбежно, по рождению. Все остальные группы, находящиеся между плоскостями семьи и нации, имеют произвольный характер: подобно тому, как можно выбрать себе тот или иной футбольный клуб – или вовсе не выбирать футбольного клуба, – можно выбрать и религию, и даже класс.

Ее глаза сверкнули холодной яростью. Вот только не надо мне рассказывать, что я чувствую!процедила она. Для высочайшего гнева она была слишком миниатюрна, и вдобавок одета совсем неподходящим образом, но у нее вдруг откуда-то взялась царственная осанка, сделавшая ее как будто выше ростом. Вам-то откуда знать!

Я и не думал за тобой шпионить, бушует Алан. Я бы в жизни на такое не пошел. Но, раз уж ты спросила, ладно, расскажу, откуда мне известно про вероятности. У него в компьютере стоит программа сбора информации. Она-то и сообщает, над чем он там думает.

Где-то секунду я от удивления не могу ни слова вымолвить. Наконец выдавливаю: А тебе-то зачем это надо? Он ведь всё равно не пользуется компьютером, он слишком плохо видит. Я же вроде говорила. Поэтому он меня и нанял.

Говард уверен в том, что посредством одной только усердной работы и бережливости можно преодолеть свое происхождение и присоединиться к великому австралийскому бесклассовому обществу; в уверенности Говарда усматривается некоторая наивность и даже зашоренность. С другой стороны, качество, по мнению Говарда, присущее исключительно австралийцам, в действительности – широко распространенное рвение, заставляющее людей подняться над условиями, данными им при рождении. (Здесь Говард усматривает контраст с метрополией, Великобританией, где узы классовой принадлежности почти невидимы, но прочны.) Похоже, нынешний период экономического процветания подтверждает точку зрения Говарда; действительно, на сегодняшний день австралийский средний класс – средний по экономистическим критериям, которые одни только и учитываются либералами – в большинстве своем происходит из рабочих семей.

Недостатки этой упрощенческой позиции по отношению к обществу проступают, когда дело касается расы и культуры. В глазах либералов нерасистская Австралия – это страна, где не существует барьеров, мешающих индивидууму – представителю аборигенов или любой другой расы – стать полноправным членом австралийской нации и полноправным участником («игроком») австралийской экономики. Для достижения статуса полноправного австралийца достаточно усердно работать и верить в себя (и только в себя).

На следующее утро в почтовом ящике, вместе с компьютерным диском, я нашел записку. Изящным округлым почерком там было выведено:

Нет, он пользуется компьютером. Я точно знаю, что пользуется. Причем каждый день. Электронку отправляет. Всё, что ты печатаешь, попадает на его жесткий диск. Там-то я эти суждения и обнаружил. Имей в виду, он тебе наплел про зрение, слишком плохое, чтоб печатать на компьютере. На самом деле он больше не может контролировать моторику мелких мышц. Вот почему он так

Схожий наивный оптимизм господствовал среди имевших благие намерения белых в Южной Африке после 1990 года, когда в законодательстве о трудоустройстве упразднили расовые ограничения. Для этих белых конец апартеида означал следующее: индивидуумам, независимо от расы, больше не будет преград в полной реализации своего экономического потенциала. Отсюда и растерянность этих белых, когда Африканский национальный конгресс принял закон о привилегированном положении черных на рынке труда. Для либералов более регрессивного шага – шага назад, в старые времена, когда цвет кожи значил больше, чем образование, стремления или старания – и быть не могло.

Либералам, как южноафриканским, так и австралийским, кажется, что решать, кто преуспеет, а кто нет, должен рынок. Правительству следует ограничить собственную роль созданием условий, позволяющих индивидуумам вложить в рынок свои стремления, свою энергию, свое образование и прочий нематериальный капитал, с тем чтобы рынок впоследствии (и тут экономическая философия превращается в религиозную веру) вознаградил их более или менее пропорционально их вкладам («затратам»).

Хотя я родился раньше, воспитание мое, в сущности, основывалось на сходной школе мышления, для которой характерны подозрительность по отношению к философскому идеализму и к идеям вообще; индивидуализм, основанный на принципе борьбы всех против всех; этика упорного труда; уверенность, что стремление подняться на более высокую ступень сводится исключительно к карьерному росту. Чего в мое время не хватало, так это следующее: Это последний диск, больше я не буду для вас печатать. Вы подрываете мои устои, а я такое терпеть не намерена. А.

тормозит за клавиатурой. Вот почему у него почерк почти детский. Вот почему он тебя нанял. Чтобы ты для него печатала. Но это далеко не основная причина. Он, Аня, тобой одержим. Не уверен, что ты осознаешь данный факт. Не сердись. Я не ревную. Мы живем в свободной стране. По ком с ума сходить – его личное дело. Но ты не должна пребывать в неведении.

оптимистической веры в рынок. Рынок, усвоил я от матери, есть темная и зловещая машина, перемалывающая и пожирающая сотню судеб за каждого вознаграждаемого ею счастливчика. Позиция поколения, к которому принадлежала моя мать, по отношению к рынку была отчетливо «премодернистской»: рынок – создание дьявола; в условиях рынка преуспевают только нечестивцы. На этой земле нет определенной награды за тяжкий труд; тем не менее, без тяжкого труда награды не будет вовсе – исключение, разумеется, составляют нечестивцы, «плуты». Подобные настроения подкреплялись романистами, особенно этим поколением почитаемыми – трагическими натуралистами вроде Гарди или Голсуорси.

Отсюда глупое упрямство, с которым я и сегодня выполняю свои маленькие проекты. Я, несмотря ни на что, считаю, что труд сам по себе благо, неважно, достигаются измеримые результаты или нет. Экономический рационалист, пробежав глазами вехи моей жизни, усмехнулся бы и покачал головой.

«Мы все – игроки на глобальном рынке: мы погибнем, если не будем конкурировать». Рынок – наше местонахождение, место, где мы оказались. Как нас сюда занесло, лучше не спрашивать. Мы не выбираем, в каком мире появиться на свет; мы не выбираем родителей – то же самое и с рынком. Мы здесь, и точка. Теперь наш удел – конкуренция.

Я прислонил записку к стопке книг. Ну и как ее понимать?

И что ты еще обнаружил, Алан, а мне не сказал? Он молчит.

Лицам, искренне верующим в рынок, бессмысленно говорить, что не получаешь ни малейшего удовольствия от конкурирования со своими товарищами и предпочел бы не участвовать. Можете выйти из игры, если хотите, ответят верующие в рынок, а вот ваши конкуренты почти наверняка останутся. Вас убьют, едва вы сложите оружие. Вы обречены на борьбу всех против всех, и ничего с этим не поделаешь.

Однако рынок, конечно же, был создан не Богом – не Богом и не Духом Истории. А если рынок создали мы, человеческие существа, неужели мы не можем придать ему более мягкую форму? Почему мир обязательно должен быть ареной, где идет гладиаторский бой не на жизнь, а на смерть, вместо того чтобы быть, например, пчелиным ульем или муравейником, где царит сотрудничество на благо общего дела?

По крайней мере, в пользу искусства можно сказать, что, хотя каждый художник стремится стать лучшим, попытки сравнить сферу искусства с джунглями, где царит конкуренция, редко увенчивались успехом. Бизнес любит финансировать литературные и художественные конкурсы, а паче того – спортивные состязания, поощряя извечную жажду триумфа. Однако художники, в отличие от спортсменов, знают, что триумф такого рода – условен, что он – разновидность «промоушна», где в ход идут исключительно локти. Художник (если он художник истинный) печется не о суетном, а о вечном; он ищет не славы, а правды, добра и красоты.

Как уведомление от моей машинистки о прекращении контракта, и больше ничего? Как крик о помощи от молодой женщины, которую мучают сомнения куда более глубокие, чем я предполагал?

Ты говоришь, он тайно пишет обо мне? Ты читал его личный дневник? Потому что, если читал, я рассержусь по-настоящему. Надо же было так влипнуть! По самые уши! Зря я с ним связалась. Но скажи правду: ты что, регулярно роешься в его частных мыслях?

(Интересно проследить, как, идя дорогой корыстного индивидуализма, индивидуум оказывается загнанным в угол реакционного идеализма.)

А что же лейбористская партия Австралии? Лейбористы проиграли уже не одни выборы, и теперь их критикуют за то, что своих лидеров они выбирают из слишком ограниченной политической касты, из людей, не имеющих опыта жизни вне политики и вне партии. Не сомневаюсь, что критика эта справедлива. Однако Л ПА далеко не единственная в своем роде. Было бы элементарным заблуждением счесть, что, поскольку при демократии политики представляют народ, значит, они являются типичными представителями народа. Загерметизированная жизнь политика очень походит на жизнь в касте военных, или мафиози, или на жизнь в банде из фильма Куросавы. Карьера начинается с нижней ступени лестницы, с беготни по поручениям и слежки; затем, когда преданность, покорность и готовность подвергнуться ритуальным унижениям доказаны, происходит инициация собственно в члены банды; с этого момента человек всегда и во всем обязан подчиняться главарю.

Я написал: «Дорогая Аня,

Плевать я хотел на его частные мысли. Меня кое-что другое интересует.

Что, например?

Алан ломается, как маленький мальчик, но всё его смущение напоказ. Я знаю, какое у него было детство – одинокое, без уверенности в завтрашнем дне, без надежды пробиться. С той самой секунды, как он меня увидел, он требует похвалы и внимания. Я как бы заняла место его матери. Сейчас его распирает от желания поделиться новым секретом.

24. О левых и правых

На следующей неделе в Канаде состоятся федеральные выборы, и преимущество у консерваторов. Смещение вправо в странах Запада ставит меня в тупик. У избирателей перед глазами пример Соединенных Штатов – ясно, куда заведут правые, появись у них хоть малейший шанс, – и всё равно они голосуют за правых.

Успех Усамы Бен Ладена в роли пугала превзошел его же самые смелые мечты. Вооруженные только «Калашниковыми» да пластидом, он и его последователи затерроризировали и деморализовали Запад, и повергли его в массовую панику. Для агрессии, авторитаризма, милитаристских устремлений, наблюдающихся сейчас в политической жизни Запада, Усама стал просто даром свыше.

В Австралии и Канаде электорат ведет себе как стадо испуганных овец. Южная

Вы стали мне необходимы – мне и нашему проекту. Я представить не могу, что придется отдать рукопись в чужие руки. Это всё равно что отобрать ребенка у родной матери и доверить заботы о нем первому встречному.

Например, его финансы, говорит Алан. Вроде для тебя это не новость. Меня интересует, что произойдет с его имуществом, когда он умрет. Он, Аня, профан, если дело касается финансов. У него три миллиона долларов с хвостом – три миллиона! – на сберегательных счетах, и дают они прибыль четыре с половиной процента. Минус налоги – получается два с половиной процента. Если называть вещи своими именами, он каждый день теряетденьги. А знаешь ли ты, что случится с тремя миллионами после его смерти? Он написал завещание, еще в сентябре 1990 года, и с тех пор не исправлял его. По условиям завещания всё его имущество – деньги, квартира со всем содержимым, плюс нематериальные активы, такие как авторские права – переходит к его сестре. А сестра уже семь лет как умерла.Я проверял. Вторичный наследник – благотворительная организация, совершенно бесперспективная, по реабилитации лабораторных животных, в которой эта сестра работала.

Африка, где исламский экстремизм пока еще занимает одно из последних мест в списке явлений, тревожащих народ, начинает казаться здравомыслящим старшим братом. Ну не ирония ли?

Что мне больше всего понравилось в Австралии, когда я в 1990-е приехал туда впервые, так это поведение австралийцев в повседневной жизни; они держались открыто, рассуждали беспристрастно, с неуловимой гордостью за себя и столь же неуловимой ироничной прохладцей. Теперь, спустя пятнадцать лет, я улавливаю намек на самость, заключенную в этой манере держаться, о каковой манере во многих странах отзываются пренебрежительно как о принадлежавшей Австралии прошлого и вышедшей из моды. В то время как материальные основы «старых» социальных отношений рушатся у меня на глазах, эти отношения возводятся в статус нравов, а не живых культурных откликов. Может быть, австралийское общество никогда – хвала Господу! – не станет таким же эгоистичным и жестоким, как американское, однако оно неуклонно, подобно сомнамбуле, движется в этом направлении.

Странно тосковать о том, чего никогда не имел, о том, частью чего никогда не был. Странно грустить о прошлом, которого никогда толком не знал.

В своей недавно опубликованной истории Европы после 1945 года Тони Джадт [25]25
  Тони Джадт (Tony Judt), род. в 1948 г., английский историк, писатель. Имеется в виду его книга, вышедшая в 2005 г., «После войны: История Европы начиная с 1945» («Postwar: A History of Europe Since 1945»).


[Закрыть]предполагает, что в XXI веке Европа может стать для остального мира образцом, вместо Соединенных Штатов; остальной мир будет мерить масштабы

Убедительно прошу, пожалуйста, не спешите с бесповоротным отказом.

Каких-каких животных?

Лабораторных, на которых ставили опыты. Таким образом, в действительности деньги получат животные. Все деньги. Так написано в завещании, и точка. Я уже говорил, оно ни разу не пересматривалось. В глазах закона это последняя воля твоего Senor'a.

И ты видел завещание?

материального процветания, прозрачность социальной политики и рамки личной свободы европейскими мерками. Но насколько тверды гарантии личной свободы, данные европейским политическим классом? Имеются свидетельства того, что некоторые европейские агентства безопасности сотрудничают или находятся в сговоре с ЦРУ до такой степени, что, по сути, отчитываются перед Вашингтоном. Отдельные правительства Восточной Европы, похоже, давно у Штатов в кармане. Можно ожидать, что положение дел, преобладающее в Соединенном Королевстве Тони Блэра-у населения антиамериканские настроения, а правительство пляшет под американскую дудку, – распространится по Европе. Со временем на части европейской территории даже может в восстановленном виде возникнуть то, что существовало в Восточной Европе во дни СССР – блок национальных государств, в которых правительства, согласно некоему определению демократии, избраны демократически, однако основные принципы проводимой ими политики диктуются иностранной властью; в которых несогласным затыкают рты, а манифестации населения против иностранной власти подавляются силой.

Единственное светлое пятно на этой мрачной картине – Латинская Америка, где к власти неожиданно пришли сразу несколько социалистско-популистских правительств. В Вашингтоне впору бить в набат: ожидается подъем уровня дипломатического принуждения, экономической войны и прямых диверсий.

Ваш Дж. К.»

Я всё видел. И завещание, и переписку с поверенным, и банковские счета, и пароли. Я же говорил, у меня программа сбора информации. Вот она и собирает. Ее для того и устанавливали.

Так ты установил на его компьютер программу – шпиона?

Интересно следующее: в момент истории, отмеченный заявлением неолиберализма о том, что теперь, когда политика наконец вошла в состав экономики, а прежние категории левых и правых устарели, повсеместно люди, довольные статусом «умеренных» – в противопоставление крайностям и левых, и правых, – начинают считать идеи левых слишком ценными в век триумфа правых, и не видят смысла от них отказываться.

С ортодоксальной, неолиберальной точки зрения, социализм обрушился и умер под тяжестью собственных противоречий. Но разве нельзя принять альтернативную версию – что социализм не сам обрушился, а его свалили ударом дубинки, что он не умер, а был убит?

Мы думаем о холодной войне как о периоде, в который настоящую войну, горячую, сдерживали две конкурирующие экономические системы, капиталистическая и социалистическая, оспаривавшие сердца и умы народов мира. Но разве сотни тысяч – а возможно, и миллионы – идеалистически настроенных представителей левого крыла, все эти годы сидевшие в тюрьмах, подвергавшиеся пыткам и казням за свои политические убеждения и публичные акции, согласились бы с такой оценкой исторического периода? Разве это не горячая война шла во всё время войны холодной – война в подвалах, в тюремных камерах и комнатах для допросов по всему миру, разве не в горячую войну вкладывались миллиарды долларов, пока она наконец не была выиграна, пока многократно простреленный корабль социалистического идеализма не прекратил сопротивление и не пошел ко дну?

Разве это правда? Разве Аня из 2514-й квартиры хоть в каком-нибудь, кроме самого притянутого за уши, смысле, приходится родной матерью сборнику суждений,

которые я записываю по поручению «Миттвох Ферлаг», что на Хердерштрассе, в Берлине? Нет. Страсти и пристрастности, из которых мои суждения выросли, сложились задолго до того, как я впервые увидел Аню,

Я же тебе говорил. На его жестком диске, внутри обычной фотографии, я установил такую программку. Ее абсолютно не видно, если не знаешь, что ищешь. Никто не отследит. А я, если понадобится, мигом сотру, даже не подходя к компьютеру старика – у меня же удаленный доступ.

Но ты-то какое отношение имеешь к Senor'y? Тебя-то почему его завещание интересует?