Текст книги "Дневник плохого года"

Автор книги: Джон Максвелл Кутзее

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

02. О письмах поклонников

В сегодняшней почте обнаружился пакет (на штемпеле стоит «Лозанна»), а в пакете – написанное от руки письмо в форме дневника, страниц на шестьдесят. Автор письма, женщина, пожелавшая остаться неизвестной, начинает с похвал в адрес моих романов, но постепенно становится всё более критичной. Я-де ничего не понимаю в женской психологии, в частности, в женской сексуальной психологии. Лучше бы моими героями были только мужчины.

Моя корреспондентка излагает воспоминания о детстве, об отце, который украдкой рассматривал и ощупывал ее гениталии, когда она лежала в постели и притворялась спящей. «Оглядываясь назад, – пишет она, – я понимаю, что тот эпизод наложил отпечаток на всю мою жизнь, сделал для меня невозможным удовольствие сексуального характера и посеял в моем сердце зерно мстительности по отношению к мужчинам».

И мы пошли. Мы думали, будет куча народу. Ожидали увидеть литературный Сидней. Оделись соответственно. Но вот дверь открылась. На пороге стоял Senor К. в своем вонючем старом пиджаке. Он пожал Алану руку и сказал: Очень мило с вашей стороны. Меня он сдержанно поцеловал в обе щеки, будто клюнул. На заднем плане хлопотала у подноса девушка в черном платье и белом переднике. Давайте выпьем шампанского, предложил Senor К.

Три бокала. Это что, больше гостей не будет?

Наконец-то свет в конце туннеля, сказал Senor К. Алану. Не могу передать, как ваша Аня мне помогала, как она меня поддерживала на всем протяжении этого непростого пути.

Выясняется, что автор письма уже немолода. Она упоминает о сыне, которому за тридцать, но ни слова не пишет о муже. Номинально письмо адресовано мне, однако за исключением нескольких первых страниц может быть адресовано кому угодно во вселенной, всякому, кто готов услышать ее причитания. Я классифицирую его как письмо из бутылки, уже не первое, что волны выбросили на мой берег. Обычно авторы (только женщины доверяют письма волнам) заявляют, что они мне пишут, потому что мои книги – словно бы о них; однако скоро обнаруживается, что мои корреспонденты принимают на свой счет мое творчество подобно тому, как всякий, кто оказался среди незнакомых людей, принимает на свой счет их перешептывания. Иными словами, в заявлении присутствует элемент галлюцинации, а в способе чтения – элемент паранойи.

Всегда интересно наблюдать, как мужчины друг перед другом рисуются. Я это и на Алановых друзьях замечала. Когда Алан берет меня на какой-нибудь корпоратив, его друзья не говорят: Ну у тебя и телка! Вот так сиськи! А ноги! Махнемся? Ты мне на ночь свою одалживаешь, а сам берешь мою!Они ничего такого не говорят, но у них на физиономиях всё написано. И не сосчитать, сколько я получила подобных предложений, завуалированных и не очень, от Алановых так называемых друзей – предложения делаются не непосредственно перед Аланом, но Алан всё равно в некотором смысле в курсе, потому что для этого я и нужна, для этого он и покупает мне новую одежду и водит развлекаться; а еще именно поэтому он меня так хочет после, пока видит глазами других мужчин, пока я для него свеженькая, соблазнительная и запретная штучка.

Женщина из Лозанны сетует главным образом на одиночество. Она разработала целый ритуал отхода ко сну, ритуал, защищающий ее от одиночества – она включает тихую музыку, уютно устраивается в кровати с книгой, погружается в то, что сама себе характеризует как удовольствие. Постепенно, в процессе раздумий о своем положении, удовольствие переходит у нее в беспокойство. Жизнь и правда дала мне лучшее, спрашивает она себя – книжку на сон грядущий? Так ли уж хорошо быть состоятельной гражданкой образцового демократического общества, жить в довольстве и безопасности в собственном доме в самом сердце Европы? Несмотря на старания успокоиться, она возбуждается всё больше. Она встает, набрасывает халат, надевает тапочки и берет ручку.

Что посеешь, то и пожнешь. Я пишу о душах, не находящих успокоения, и они откликаются на мой зов.

И вот Senor К., которому семьдесят два года, который с каждым днем всё хуже контролирует моторику мелких мышц и, предположительно, мочится в штаны, говорит: Как ваша Аня мне помогала, как она меня поддерживала! Алан же сразу переводит с сугубо мужского языка: Спасибо, что разрешили своей девушке приходить ко мне, качать бедрами у меня перед носом и струить запах своих духов; я видел ее во сне, я по-стариковски вожделел к ней, что вы, должно быть, за мужчина, что за жеребец, раз у вас такая женщина!Да, отвечает Алан, если Аня что делает, то делает хорошо; и Senor К. сейчас же схватывает инсинуацию, что от него и требовалось.

03. Мой отец

Вчера из кейптаунского хранилища прибыли оставшиеся вещи, главным образом книги, которые мне было некуда складывать, и бумаги, которые у меня рука не поднялась уничтожить.

Среди посылок – небольшая картонная коробка, перешедшая ко мне тридцать лет назад, по смерти моего отца. На ней до сих пор цела наклейка с надписью, сделанной отцовым соседом – это он упаковывал вещи: «З.К. – всё, что было в ящиках». В коробке хранятся памятки о кратком пребывании отца в Египте и Италии (он попал туда во время Второй мировой войны в составе вооруженных сил Южной Африки) – фотографии с боевыми товарищами, знаки отличия и награды, дневник, прерванный через несколько недель и не возобновленный, карандашные наброски достопримечательностей (Великие Пирамиды, Колизей) и пейзажей (долина реки По), а также коллекция немецких пропагандистских брошюр. На дне коробки – разрозненные бумаги и документы последних лет его жизни, в том числе клочок газеты, на котором нацарапано: «я умираю сделайте что-нибудь».

Настоящие профессионалы из ресторана «У Федерико», как выяснилось, свелись к девушке в переднике. К тому времени, как она принесла закуски, Алан успел опрокинуть два бокала шампанского; они-то и определили настрой всего вечера. Я выпила совсем немного, Senor К. вообще едва пригубил; но за ужином (жареная перепелка с овощами молочной спелости, потом сабайон [37]37
  крем-мусс из желтков, вина и сахара.


[Закрыть], только Senor К. перепелку не ел, а ел тарталетки с мускатной тыквой и тофу) Алан то и дело подливал себе «Шираз» [38]38
  марка красного вина.


[Закрыть].

Итак, Хуан, сказал он (Хуан? – ни разу не слышала, чтобы к Senor'y К. так обращались), что вы замышляете?

А что я могу замышлять?

Nachlass [39]39
  наследство (нем.).


[Закрыть]человека, который мало требовал от жизни и мало получил, человека, который, не будучи по природе трудолюбивым – пожалуй, самое мягкое слово здесь «беспечный», – тем не менее, в зрелые годы смирился с необходимостью выполнять скучную, монотонную работу. Он принадлежал к поколению, для защиты и блага которого замышлялся апартеид; и как же невелика была его выгода от апартеида! Поистине, нужно иметь каменное сердце, чтобы в День страшного суда отправить отца в огненную яму, зарезервированную для эксплуататоров и надсмотрщиков над рабами.

Как и я, отец не любил разногласий, ссор, проявлений гнева – он старался ладить со всеми. Он никогда не озвучивал своих мыслей обо мне. Уверен, в глубине души он был невысокого мнения. Эгоистичный мальчик, выросший в черствого мужчину, думал он, наверно; мне ли оправдываться?

Ну, что-нибудь да замышляете. Не просто же так вы устроили ужин в узком кругу – не иначе, у вас что-то на уме.

Нет, ничего, я всего лишь решил отметить сдачу рукописи.

Я следила за происходящим. Тесни противника, не давай ему опомниться – вот Аланово правило номер один при ведении переговоров.Как бы там ни было, вот мой отец, ужатый до жалкой коробки сантиментов, и вот я, их престарелый хранитель. Кто станет хранить коробку после моей смерти? Что станется с сантиментами? Эта мысль сжимает сердце.

И о чем же будет ваша следующая книга? Я, Алан, о следующей книге пока не думал. У меня в планах привал и перегруппировка. А там посмотрим, за какую тему взяться.

Значит, моя девушка вам больше не нужна. Какая жалость. Вы с ней отлично поладили. Не правда ли, Аня?

04. Insh'Allah [40]40
  Если Богу будет угодно (арабск.).


[Закрыть]

Под знаком смерти». Почему бы нам каждое высказывание не сопровождать напоминанием, что с этим миром скоро придется попрощаться? Условия дискурса требуют, чтобы бытийная ситуация писателя – рискованная, как и ситуация любого человека в каждый момент времени – выносилась за скобки им написанного. Но почему мы непременно должны подчиняться обычаям? Нужно писать так, чтобы в каждом абзаце читатель улавливал музыку нынешней радости и будущей скорби. Insh'Allah.

Алан, сказала я. Алан, когда ему скучно, напивается вдрызг – эта привычка у него еще со студенческих лет. Я не пытаюсь его остановить, знаю, что ничего не выйдет – ведь он напивается мне назло: это я его втравила, так поделом же мне.

Моя возлюбленная подруга, продолжал Алан. У которой столько свободного времени, что она не знает, куда себя девать. Которая с головой ушла в печатание для вас, поистине с головой. Пока у вас с ней не возникли трения. Хотя вы, наверно, Аниного энтузиазма и не заметили.

Заметил, сказал Senor К. Аня действительно внесла ощутимый вклад в работу. Я это ценю.

Вы ей доверяете, не так ли?

Алан, сказала я.

А что это мы всё за столом сидим? сказал Senor К. Давайте расположимся поудобнее.

05. Об эмоциях большинства

Пятый и последний международный матч по крикету между Англией и Австралией завершился вчера победой Англии. Среди зрителей на стадионе («Овал», Лондон) и в пабах поблизости от стадиона наблюдалось воодушевление, люди то и дело затягивали «Страну надежды и славы», и т. п. На этот раз члены английской крикетной команды – национальные герои, все их готовы на руках носить. Неужели никто, кроме меня, не видит в их поведении перед кинокамерами неприятного тщеславия, зазнайства не особо умных мальчишек, которым чрезмерное поклонение головы вскружило?

В основе моего недоброжелательства – предубеждение и даже растерянность. Я, хоть и разменял восьмой десяток, до сих пор не могу понять, как люди умудряются в одно и то же время преуспеть в спорте и остаться заурядными в нравственном отношении. Иными словами, несмотря на курс скептицизма длиною в жизнь, я, похоже, продолжаю верить, что совершенство, arete [41]41
  горный пик. (фр).


[Закрыть],– неделимо. Ну не странно ли!

Последний раз я видел Аню утром после рокового празднования сдачи рукописи, когда этот ее жених, или спонсор, или кто он ей там, использовал вечер, чтобы оскорбить меня и смутить ее. Аня приходила извиняться. Просила прощения за то, что они с Аланом испортили вечер. Алан как с цепи сорвался – она именно это выражение употребила, – а уж если Алан сорвется с цепи, его не остановить. Мне представляется, сказал я, раз это Алан сорвался с цепи, значит, и извиняться следует Алану, а не его девушке. Алан никогда не извиняется, объяснила его девушка. А может ли человек, сказал я, с точки зрения семантики, должным образом извиниться от лица другого человека, которому извиняться не позволяет особый склад ума? Она пожала плечами и повторила: Я пришла попросить прошения.

Время приближалось к девяти вечера. Уже вполне можно было уйти. Но Алан уходить не собирался. Алан как раз перешел к делу. Держа в одной руке бокал, а в другой – полную бутылку вина", он тяжело рухнул в кресло. Алан не занимается спортом. Алану всего сорок два, но, стоит ему выпить, он багровеет и начинает тяжело дышать, как какой-нибудь сердечник.

Едва я, еще мальчиком, научился бить по мячу, крикет захватил меня целиком, не просто как игра, а как ритуал. Хватка крикета, похоже, не ослабла до сих пор. Однако с самого начала меня мучил один вопрос: как существу моего склада – созерцательному, мирному, необщительному – преуспеть в виде спорта, в котором преуспевают совсем другие натуры – прозаические, бездумные, драчливые.

В народных празднованиях, вроде тех, что сейчас имеют место в Англии, я мельком вижу то, чего мне не хватало в жизни, то, от чего я отмежевался, упорствуя в своей природе, а именно радость принадлежать (относиться к) большинству, быть увлекаемым потоками чувств большинства.

Что за открытие для рожденного в Африке, где разделять чувства окружающих – норма, а тешиться своими собственными чувствами – отклонение!

Юношей я ни на секунду не позволял себе усомниться в том, что, только отмежевываясь от большинства и критикуя большинство, можно создать настоящее произведение искусства. Какие бы произведения ни выходили из – под моего пера, в них тем или иным образом подчеркивалось или даже превозносилось это отмежевание. Но что, в конечном счете, это были за произведения? Книги, лишенные духовности, как сказали бы русские; книги, которым не хватает широты, в которых нет радости жизни, нет любви.

И что же дальше? спросил я. Вы так и будете жить с человеком, который не стал извиняться передо мной и вряд ли станет извиняться перед вами?

И правильно делаете, сказал Алан. В смысле, правильно делаете, что доверяете. А знаете почему? Потому что, да будет вам известно, она вас спасла. Она спасла вас от хищения имущества (он произнес эти слова по слогам, будто хотел показать, что еще трезв как стеклышко), замышленного безымянным преступником. Который так и останется безымянным. Который хотел обчистить вас до нитки.

06. О путанице в политике

Несколько недель назад я читал лекции в Национальной библиотеке в Канберре. В качестве предисловия я прошелся насчет готовящегося закона о безопасности. Мои слова в искаженном виде были воспроизведены на первой полосе газеты «Острэлиен». Меня процитировали следующим образом (речь шла о моей книге «В ожидании варваров»): «Роман вышел из Южной Африки 1970-х годов; в то время представители службы безопасности врывались в дома, могли «не глядя» [s/c: я употребил выражение «завязать глаза»], надеть наручники безо всяких объяснений, увести человека в неизвестном направлении и сделать с ним всё что угодно». Представители службы безопасности (продолжаю цитировать «Острэлиен») «могли делать, что им заблагорассудится, потому, что на них не было реальной управы, ведь особые постановления законодательства авансом освобождали их от ответственности». Вместо «реальной» следует читать «легальной».

Далее я упомянул – правда, эти слова не процитировали, – что всякого журналиста, написавшего об исчезновении граждан, могли арестовать и обвинить в подрыве государственной безопасности. «В Южной Африке времен апартеида подобные вещи, и еще многое другое, – заключил я, – делались во имя борьбы с террором. Раньше людей, которые придумывали законы, фактически отменяющие правопорядок, я считал нравственными варварами. Теперь я знаю: они были всего лишь первопроходцами, всего лишь опередили свое время».

Мы с Аланом решили друг от друга отдохнуть, ответила она. Вы, наверно, назвали бы это пробным разрывом. Я улетаю в Таунсвилль, поживу пока у мамы. Посмотрю, что буду чувствовать к Алану, когда поостыну, захочется ли мне вернуться. Самолет сегодня днем.

Вот как? сказал К., даже приблизительно не представлявший, что Алан имеет в виду; наверно, вообразил себе типа с пушкой и чулком на голове в темном переулке.

Через два дня в «Острэлиен» появилось письмо редактору: если мне не нравится Австралия, советовал автор письма, почему бы мне не убраться откуда пришел, или, если я предпочитаю Зимбабве, то в Зимбабве.

Конечно, я подозревал, что мои высказывания в библиотеке могут затронуть больную тему, но этот ответ, гневный, нелогичный (кто же предпочтет Зимбабве Южной Африке?), исходящий желчью, практически выбил почву у меня из-под ног. Как же я далек от настоящей жизни! В мире политики, где все норовят друг другу горло перегрызть, на подобное письмо внимания обращают не больше, чем на булавочный укол, а меня оно ошеломило, как удар полицейской дубинкой.

Значит, нам пора прощаться, сказал я. Да.

Но Аня таки вас спасла, сказал Алан. Аня стала на вашу сторону. Он хороший человек, сказала Аня, у него доброе сердце, он хочет помочь угнетенным и притесненным, бессловесным, беззащитным тварям.

07. Поцелуй

В городе Бёрни, штат Тасмания, в номере отеля висит постер: Париж, пятидесятые годы; на улице молодые мужчина и женщина, фотограф Робер Дуано запечатлел в черно-белом их поцелуй. Видимо, молодые люди поддались порыву. Чувства охватили их на полпути: правой рукой женщина не обняла (не успела обнять) мужчину, рука свободна, изгиб локтя обратно пропорционален выпуклости груди.

Их поцелуй – не просто проявление страсти: этим поцелуем возвещает свое присутствие любовь. Зритель постепенно восстанавливает предшествовавшие поцелую события. Молодые люди – студенты. Они вместе провели ночь, свою первую ночь, проснулись в объятиях друг друга. Сейчас они идут на лекции. На тротуаре, в утренней толпе, он вдруг чувствует, что его сердце сейчас разорвется от нежности. И она, она тоже готова подарить ему себя тысячу раз. Вот они и целуются. Ни до прохожих, ни до любопытствующей фотокамеры им дела нет. Отсюда выражение «Париж – город любви». Но такое могло случиться где угодно-и эта ночь любви, и эта нежность через край, и этот поцелуй. Такое могло случиться даже в Бёрни. Такое могло случиться даже в этом вот отеле, и никто, кроме влюбленных, ничего бы не заметил и не запомнил.

Чем же вы займетесь? спросил я. Где будете работать?

Работать? Ну, не знаю. Может, буду пока помогать маме. У нее модельное агентство, начинала как все, а теперь в Северном Квинсленде никто за ней не угонится. Совсем неплохо для девушки с богом забытого Лусона, у которой не было ни связей, ни денег.

Алан, замолчи, сказала я. A Senor'y К. пояснила: Алан перебрал, ему дай волю, он нас обоих в краску вгонит.

Кто выбрал именно этот постер? Хоть я и простая хозяйка гостиницы, я тоже верю в любовь и не обознаюсь, случись мне встретить бога —не так ли следует понимать присутствие постера на стене?

Сердце изнывает именно по любви.

Зато была красота, сказал я. Красота да голова на плечах, наверно, заменили ей и деньги, и связи. Судя по дочке, которую она произвела на свет.

Да, мама у меня красивая. Но куда, в конечном счете, заводит красота?

Она просила, и я внял, сказал Алан. Хоп – вот у нас и кот из мешка высунулся. Я внял ее мольбам и отказался от плана. Да, Хуан, откровенничать так уж откровенничать – это я, я тот безымянный мерзавец, который чуть было вас не обобрал. Но ведь не обобрал же. Благодаря моей девушке, присутствующей здесь. Благодаря моей обожаемой девушке с самой сладкой в мире киской.

08. Об эротической жизни

За год до самоубийства мой друг Дьюла говорил со мной об эросе, как он понимал его на склоне лет.

В юности, проведенной в Венгрии, Дьюла был настоящим распутником. Однако с возрастом, хотя он и остался столь же восприимчив к женской красоте, потребность крутить романы с женщинами во плоти отошла на задний план. Со стороны казалось, что Дьюла превратился в целомудреннейшего из мужчин.

Такое внешнее целомудрие, говорил Дьюла, стало возможным потому, что он освоил искусство ведения любовной интриги – ведения через все стадии, от увлечения до достижения цели – исключительно в собственном воображении. Как он это делал? Обязательным первым шагом было уловить так называемого «двойника» возлюбленной, уловить и сделать своей собственностью. Над этим двойником он мог затем работать, вдыхать в него жизнь, пока не будет достигнута стадия, на которой Дьюла, по-прежнему в царстве своего воображения, сможет начать заниматься со своим суккубом любовью, в конце концов доведя суккуб до крайней степени восторга; и вся эта история страсти будет разворачиваться без ведома оригинала из плоти и крови. (Однако этот же самый Дьюла заявлял, что нет такой женщины, которая не заметила бы страстного взгляда, на нее брошенного – даже в переполненном помещении, даже если ей не удается определить, от кого взгляд исходит.)

Секунду мы – мы оба – размышляли о том, куда заводит красота.

Что ж, сказал я, если вам понадобится работа редактора, сообщите.

К. молчал. Я молчала. Алан налил себе еще вина.

«У нас в Бейтменс-бей на пляжах и в торговых центрах запрещены видеокамеры, – сказал Дьюла (в Бейтменс-бей он провел последние годы жизни). – Вроде бы с целью защитить детей от агрессивного внимания педофилов. Интересно, каким будет следующий шаг властей? Они что, станут ослеплять всякого, кто достиг определенного возраста? Или заставят нас ходить с завязанными глазами?»

Сам Дьюла детьми в эротическом смысле едва ли интересовался; хотя мой друг коллекционировал их изображения (как профессиональный фотограф), порнографом он не был. Дьюла жил в Австралии с 1957 года и всё это время не мог полностью расслабиться. В Австралии для его пристрастий общество слишком пуританское.

«Знай они, что у меня в голове происходит, – говаривал Дьюла, – они бы меня распяли. – И, подумав, добавлял: – В прямом смысле».

Я спросил Дьюлу, каковы описанные им воображаемые совокупления, дают ли они ему нечто, хоть сколько-нибудь приближающееся к удовлетворению от реального полового акта. И, кстати, продолжал я, не казалось ли тебе, Дьюла, что желание обладать женщиной в уединении собственных мыслей может быть выражением не любви, а мести – мести молодым и красивым за презрение к безобразному старику вроде тебя (мы были друзьями, мы могли разговаривать в таком духе).

Так вот, значит, кем я работала – редактором, сказала она. Буду знать. Я-то думала, я простая бессловесная машинистка.

Отнюдь, сказал я, отнюдь не бессловесная.

Но теперь всё кончено, сказал Алан. Страница перевернута. Итак, Хуан, за какую вы там тему собрались взяться?

Еще не решил.

Он рассмеялся. «Что, по-твоему, значит быть распутником?» – спросил он («распутник» было одним из его любимых английских слов, ему нравилось катать его на языке – рас-пут-ник). «Слово «распутник» происходит от слова «пустота», которую мужчина заполняет, как Бог – и создает женщину. Распутников ненавидят лишь мужчины, из ревности. Женщина распутника ценит. Женщина и распутник принадлежат друг другу по определению».

«Как рыба и крючок», – сказал я.

«Нуда, как рыба и крючок, – подтвердил Дьюла. – Бог создал нас друг для друга».

Я попросил Дьюлу подробнее рассказать о своем методе.

Всё зависит, отвечал Дьюла, от способности ухватить – в основе которой самое пристальное, самое тщательное наблюдение – ухватить тот самый единственный в своем роде, бессознательный жест, слишком незначительный или слишком быстрый для среднестатистического глаза, жест, посредством которого женщина себя выдает – выдает свою эротическую сущность, иными словами, душу. Это может быть, например, манера изгибать запястье, чтобы взглянуть на часы, или наклоняться, чтобы потуже затянуть ремешок сандалии. Как только ты уловил этот жест, характерный только для конкретной женщины, эротическое воображение может не спеша над ним работать, пока не откроются все до единой тайны, в том числе – как эта женщина трепещет в объятиях любовника, как она получает оргазм. Один предательский жест – и ей «не уйти от судьбы».

Кстати, сказала она, вы ведь не использовали меня в своей книге, без моего ведома? Очень было бы неприятно узнать, что я в книге с самого начала, а вы на эту тему помалкиваете.

Ах да, припоминаю – вы планировали перегруппировку. И вам больше некуда употребить мою девушку – пока некуда. Знаете, Хуан, я первый раз встречаю мужчину, который меня усиленно убеждает, будто ему некуда употребить Аню. Обычно у мужчин полно идей относительно употребления Ани, идей по большей части не могущих быть упомянутыми в приличном обществе. Успокойтесь – вы сказали, что вам некуда ее употребить, и я вам верю.

Дьюла описал свой метод с большой прямотой, но, как мне показалось, не без задней мысли дать мне пример для подражания. Он был невысокого мнения о моей наблюдательности, касалось ли дело женщин, характерных для них жестов или чего другого. По мнению Дьюлы, мне, рожденному на диком континенте, недоставало того, что в европейцах заложено от природы, а именно греческого, то есть платоновского, мировосприятия.

«Ты так и не ответил на мой первый вопрос, – сказал я. – Тебе эти твои донжуанские мастурбации настоящее удовлетворение приносят, или нет? Разве в самой глубине души ты не предпочел бы настоящий секс?»

Дьюла резко выпрямился. «Я никогда не употребляю слово «мастурбация», – сказал он. – Мастурбация – для детей. Мастурбация – для начинающих, которые только пробуют свой инструмент. А насчет настоящего секса… Ты же, как-никак, Фрейда читал – тебе ли столь безответственно употреблять это слово? Я говорю об идеальной любви, о любви поэтической, только на чувственном уровне. Если ты не хочешь этого понять, я тебе помочь не смогу».

Вы имеете в виду мои суждения? Что же, по-вашему, я мог пожелать высказать о вас?

Не обо мне конкретно, а вообще о филиппинских машинисточках, воображающих, будто они всё знают.

Аня говорит, вы человек воспитанный. Несомненно, галантный,но не более того. Никаких непристойных нашептываний. Никакой воли рукам. Прямо настоящий старомодный джентльмен. Одобряю. Хорошо бы побольше мужчин на вас походило. Я-то сам далеко не галантный.Вы, наверно, заметили. Я не джентльмен, ни с какого боку под это определение не подпадаю. Я даже не знаю, кто мои родители, кто меня зачал, кто дал мне жизнь, а разве можно быть джентльменом, когда не знаешь своих родителей?

Дьюла меня недооценил. У меня имелись все причины заинтересоваться феноменом, который он называл идеальной любовью на чувственном уровне, все причины перенять его и начать практиковать самому. Но я не мог. Были реальная любовь и реальный секс, я познал их и помнил их, и они не походили на виртуальное насилие, практикуемое Дьюлой. Качество эмоциональных переживаний может быть схожим, экстаз – не менее бурным, чем утверждал Дьюла – кто я такой, чтобы ставить его слова под сомнение? – и всё же в самом элементарном смысле любовь «в уме» не может быть реальной.

Почему так происходит: мы – мужчины и женщины, но главным образом мужчины – знаем, что оплеухи реальности с каждым годом становятся всё более частыми и ощутимыми – и, тем не менее, продолжаем подставлять щеки? Ответ: потому что боль предпочтительнее пустоты, потому что боль синонимична жизни, а пустота – смерти.

Когда я открыл дверь, Аня была в скверном настроении (нет, она проходить не станет, она только извиниться…), но тучи уже рассеивались. Еще несколько солнечных лучей – и цветочек снова раскроет лепестки.

Разве Аня вам не рассказывала о моем прошлом? Нет? Я воспитывался в приюте для мальчиков, в Квинсленде. Я среди них – единственный, кто преуспел, вышел в люди и сколотил состояние законным путем. Получается, сам всего добился. Известно ли вам, Senor Хуан, сколько я стою? Не столько, сколько вы – я, конечно, говорю гипотетически, откуда мне знать, сколько вы стоите? – но в любом случае немало. Тяну на кругленькую сумму. А известно ли вам, где эта сумма хранится? Нет?