Текст книги "Дневник плохого года"

Автор книги: Джон Максвелл Кутзее

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

11. О проклятиях

В книге о религии древних греков мне попалось эссе некоего Верснела из Лейдена о свинцовых табличках, найденных в античных храмах. Поскольку надписи на этих табличках по большей части взывают к тому или иному богу с мольбой покарать обидчика просителя, Верснел назвал их «таблички с проклятиями».

Мемфис, IV век до нашей эры, «табличка с проклятием» (на греческом), оставленная в храме Осераписа: «О великий Осерапис и вы, боги, вместе с Осераписом сидящие на престоле, к вам обращаю я молитву, я, Артемисия… молитву против отца моей дочери, укравшего ее смертные дары (?) и ее гроб… Да откликнется, благодаря Осерапису и богам, сидящим с ним на престоле, ему неправедное деяние, совершенное по отношению ко мне и моим детям. Да не будет он похоронен своими детьми и да не сможет сам похоронить своих родителей. И покуда мое проклятие лежит здесь, да будет он страдать жестоко, на земле или на море…» [9]9
  Верснел X. С., По ту сторону проклятия: Воззвание к справедливости в молитвах о правосудии, в Magika Hiera: Магия и религия древних греков, изд. Кристофер А. Фараоне и Диркбинк(Нью-Йорк: Oxford University Press, 1991) с. 68—9.


[Закрыть]

Я спрашиваю Аню об Алане, о роде его занятий. Алан – консультант по инвестициям, говорит она. Независимый? уточняю я. Он член делового партнерства, отвечает Аня, но он довольно независимый, все члены довольно независимые, такой у них вид партнерства. Не даст ли Алан мне совет относительно моих капиталовложений? осведомляюсь я.

Обычно люди держат фотографию супруга в спальне, супруг непременно в расцвете юности. Иногда это свадебная фотография, на ней счастливые новобрачные. Постепенно, одна за другой, прибавляются фотографии детей. Но у него в спальне ничего подобного нет. На стене в рамке висит свиток на иностранном языке (может, на латыни?), его имя выведено тиснеными буквами со всякими завитушками, в углу большая красная восковая печать. Это что – его верительная грамота? Диплом? Лицензия, разрешающая практиковать? Не знала, что для писательской практики нужна лицензия. Я думала, люди пишут, просто если у них есть способности.

Миссис Сандерс говорила, он из Колумбии, но оказалось, она ошиблась, он вообще не из Южной Америки.

В современном мире, во всех его уголках, наверняка живут люди, которые, не желая согласиться с тем, что во вселенной нет справедливости, взывают к своим богам с мольбами о помощи против Америки – Америки, провозгласившей себя вне досягаемости международного права. Даже если ни сегодня, ни завтра боги не откликнутся, говорят себе просители, может быть, они раскачаются через одно – два поколения. Мольбы этих людей приобретают, таким образом, силу проклятий: да не поблекнет память о беззакониях, учиненных над нами, да падет наказание на виновного через будущие поколения.

Таков подтекст произведений Уильяма Фолкнера: захват индейских земель или изнасилование рабынь возвращается в непредсказуемых формах, спустя несколько поколений, чтобы преследовать притеснителя. Оглядываясь, унаследовавший проклятие сокрушенно качает головой. Мы думали, они

Она колеблется. Я спрошу, говорит она; хотя вообще – то Алан не любит работать с друзьями. Так я и не друг, говорю я, а просто человек, который живет в первом этаже; впрочем, не трудитесь спрашивать, я просто полюбопытствовал. А давно Алан состоит в этом партнерстве?

Семь лет. Алан – один из партнеров-основателей.

Когда я согласилась на эту работу, я не давала обязательств выносить бутылки, прибираться в ванной и травить тараканов. Но нельзя же, чтобы человек жил в такой грязище. Это оскорбление. Оскорбление кому? Гостям. Родителям, которые произвели его на свет. Приличиям.

Алану интересно, сколько у него денег. Я говорю: Как я узнаю, он со мной финансы не обсуждает. В комод к нему загляни, советует Алан. В кухонных шкафах посмотри. Поищи обувную коробку: там они наверняка и лежат, типы вроде него всегда держат деньги в обувных коробках. И веревочкой перевязывают? говорю я. Веревочкой или резиночкой, отвечает Алан. Алан не понимает, когда я его подкалываю, а когда нет. Вот олух. Я говорю: И что мне делать, когда найду обувную коробку? А Алан: Возьми деньги, а коробку положи на место. Я говорю: А потом? Потом, когда он позвонит в полицию? ОК, говорит Алан, подожди, пока его свезут в морг, потом возьми деньги, вместе с коробкой, прежде чем налетят стервятники. Я спрашиваю: Какие еще бессильны, – говорит он, – потому и сделали то, что сделали; теперь мы видим: они далеко не бессильны.

«Трагическая вина, – пишет Жан-Пьер Вернан, – принимает форму постоянных столкновений между древней религиозной концепцией преступления как осквернения, приложимого к целой расе и неумолимо передающегося от одного поколения кдругому… и новой концепцией, принятой законодательством, согласно которой виновный определяется как частный индивидуум, без чьего-либо принуждения, умышленно совершивший преступление». [10]10
  Жан-Пьер Вернан, Указания на Волю в греческой трагедии, из книги «Миф и трагедия в Древней Греции», Жан – Пьер Вернан и Пьер Видаль-Наке, пер. на англ. Дженет Ллойд (Нью-Йорк: Zone Books, 1990), с. 81.


[Закрыть]

На наших глазах разыгрывается драма правителя, Джорджа У. Буша (окажется ли, что Буш всё время был пешкой в чужих руках, в данном случае к делу не относится), который в своей спеси отрицает силу проклятия, направленного на него самого, и силу проклятий в целом; который идет дальше, заявляя, что не может совершить преступление, поскольку является одним из тех, кто пишет законы, дающие определения преступлениям.

А вы с Аланом давно женаты?

Мы не женаты. По-моему, я вам говорила. Мы этому особого значения не придаем. В смысле, нам всё равно, считают нас мужем и женой или не считают; абсолютно всё равно.

стервятники? Родственники, объясняет Алан.

Алан неправ, но я всё равно, просто чтобы знать наверняка, проверила шкафы, и в ванной, и в кухне, да еще комод в спальне. В одинокой обувной коробке оказался только набор для ухода за обувью: плешивые щетки и банка крема, засохшего лет сто назад.

У него должен быть сейф, не отстает Алан. Поищи за картинами на стенах. Я говорю: А может, он хранит деньги в банке, как все нормальные люди. Он ненормальный, говорит Алан. Конечно, говорю я, он не нормальный, не сверхъестественно нормальный, но до какой степени нормальным нужно быть, чтобы хранить деньги в банке? И вообще, с чего ты взял, будто имеешь право красть у него деньги? А Алан: Речь не о воровстве, какое воровство, раз он мертв. В любом случае, если мы не возьмем деньги, желающие найдутся. Я говорю: Так, значит, брать у мертвого – не воровство? Это что-то новенькое. А Алан: Не утомляй, ты понимаешь, что я имею в виду.

Буш-младший и его прислужники гневят богов своими злодеяниями, пытками и попранием прав человеческих, но паче всего – исполненным гордыни заявлением о том, что Буш – выше закона; одно только бесстыдство этого заявления гарантирует кару богов потомкам дома его.

Случай не уникальный даже для нашего времени. Молодые немцы протестуют: На наших руках нет крови, так почему на нас смотрят как на расистов и убийц?Ответ: Потому что вы имеете несчастье быть внуками своих дедов; потому что на вас лежит печать проклятия.

Значит, вы не собираетесь заводить детей?

Наоборот, я совершенно не понимаю, что Алан имеет в виду. Дались ему Senor'овы деньги. Можно подумать, у него своих мало. Но Алана в этом положении дел что-то раздражает, вот как если представить, будто старик – испанский галеон, набитый сокровищами из колоний и тонущий в океане, и всё добро пропадет навсегда, если он, Алан, не нырнет и не спасет его.

Алан поискал его в интернете. Вот как я узнала, что он не из Колумбии, а значит, вовсе не Senor. Родился в Южной Африке в 1934 году, написано в статье. Романист и критик. Потом длинный список званий и дат. О жене ни слова. Я сказала, Белла Сандерс клянется, что он из Южной Америки. Ты точно нашел того, кого надо? Алан кликнул фотографию. Разве это не он?

Проклятие рождается в тот момент, когда человек, облеченный властью, вдруг говорит себе в раздумье: Люди утверждают, что, если я совершу это деяние, я и мой род будем прокляты – так пойду ли я дальше? Исам себе отвечает: Ха! Нет никаких богов, а значит, и проклятий тоже нет.

Нечестивец навлекает проклятие на своих потомков; в ответ потомки проклинают его имя.

Нет. Алан не хочет детей.

Это правда оказался он, хотя сфотографировали его, наверно, давным-давно, когда он был вполне себе, не то что сейчас – кожа да кости.

Могу я сделать замечание? сказала я вчера, когда принесла ему распечатку. Вы, при всем при том, очень хорошо знаете английский, но говорить «радио-ток-шоу» не принято, получается бессмыслица, мы говорим «радиошоу».

Вы сказали «при всем при том»? спросил он. При всем при чем?

При том, что вы не впитали английский с молоком матери.

Язык, впитанный с молоком матери, повторил он. Что это за язык такой?

Это язык, который вы выучили, сидя у матери на коленях, сказала я.

Это мне известно, сказал он. Меня смущает выбранная вами метафора. Неужели я должен был учить язык, сидя на женских коленях? Неужели я должен был высасывать его из женской груди?

12. О педофилии

Нынешняя истерия по поводу действий сексуального характера с детьми – и не только действий как таковых, но и их художественных изображений в виде так называемой детской порнографии – создает странную иллогичность. Когда тридцать лет назад Стэнли Кубрик экранизировал «Лолиту», он обошел табу – в те дни сравнительно мягкое, – задействовав актрису, о которой было хорошо известно, что она не ребенок, и которую можно было выдать за ребенка не иначе как с трудом. Однако при нынешних настроениях эта уловка не сработала бы: тот факт (факт фиктивный – в этом-то и суть), что вымышленный персонаж является ребенком, перевесил бы тот факт, что образ на экране не является детским. Когда под вопросом секс с несовершеннолетними, закон, за плечом которого маячит общественное мнение, просто не в настроении учитывать столь тонкие различия.

Существует невинный, чисто дружески и даже обыденный способ поднять вопрос о детях. В тот момент, когда я произношу первое слово, слово «Значит», любопытство мое носит в высшей степени невинный характер.

Но между «Значит» и вторым словом, «вы», дьявол устраивает мне засаду, подсовывает картинку: душная летняя ночь, Аня извивается в объятиях рыжего Алана с конопатыми плечами, Алан проникает в ее лоно, восторженно принимающее его семя.

Спасибо за науку, сказала я. Уж будьте добры, примите смиренные извинения от столь недостойного существа.

Он бросил на меня тяжелый взгляд. И спросил: Где я написал «радио-ток-шоу»?

Я показала. Он посмотрел пристально, прищурился, зачеркнул слово «ток» и на полях, карандашом, старательно вывел «радиошоу». Вот, сказал он, так лучше?

Намного, сказала я. А у вас не такое уж плохое зрение.

Обычно он ходит в твидовом пиджаке горчичного цвета, какие встречаются в английских фильмах пятидесятых годов. Пиджак пахнет ужасно, как заплесневелая лимонная кожура. Когда он просит меня читать, глядя ему через плечо, я всегда под каким-нибудь предлогом отказываюсь. Надо бы ночью пробраться к нему в квартиру, стащить пиджак и сдать его в химчистку. Или сжечь.

Как же возникли нынешние настроения? Цензоры, озабоченные состоянием нравственности, терпели одно поражение за другим и были вынуждены постоянно защищаться, пока в конце XX века в драку не ввязались феминистки. Однако в вопросах порнографии феминизм, движение прогрессивное в других аспектах, улегся в постель с религиозными консерваторами, и вот тут-то началась путаница. В итоге сегодня, в то время как, с одной стороны, средства массовой информации безнаказанно задают тон, всё настойчивее выпячивая сексуальную сторону жизни, с другой стороны, подвергаются суровой критике аргументы эстетов о том, что искусство рушит табу (искусство преображает субъект, очищая его от грязи), а значит, художник стоит над законом. В нескольких четко очерченных областях табу одержало триумфальную победу: не только определенные изображения, особенно секс с несовершеннолетними, осуждаемый и жестоко наказуемый, но и обсуждения самих основ запрета, принимаются неодобрительно, а то и вовсе пресекаются.

К тому времени, как односложное «вы» произнесено, она понимает, посредством магического перенесения, или, может, просто увидев на моей сетчатке определенный образ, какая картина стоит у меня перед глазами. Если бы в ее стиле было краснеть, она бы покраснела. Но это не в ее стиле. Вы имеете в виду, произносит она холодно, используем ли мы средства контрацепции? И улыбается едва заметной улыбкой, будто манит меня. Да, говорит она, отвечая на собственный вопрос, мы используем средства контрацепции. Определенного рода.

Я спросила: Сколько из того, что я печатаю, попадет в книгу?

То, что вы печатаете, ответил он, является циклом суждений, суждений, которые возникают каждый день, а значит, считается альманахом. Альманах – не роман, в нем нет начала, середины и конца. Я не знаю, какой объем войдет в книгу. Наверно, такой, какой немцы захотят опубликовать.

Почему вы это пишете? Почему бы вам не написать лучше новый роман? Ведь романы же вам удаются?

Роман? Нет. Я уже не такой выносливый. Чтобы написать роман, нужно уподобиться Атласу, держать на плечах целый мир, держать месяцами, а то и годами, пока события сами себя не исчерпают. Для меня сегодняшнего это чересчур.

Атаки радикальных феминисток (руководимых людьми вроде Катарины МакКиннон) на порнографию били сразу по двум фронтам. Во-первых, было заявлено, что изображения взрослых мужчин, занимающихся сексом с детьми (то есть либо с детьми, играющими роли детей, либо с актерами любых возрастов, играющими роли детей), поощряют реальное насилие над реальными детьми. Во-вторых, было заявлено, что принуждение детей – и женщин – к сексуальным действиям перед кинокамерой – это форма сексуальной эксплуатации (утверждается, что женщины участвуют в современной порноиндустрии исключительно по принуждению).

Сами собой напрашиваются некоторые пикантные вопросы гипотетического характера. Следует ли наложить запрет на публикацию (в виде книги) истории, чистой воды вымысла, в которой актриса двадцати лет, достаточно миниатюрная, перед камерой играет роль девочки, занимающейся сексом со взрослым мужчиной? Если нет, откуда тогда требования запретить экранизацию этой же самой истории, каковая экранизация является не более чем переносом из условной (вербальной) системы символов в естественную (фотографическую)?

А теперь дерзните, – говорили ее глаза, – дерзните спросить, средствами контрацепции какого рода мы пользуемся.

Определенного рода, сказал я. Гм… Не стану спрашивать, какого именно. Но позвольте дать вам благожелательный совет: не затягивайте с ребенком.

И всё-таки, сказала я, у нас у всех есть собственные суждения, особенно о политике. Если вы начнете рассказывать историю, люди по крайней мере будут сидеть тихо и слушать вас. С историями всегда так, и с шутками тоже.

А он ответил: Истории сами себя рассказывают, а не мы их. Я знаю, я всю жизнь имел дело с историями. Никогда не понукайте историю. Ждите, пока история начнет говорить сама за себя. Ждите и надейтесь, что она не слепоглухонемая от рождения. Я это умел, когда был моложе. Я умел терпеливо, целыми месяцами, ждать конца. А теперь я устал. Я уже не могу так долго удерживать внимание на одной теме.

А мне, сказала я, мне среди ваших суждений найдется местечко? В ваши планы случайно не входит поделиться с миром суждением о секретаршах?

А как насчет детей, занимающихся сексом не со взрослыми, а с другими детьми? Согласно новой ортодоксальности, порицания заслуживает не сам факт секса между несовершеннолетними (многие из которых ведут активную и даже беспорядочную половую жизнь), не факт секса, настоящего или имитируемого, между несовершеннолетними актерами, но присутствие взрослого наблюдателя либо в самой сцене, либо за камерой кинооператора, либо в темном кинозале. Разрушит ли табу фильм, снятый несовершеннолетними, с использованием несовершеннолетних актеров в сексуальных сценах и демонстрируемый исключительно несовершеннолетним зрителям – вопрос интересный. По-видимому, не разрушит. Тем не менее недавно в одном из американских штатов семнадцатилетний юноша попал в тюрьму за то, что занимался сексом со своей пятнадцатилетней подружкой (обвинение предъявили ее родители).

Такое впечатление, сказала она, что вы имеете в виду собственный опыт. У вас ведь не было своих детей?

Он бросил на меня проницательный взгляд. Потому что если вы вздумаете меня задействовать, помните, вы должны мне гонорар за использование образа.

Что касается секса между преподавателями и студентами, поток осуждения отличается такой мощью, что произнести даже самое тихое слово в защиту этого явления – (абсолютно) то же самое, что бороться с потоком, противопоставив мощи стихии слабые взмахи собственных рук, и чувствовать, как масса воды относит тебя назад. Стоит открыть рот, натыкаешься не на знак цензора, велящий молчать, а на указ об изгнании.

Не было, сказал я. Дети – это дар свыше. Как выяснилось, я этого дара не заслужил. Сочувствую, сказала она.

* * *

Мне казалось, для простой Segretari'и это очень остроумное замечание.

Позже я повторила фразу Алану. Если он тебя использует в книге, ты можешь подать на него в суд, сразу сказал Алан. Алан случая не упустит. Алана не проведешь. Подай на него в суд, а заодно и на его издателей. Подай в суд по факту crimen injuria [11]11
  Crimen injuria (лат.) – незаконное, преднамеренное и тяжкое ущемление достоинства другой личности.


[Закрыть].Дело с душком, пресса такие обожает. Тогда мы сможем со стариком полюбовно договориться.

13. О теле

Мы говорим о собаке с больной лапойили о птице со сломанным крылом.Но ни собака, ни птица не думают о себе в таких выражениях. Собака, пытающаяся сделать шаг, думает просто «Мне больно», птица, пытающаяся взлететь, думает просто «У меня не получается».

С нами, похоже, всё иначе. Тот факт, что существуют такие обычные обороты речи, как «моя нога», «мой глаз», «мой мозг» и даже «мое тело», предполагает с нашей стороны веру в некую нематериальную, возможно, даже вымышленную, сущность, которая по отношению к «частям» тела и даже к целому телу является владельцем, то есть обладает этими «частями» или целым телом. Или же существование таких оборотов речи показывает, что язык не может найти точку опоры, не может сдвинуться с места, пока не расщепит единство познания.

Сегодня мне приснился дурной сон, я потом записал его. Мне снилось, будто я умер и к вратам забвения меня провожает молодая женщина. Что я не стал записывать, так это вопрос, который пришел мне в голову в процессе письма: Неужели это она?

А зачем мне на него в суд подавать?

Открой глаза. Он не имеет права вытворять с тобой, что вздумается. Он не имеет права делать тебя объектом своих грязных фантазий, а потом выгодно продавать эти фантазии. Также он не имеет права брать твои слова и публиковать их без твоего согласия. Это плагиат. Это хуже плагиата. У тебя есть индивидуальность, которая принадлежит тебе одной. С определенной точки зрения твоя индивидуальность – самое ценное твое достояние, и ты имеешь право его защищать. Причем энергично.

Разные части тела катектированы в разной степени. Если с моего тела удалят опухоль и принесут мне ее на хирургическом подносе в качестве «вашей опухоли», я почувствую шок по отношению к объекту, который в определенном смысле мне принадлежал, но которого я лишился, и обрадуюсь избавлению от него; тогда как если мне отрежут руку, я при виде ее, без сомнения, буду остро чувствовать горе.

К остриженным волосам, ногтям и так далее человек ничего не чувствует, поскольку потери такого рода регулярно восполняются.

С зубами дела обстоят более загадочно. Зубы «у меня» во рту – «мои» зубы, часть «меня», однако мои чувства к ним не такие сокровенные, как, скажем, к моим губам. Они не более, но и не менее «мои», чем металлические или фарфоровые протезы у меня во рту, ручная работа стоматологов, имен которых я уже и не помню. Я чувствую, что я – владелец или опекун своих зубов, а не что зубы – часть меня. Если бы у меня вырвали гнилой зуб и продемонстрировали его мне, я бы не слишком горевал, хотя мое тело («я») никогда не сможет вырастить новый зуб.

Эти мысли о теле появляются не как абстракция, а в связи с конкретным

Эта молодая женщина, отказывающаяся называть меня по имени и упорно величающая Senor'oм – пожалуй, вкладывая в это слово намек не только на происхождение, но и на положение, – неужели именно она назначена мне в проводники, в проводники к смерти? Если это так, что за странный, что за

Не глупи, Алан. Он не станет давать мне на печать свои фантазии, если они у него и правда обо мне.

Почему же не станет? Может, для него в этом и есть кайф: заставить женщину читать фантазии о ней же. А что, вполне логично. Этакий извращенный способ получить власть над женщиной, когда трахаться больше не можешь.

человеком, неким безымянным X. В день своей смерти, утром, X почистил зубы, позаботился о них с усердием, которое каждый усваивает еще в детстве. X начал новый день с умывания, но умер еще до заката. Его душа воспарила, оставив тело, уже ни на что не годное, хуже, чем ни на что не годное, поскольку вскоре оно начало бы разлагаться и стало бы угрозой здоровью окружающих. Частью этого мертвого тела был полный комплект зубов, которые X почистил утром, зубов, которые также умерли, в том смысле, что кровь перестала циркулировать через их корни, однако – вот парадокс! – зубы не начали разлагаться, когда тело остыло и бактерии, обитавшие во рту, тоже остыли и погибли.

Если бы X похоронили, части «его» тела, которые жили наиболее напряженно, которые в наибольшей степени являлись «им», сгнили бы, в то время как «его» зубы, которые, как X, вероятно, ощущал, находились на его попечении и были вверены его заботам, но не более того, – зубы сохранялись бы еще очень долго. Но, конечно, X был не похоронен, а кремирован; а люди, строившие печь, его поглотившую, позаботились о достаточном жаре, жаре, способном всё превратить в пепел, даже кости, даже зубы. Даже зубы.

нелепый выбор! С другой стороны, быть может, такова природа смерти – шокировать нас нелепостью всего, с нею связанного, вплоть до мельчайших деталей.

Давай, Алан, продолжай в том же духе! По-твоему, я должна напялить школьную форму и явиться в суд, как эдакое воплощение юной невинности, которую мужские фантазии в краску вгоняют? Мне в марте тридцать стукнет. Я фигурировала в фантазиях очень и очень многих мужчин.