Текст книги "Дневник плохого года"

Автор книги: Джон Максвелл Кутзее

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

19. О вероятности

Хорошо известно высказывание Эйнштейна о том, что Бог не играет в кости. Эйнштейн выразил убеждение (веру? надежду?), что законы вселенной имеют скорее детерминистический, нежели вероятностный характер.

Сегодня замечание Эйнштейна о том, что составляет физический закон, большинству физиков кажется несколько наивным. Тем не менее, позиция Эйнштейна представляет огромную поддержку для тех, кто сомневается в вероятностных утверждениях и их эксплицитной ценности.

подробности, скажу только, что их было трое, а нас двое, и они, наверно, приняли нас за парочку шлюшек, или putas,в то время как сами были сыновья врачей и юристов, все из себя приличные. И они решили: если нас взяли в путешествие по Карибам, значит, мы им должны, и с нами можно делать что угодно. Их, повторяю, было трое. Трое рослых молодых самцов.

Аня, защита экономики – это не бандитизм. Защита экономики может выродиться в бандитизм, но по своему устройству она не бандитизм. Проблема твоего Senor'a К. в том, что он не может мыслить конструктивно. Везде, куда ни посмотрит, он хочет видеть личные мотивы в действии. Он хочет видеть жестокость. Он хочет видеть алчность и эксплуатацию. Для него всё это – назидательная пьеса, борьба добра со злом. А вот чего он не видит или не желает видеть, так это того, что индивидуумы – на самом деле игроки в структуре, которая превосходит личные мотивы, превосходит категории добра и зла. Даже госчиновники в Канберре и на местах, которые действительно могут быть бандитами на личном уровне – это я готов признать – которые, возможно, продают сферы влияния и занимаются спекуляциями ради личного обеспеченного будущего, – даже эти типы работают внутри системы, хотя и не обязательно осознают данный факт.

К примеру, существует утверждение – с подобного рода общими утверждениями мы сталкиваемся каждый день, – будто для тучных людей риск инфаркта выше. Что, строго говоря, означают эти слова? Они означают следующее: если взвесить несколько сотен или тысяч людей одного возраста, затем, используя тот или иной условленный критерий определения лишнего веса, разделить их на две группы, тучных и не тучных («нормальных»), и некоторое время следить за состоянием их здоровья, то обнаружится, что пропорциональная доля тучных людей, к определенному возрастному рубежу получивших инфаркт, больше, чем пропорциональная доля людей «нормальных», также получивших инфаркт. И даже если эта доля для отдельной наблюдаемой группы фактически не окажетсябольше, если повторить исследование многократно, в разных местах, с разными людьми и в разные периоды времени, доля всё – таки окажетсябольше; и даже

В тот день мы так и не вернулись в порт. На второй день плавания моя подруга не выдержала и попыталась броситься в море, и тогда они испугались, причалили у рыбацкой деревушки и высадили нас. Ну вот, одно маленькое приключение кончилось, думали они, пойдем поищем новое.

Внутри рынка, говорю я.

Хорошо, пусть будет внутри рынка. Что, как сказал Ницше, вне категорий добра и зла. Побуждения, добрые или злые, остаются всего-навсего побуждениями, векторами уравновешенной матрицы. А вот твой Senor этого не видит. Он из другого мира, из другой эпохи. Он далек

от современности. Феномен нынешних Соединенных Штатов ему недоступен. В Штатах он видит одну только битву добра со злом, причем зло олицетворяет ось Буш – Чейни – Рамсфельд, а добро – террористы и их дружки, культурные релятивисты.

Я спросила: А как быть с Австралией? Что ему недоступно в нынешней Австралии?

если доля пока не больше,нужно упорно и достаточно часто повторять исследование, и доля в конце концов увеличится.

Если спросить исследователя, откуда у него уверенность в том, что цифры в конце концов сойдутся и таким образом причинно-следственная связь между избыточным весом и инфарктом будет доказана, ваш вопрос перефразируют, ответ же облекут в следующую форму: «Я уверен на девяносто пять процентов» или «Я уверена на девяносто восемь процентов». Что значит быть уверенным на девяносто пять процентов, спросите вы. «Это значит, я окажусь прав как минимум в девятнадцати случаях из двадцати; или, если не в девятнадцати из двадцати, то в девятнадцати тысячах из двадцати тысяч», – ответит исследователь. А который по счету данный случай, спросите вы – девятнадцатый или двадцатый, девятнадцатитысячный или двадцатитысячный?

Только они ошибались. Для них ничего не кончилось. Мыс подругой вернулись в Канкун и пошли в полицию. Мы же знали их имена, фамилии и особые приметы. Полиция выпустила ордер, и эту троицу арестовали в следующем же порту, яхту конфисковали, история оказалась на первых полосах в самом Коннектикуте, или откуда они там были родом – в общем, мальчики попали.

Австралийской политики он просто не понимает. Он ищет крупные разногласия, а не найдя, выносит приговор нам, австралийцам: мы и узколобые, и ограниченные, и бессердечные (взять хотя бы дело бедняги Дэвида Хикса), а что касается нашей политики, она

бессодержательная, заключается в личном пиаре и словесных перепалках. Конечно, в Австралии нет крупных разногласий. Их нет ни в одном современном государстве – они давно изжиты. А чем, по-твоему, современность отличается от недавнего прошлого? Приоритетные вопросы, вопросы, имевшие значение, давно решены. В глубине души это даже политики знают. Политика больше не на сцене, не там, где идет основное действие. На сцене – экономика, а политика – так, для мебели. И этот твой должен бы радоваться, а не ворчать и не критиковать. Если ему хочется прежней политики, с государственными переворотами, заказными убийствами, без каких-либо гарантий, когда люди вынуждены хранить деньги под подушкой, пусть возвращается в свою Африку. Африка для него в самый раз будет.

Который из случаев данный? Который относится ко мне? Что для менязначит ваше заявление о переедании и его последствиях? Предполагается, что я извлеку следующий урок: разя хочу избежать инфаркта, значит,я должен соблюдать умеренность в пище. Но уверили ли меня в том, что, еслия буду соблюдать умеренность в пище, со мной точноне случится инфаркта? Нет. Бог играет в кости. Вероятностные заявления на то и вероятностные, что их нельзя опровергнуть посредством примера. Их можно подтвердить либо опровергнуть лишь с известной долей вероятности, посредством других статистических исследований, проводимых на других многочисленных предметах исследований; опровержение же может появиться исключительно в следующей форме: «Утверждение, что люди с избыточным весом больше подвержены инфарктам, нельзя подкрепить вероятностями, значит, в этом смысле оно, скорее всего, не является обоснованным».

Как в реальной жизни люди реагируют на заявление о том, что переедание чревато для них «повышенным риском инфаркта»? Вот один из ответов: «Зачем и жить, если нельзя получать удовольствие от еды?», и означает он следующее: при

Почему я вам всё это рассказываю? Потому что, когда мы пришли в полицию, местный jefe,дежурный офицер, очень милый, очень чуткий человек, сказал нам: А вы точно хотите это сделать (в смысле, вы точно хотите огласки), ведь вы же знаете, позор, infamia– он что жвачка – раз уж коснулся, обязательно прилипнет.

Алану сорок два. Мне двадцать девять. Вечер пятницы. Можно бы пойти куда-нибудь поразвлечься. А мы чем занимаемся? Мы сидим дома, пьем пиво, смотрим на корабли, теснящиеся на осколке Дарлинг-Харбор – из – за небоскребов виден только осколок – и обсуждаем старика с первого этажа, социалист он или анархист. Точнее, мы сидим дома, и Алан объясняет мне, что к чему со стариком с первого этажа. Я не осуждаю Алана, но мы же совсем никуда не ходим. Алан не любит моих друзей, тех, с которыми я дружила, когда еще не была с ним, а у него самого друзей нет, только коллеги по бизнесу, и он говорит, что они ему за рабочую неделю надоедают. Вот мы и торчим дома, как две старые одинокие вороны на суку.

Я говорю: А тебе не кажется, что мы слишком много времени тратим на Senor'a К.?

Еще как кажется, говорит Алан. О чем предлагаешь побеседовать?

подсчете преимуществ и ущерба жизнь короткая, но изобильная предпочтительнее жизни скудной, хотя и длинной. Еще один ответ: «Мой дедушка был толстый и дожил до девяноста лет», означающий: «Вы утверждаете, что закон для всех один, а я уже опроверг его своим примером». Мой собственный ответ: «Мне непонятно выражение «повышенный риск инфаркта». Будьте любезны, объясните простыми словами, безо всяких абстрактных терминов вроде «риск» и «вероятность»». (Сделать это невозможно.)

Вероятностные утверждения сами по себе значат мало. То, что заявлено в вероятностных терминах, можно объяснить только вероятностными терминами. Если выдумаете не в вероятностных терминах, прогнозы, появляющиеся из мира вероятностей, кажутся бессмысленными. Не абсурден ли Сфинкс, предсказывающий, что Эдип, вероятно, убьет своего отца и женится на своей матери? Или Иисус, говорящий: «Наверно, я приду снова»?

И знаете, что я ответила? Я ответила: Мы, capitano,живем в двадцатом веке (тогда двадцатый век еще не кончился). В двадцатом веке, если мужчина насилует женщину, это для него позор, а не для нее.

Я говорю: Да не хочу я беседовать. Я хочу чем-нибудь заняться.

Можем в кино сходить, говорит Алан. Если, конечно, там что-нибудь стоящее. Ты как?

Я говорю: Пойдем, если хочешь. А сама думаю: Неужели нельзя чем-нибудь другим заняться, для разнообразия?

У Senor'a К. имеются суждения о Боге, вселенной и вообще обо всем. Он их записывает на диктофон (бу-бу – бу), я их послушно печатаю (туки-туки-тук), а где-то в конце цепочки немцы купят его книгу и углубятся в нее (ja ja).А Алан? Алан целыми днями сидит, сгорбившись, за компьютером, потом приходит домой и высказывает мне свои суждения о процентных ставках и последних действиях «Маквари Бэнк», которые я послушно выслушиваю. А я? А мои суждения кто выслушивает?

Что я тщусь принять в расчет, когда пишу подобные вещи? Что вероятностные законы квантовой физики предлагают нам более эффективный способ постижения вселенной, чем старые детерминистические законы, эффективный потому, что субстанция вселенной в некотором смысле неопределима и, следовательно, законы по своей природе пребывают в большей гармонии с реальностью? Что типичный для предсказателей способ размышлять об отношениях между настоящим и будущим обусловлен архаичным чувством времени?

Какой была бы жизнь, если бы нужно было вычеркивать каждое правило, формулируемое исключительно в вероятностных терминах? «Если вы поставите на такую-то лошадь, то, вероятно, потеряете деньги». «Если вы будете ехать на скорости выше предельно допустимой, вас, вероятно, задержит полиция». «Если вы попытаетесь поухаживать за этой женщиной, она, вероятно, даст вам от ворот поворот». В разговорной речи игнорирование вероятностей называется риском. И кто скажет, что жизнь, полная риска, (вероятно?) не лучше жизни, прожитой в соответствии с правилами?

Позор прилипает к мужчине, а не к женщине. По крайней мере, так обстоят дела там, откуда я родом. И мы с подругой подписали бумаги и вышли на улицу. И? спросил я.

Меня не только это гложет. Алан говорит, что Senor К. говорит, что австралийцы стали бессердечными, и доказательство – их безразличие к положению Дэвида Хикса. Так вот, Senor К. первый раз упомянул Дэвида Хикса в отрывке, который я только вчера напечатала и с Аланом не обсуждала (просто не успела). Откуда же Алан узнал про Дэвида Хикса? Он что, шарит в моих файлах? А если да, то зачем?

20. О налетах

Поколение белых южноафриканцев, предшествовавшее моему, то есть поколение моих родителей, было свидетелем знаменательного момента в истории, когда люди из старой, родоплеменной Африки начали en masse [22]22
  Зд.: в массовом порядке (фр.).


[Закрыть]мигрировать в большие и малые города в поисках работы, там оседать и там рожать детей. В истолковании этого эпохального момента поколение моих родителей допустило пагубную ошибку. Не подумав, это поколение решило, что африканским детям, рожденным в городах, придется в ка – ком-то смысле нести в себе память о миграции, внутренне осознавать себя промежуточным поколением, связующим звеном между старой и новой Африкой и воспринимать городскую среду как нечто свежее, непривычное, удивительное – как великий дар Африке от Европы.

Однако в жизни всё иначе. Мир, в котором мы рождаемся – в котором рождается каждый из нас, – нашмир. Поезда, автомобили, многоэтажные здания (полвека назад), мобильные телефоны, дешевая одежда, фастфуд (обычные для нынешнего поколения) – составляют мир как он есть, и мир не вызывает сомнений и уж точно не является даром чужаков, которым следует восхищаться и за который следует преисполняться благодарности. Ребенок,

И ничего. Конец истории. Остальное вас не касается. Когда вы говорите, что сгибаетесь под тяжестью позора, я думаю о девушках из прежних времен, о девушках, которые имели несчастье быть изнасилованными. Им приходилось всю оставшуюся жизнь носить черное – да, носить черное, сидеть только в углу, носа не показывать на вечеринки и даже не надеяться на замужество.

А как тебе высказывания Senor'a К. о науке, спросила я Алана – о числах, об Эйнштейне и обо всем таком?

Алан – не ученый, у него степень по бизнесу, но он стал докой в математическом моделировании, даже семинары по нему вел. Он много читает и чего только не знает.

появившийся на свет в городе, никакого знака бушей не несет. Ему не нужно подвергаться «болезненному переходу к современности» – такого перехода просто не существует. Мои родители снисходительно смотрели на черных детей, хотя эти дети были современнее их самих, в юности переехавших в города с ферм, из сельской глуши, да так и не избавившихся от образа мыслей, привитого деревенским воспитанием.

Их ошибку повторил и я. В годы, когда моим домом был Кейптаун, я думал о нем как о «моем» городе не только потому, что там родился, но прежде всего потому, что знал его историю достаточно глубоко, чтобы читать прошлое сквозь написанное поверх него настоящее. Однако для компаний чернокожих парней, в поисках занятия слоняющихся сегодня по улицам Кейптауна, это – «их» город, а я – чужак. Пока не поселишь историю в своем сознании, она не оживет; свободного человека невозможно заставить взвалить на себя такое бремя.

Люди качают головами, видя, как нечто, названное ими волной преступности, захлестывает новую Южную Африку. «Куда страна катится», – говорят они. Однако волна – какая угодно, только не новая. Высадившись на этой земле триста лет назад, поселенцы из северо-восточной Европы стали практиковать те же самые налеты (с захватом скота и женщин), которые характеризовали отношения между группами или племенами, уже обитавшими в Южной Африке. Налет в Южной Африке времен раннего колониализма имеет особый умозрительный статус.

Вы всё неправильно понимаете, Мистер Приверженец Старых Взглядов. Неправильный анализ, как сказал бы Алан. Оскорбление, изнасилование, пытка – неважно, о чем речь, новый подход состоит в следующем: раз это не ваша вина,

Тут что ни слово, то бред, говорит Алан. Математический мистицизм – вот как я это называю. Математика – не какое-нибудь тайное знание о природе числа один по сравнению с природой числа два. Природа тут и рядом не лежала – ничья природа. Математика – это деятельность, направленная на достижение цели, вроде

Поскольку не существовало нормативно-правовой базы, регулирующей отношения между группами, налет нельзя было назвать нарушением закона. В то же время и войной налет в полной мере не считался. Скорее, он походил на спортивные или культурные мероприятия с весьма серьезным подтекстом – нечто вроде ежегодных состязаний (сублимации боя), которые проводились или разыгрывались в прошлом между европейскими городами-соседями; в таких состязаниях юноши – жители одного города – пытались силой завладеть неким талисманом, охраняемым и защищаемым юношами из другого города. (Состязания эти позднее трансформировались в игры с мячом.)

Тысячи людей, в особенности молодых, из черных районов Южной Африки, каждое утро первым делом совершают налеты – по одиночке или группами – на белые районы. Для них проверить, что они сумеют захватить и утащить к себе в дома, – предпочтительно без борьбы, предпочтительно без вмешательства профессиональных защитников собственности, то есть полиции, – это бизнес, род занятий, вид отдыха, развлечение.

Для губернаторов колонии налеты были как бельмо на глазу, ведь цикл вооруженных стычек по принципу «зуб за зуб» мог перерасти в настоящую войну. Явление, названное апартеидом, явилось новомодным ответом прикладной социологии на действия, в подавлении которых несколько поколений вооруженных фермеров потерпели фиаско. После двадцатых годов XX века, когда крупные города Южной Африки начали принимать современный мультиэтнический вид, перед потомками этих фермеров, рожденными и выросшими в

раз вы не несете ответственности, бесчестье к вам не прилипнет. Получается, вы только зря себя накручивали – расстраиваться-то не из-за чего.

бега. У бега ведь нет природы. Бег – это твои действия, когда хочешь быстро добраться из пункта А в пункт Б. Математика – это твои действия, когда хочешь добраться из пункта В в пункт О, от вопроса к ответу, причем быстро и точно по назначению.

городах, открылись два способа реагирования на налеты из черных кварталов. Первый – ответный: расценивать налет как преступление и для преследования и наказания налетчиков задействовать полицию. Второй – упреждающий: установить границы между черными и белыми кварталами, патрулировать эти границы, всякое несанкционированное вторжение черных в белый квартал считать преступлением.

Противодействие за три столетия себя не оправдало. В 1948 году белые проголосовали за упреждающий курс; дальнейшее известно. Установление границ препятствовало продвижению черных по общественной лестнице и искусственно удерживало белых на верхних ступенях этой лестницы, сгущало классовый и расовый антагонизм; в то время как аппарат, созданный для патрулирования пресловутых границ, разросся в дорогостоящую бюрократическую систему, которая запустила щупальца во многие сферы государства апартеида.

Вот так. Она высказалась, изложила свою точку зрения. Теперь моя реплика.

Я жду, но Алан молчит.

Я говорю: А как же вероятность? Что ты думаешь о его рассуждениях относительно вероятности – прав он, когда называет вероятность сплошным надувательством?

21. Об извинении

В новой книге под названием «Смысл и абсурд в истории Австралии» Джон Херст возвращается к вопросу о том, должны ли белые австралийцы извиниться перед аборигенами за покорение и присвоение их земель. Значит ли извинение без реституции хоть что-нибудь, скептически спрашивает Херст, не «абсурдно» ли оно по сути.

Извинения – больной вопрос не только для потомков австралийских поселенцев, но и для потомков поселенцев южноафриканских. В Южной Африке ситуация в некотором смысле лучше, чем в Австралии: передача годных для сельскохозяйственной деятельности земель от белых к черным, пусть и принудительная, осуществима практически, чего не скажешь об Австралии. Владение земельными угодьями, измеряемыми в гектарах, угодьями, где можно выращивать хлеб и разводить скот, имеет огромную ценность как символ, даже когда вклад мелких фермерских хозяйств в национальную экономику снижается. Таким образом, каждый участок земли, переданный из белых рук в черные, похоже, является вехой на пути реституционной справедливости; в конце этого пути – восстановление прежнего статус-кво.

В Австралии, где, по сравнению с Южной Африкой, давление снизу слабое и нерегулярное, ничего столь же впечатляющего ожидать не приходится.

Я сказал: Нет человека, который был бы как остров, сам по себе [23]23
  «Нет человека, который был бы как остров, сам по себе…» (англ.: «No man is an island…») – цитата из «Медитации XVII» Джона Донна.


[Закрыть]. В ее глазах отразилось недоумение. Я пояснил: Все мы – части целого. Ничего не изменилось, госпожа Аня.

Тем более бред, говорит Алан. Бред невежды. Он на целое столетие от жизни отстал. Мы живем в вероятностной вселенной, в квантовой вселенной. Это доказал Шрёдингер. Это доказал Гейзенберг. Эйнштейн возражал, но был неправ. В итоге ему пришлось признать, что он был неправ.

Все некоренные австралийцы, за исключением незначительного меньшинства, надеются, что вопрос самоликвидируется, как это случилось в Соединенных Штатах с вопросом о праве коренных народов на землю – он тоже был снят и попросту исчез.

В сегодняшней газете мне попалось объявление одного американского юриста, эксперта по юридической ответственности. Этот юрист за 650 долларов в час берется натаскивать австралийские компании в принесении извинений без признания собственной ответственности. Официальное извинение, когда-то имевшее высочайшее значение, обесценивается по мере того, как бизнесмены и политики усваивают, что в нынешней атмосфере – которую они называют «культурой» – имеются способы достижения нравственных высот без риска понести материальные потери.

Разумеется, этот процесс связан с феминизацией или сентиментализацией образа жизни, каковая феминизация (сентиментализация) началась тридцать лет назад. Мужчина, слишком суровый, чтобы плакать, или слишком несгибаемый, чтобы извиняться – а точнее, неспособный (убедительно) пустить слезу на публике или (не менее убедительно) изобразить искреннее раскаяние, – превратился в этакого динозавра, в фигуру комическую, то есть перестал соответствовать современным стандартам.

Бесчестье несмываемо и незабываемо.

Алан смотрит на меня проницательно – ему вообще удаются проницательные взгляды, а этот просто сверхпроницательный. Я здесь босс, и только попробуй об этом забыть.Аня, ты на чьей стороне? говорит Алан. Аней он меня называет, только когда злится.

Я говорю: На твоей, Алан, на твоей. Я всегда на твоей стороне. Я просто хочу услышать аргументацию.

Сначала Адам Смит поставил на службу выгоде рассудок; сейчас на службу выгоде ставят еще и сентиментальность. В результате этого последнего действия от понятия «искренность» остается только оболочка. В нынешней «культуре» очень немногие заботятся о разграничении – впрочем, немногие и способны разграничить – искренность и имитацию искренности, точно так же как очень немногие различают истинную веру в Бога и соблюдение религиозных обрядов. В ответ на вопрос: «Истинна ли эта вера?» или «Настоящая ли это искренность?» сомневающиеся получают полный недоумения взгляд. Истина? А что это? Искренность? Конечно, я искренен – я ведь уже сказал.

Высоко оценивающий свои услуги американский юрист не учит своих клиентов изображать правдивые (искренние) извинения, или же извинения фальшивые (неискренние), но производящие впечатление правдивых (искренних); он учит изображать раскаяние, не влекущее за собой судебных преследований. В глазах американского юриста и его клиентов раскаяние, не подготовленное заранее, не отрепетированное, скорее всего, будет чрезмерным, неуместным, неправильно рассчитанным; следовательно, фальшивое извинение – это такое, которое стоит денег. Всё измеряется в деньгах.

Право, Джонатан Свифт, жаль, что ты не дожил до этого часа.

Бесчестье по-прежнему имеет свойство прилипать. Взять хотя бы этих ваших троих американцев – я никогда их не видел, но, тем не менее, чувствую себя униженным – ими униженным.

Это правда, я на стороне Алана. Я с Аланом, а быть с мужчиной значит быть на его стороне. Просто с недавних пор я чувствую, как Алан и Senor на меня давят: с одной стороны – твердые убеждения одного, с другой – твердые суждения другого; я словно меж двух жерновов. Меня так и подмывает сказать Алану: Если суждения Senor'a так тебя заводят, давай сам их и печатай. Только Алан печатать не станет – он просто вырвет пленку из диктофона и выбросит в мусорное ведро. Чушь!станет он вопить. Чепуха! Бред сумасшедшего!Просто какой-то поединок двух быков – старого и молодого. А я тогда кто? Я – молодая корова, которую они стараются впечатлить – и которой их ужимки уже поднадоели.