Текст книги "Дневник плохого года"

Автор книги: Джон Максвелл Кутзее

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

17. О размышлениях

Если бы меня заставили навесить ярлык на собственную разновидность политической мысли, я бы назвал ее пессимистическим анархическим квиетизмом, или анархическим квиетическим пессимизмом, или пессимистическим квиетическим анархизмом: анархизмом – поскольку опыт подсказывает мне, что единственный недостаток политики – власть; квиетизмом – поскольку желание приступить к изменению мира, желание, зараженное жаждой власти, внушает мне опасения; а пессимизмом – поскольку я сомневаюсь, что настоящее положение вещей можно изменить на фундаментальном уровне. (Пессимизм такого рода – это двоюродный или даже родной брат веры в первородный грех, то есть убеждения в несовершенстве человечества.)

Но разве меня вообще можно квалифицировать как мыслителя, как человека, у которого имеется нечто, правильно называемое мыслями, о политике или о чем бы то ни было? Абстракции мне всегда туго давались, абстрактное мышление – не

комилась с вами именно в тот период. Если бы не вы, я, может, до сих пор жила бы с Аланом; но вы на меня не повлияли. Я была сама собой до встречи с вами, я и сейчас не изменилась, нисколечко.

Я поднялась. Алан, пора домой, сказала я. Спасибо, мистер К., за приглашение на ваше торжество. Простите, что мы его испортили, мы не хотели, не принимайте близко к сердцу, всё пройдет, Алан просто слегка перебрал.

моя стихия. Хотя я всю жизнь занимаюсь умственной деятельностью, меня посетила всего одна мысль, которую можно счесть абстрактной – да и то когда мне было уже за пятьдесят: мне вдруг пришло в голову, что определенные математические идеи могли бы способствовать внесению ясности в теорию морали. Ведь теория морали никогда толком не представляла, что делать с величиной, с числами. Например, действительно ли убийство двух человек хуже, чем убийство одного человека? И если да, то насколько хуже? В два раза? Или всё-таки не в два, а, допустим, в полтора? Действительно ли кража миллиона долларов хуже, чем кража одного доллара? А если этот один доллар – вдовья лепта?

Вопросы такого рода – далеко не схоластические. Они должны ежедневно занимать умы судей, когда те размышляют, какой наложить штраф и какой назначить срок заключения.

Мысль, меня посетившая, была достаточно проста, хотя словесное ее изложение может показаться громоздким. В математике вполне упорядоченное множество – это ряд элементов, в котором каждый элемент должен находиться либо слева, либо справа от каждого другого элемента. Поскольку числа связаны друг с другом, те, что находятся слева,можно толковать как означающие менее чем, те же, что находятся справа– как означающие более чем. Числа (целые числа), положительные или отрицательные, являются примером вполне упорядоченного множества.

Я бы сказала, вы мне в некотором смысле открыли глаза. Вы мне показали, что можно жить иначе, можно иметь свои соображения, ясно их излагать, и так далее. Конечно, чтобы таким путем добиться признания, нужен талант. У меня бы не получилось. Но, может, в другой жизни, если бы разница в возрасте у нас была

более приемлемая, мы бы с вами зажили вместе, и я бы стала для вас источником вдохновения. А что, удобно – всегда под боком. Как вам такая перспектива? Вы бы сидели за столом и писали, а я бы заботилась обо всем остальном.

А как же вторая часть, сказал Алан. Сядь, дорогая, я еще не изложил Хуану вторую часть нашего вердикта.

Во множестве, упорядоченном лишь частично, условие, что каждый данный элемент должен находиться либосправа, либо слева от каждого другого данного элемента, не имеет силы.

В сфере нравственных решений мы можем считать определение слева отозначающим «хуже чем», а определение справа от —означающим «лучше чем». Если мы трактуем ряд элементов, с помощью которого желаем вынести нравственное решение, не как вполне упорядоченное множество, а как множество, упорядоченное частично, появляются пары элементов (одна жертва против двух жертв; миллион долларов против вдовьей лепты), к которым не всегда применима предписанная связь, нравственный вопрос лучше или хуже? Другими словами, многочисленные однообразные вопросы типа лучше или хуже?будутпросто непродуктивны.

Предположение, что всякий и каждый ряд элементов может быть упорядочен, в сфере нравственных вопросов заводит прямиком в трясину. Что хуже, смерть птицы или смерть ребенка? Что хуже, смерть альбатроса или смерть младенца с патологией мозга, не реагирующего на внешние раздражители, прикрепленного к аппарату искусственного поддержания жизни?

Не берите в голову. Это так, фантазия.

На самом деле я довольно практичная. Вам не довелось увидеть меня с этой стороны, но так оно и есть. Я практичная девушка, а не мечтательница – к сожалению. Поэтому, если вам нужна под боком мечтательница, которая будет заодно стирать ваше белье и готовить изысканные блюда, придется еще поискать, я вам не подхожу.

При вынесении части второй нашего вердикта мы, Аня и я, рассуждали следующим образом. Он выдает ряд мнений о современном мире, говорили мы себе, но его целевая аудитория – немцы. Это несколько странно, не правда ли – писать книгу на английском языке для кучки фрицев с Гансами? Как нам следовало истолковать ваши действия?

К несчастью, человеку свойственно оперировать категориями упорядоченных множеств; по этой причине отказаться от описанного способа мышления достаточно сложно. Особенно очевидно это в юриспруденции. Пытаясь вынести Адольфу Эйхману [49]49
  Адольф Эйхман (Adolf Eichmann) (1906–1962) – сотрудник гестапо, лично ответственный за уничтожение миллионов евреев. Заведовал отделом гестапо IV-B-4, отвечавшим за «окончательное решение еврейского вопроса». Подполковник СС. После Второй мировой войны скрывался в Латинской Америке, но в 1960 г. в Буэнос-Айресе был схвачен группой израильских агентов «МОССАДа» и тайно вывезен в Израиль, где предстал перед судом. Был казнен в 1962 г


[Закрыть]приговор более суровый («худший»), чем смерть, его израильские судьи остановились на следующем: «Ты будешь повешен, твое тело сожжено дотла, а прах развеян за границами Израиля». Но в этом двойном приговоре – Эйхману и его бренным останкам – слышится нечто большее, чем налет отчаяния. Смерть абсолютна. Хуже ничего быть не может; и это справедливо не только по отношению к Эйхману, но и по отношению к каждому из шести миллионов евреев, погибших от рук нацистов. Шесть миллионов смертей – не то же самое (они не «складываются в сумму», в определенном смысле не «превосходят») одной смерти («всего» одной смерти); и тем не менее, что это значит – что это значит в точности —сказать, что шесть миллионов смертей, вместе взятые, хуже одной смерти? Мы беспомощны перед этим вопросом не по причине паралича способности к здравым рассуждениям. Ошибка кроется в самом вопросе.

Я тут думала о вашем друге, венгерском фотографе, и что он вам говорил. Большинство фотографов, с которыми мне приходилось работать, были голубые, так ужзаведено в мире моды, но все равно я знаю: когда на меня направлен объектив, я иначе двигаюсь, и неважно, кто находится за этим объективом. Вообще-то всё еще сложнее, одними движениями дело не ограничивается. Я словно смотрю на себя со стороны, отслеживаю, как выгляжу перед камерой. Это почти как смотреться в зеркало, только с зеркалом проще, потому что в объектив смотрят не твои глаза, а чужие.

И мы пришли к следующему объяснению. В англоговорящем мире, в мире практичных людей и здравого смысла, сборник мнений относительно реальности не вызовет особого резонанса, если написан человеком, единственное

18. О птицах небесных

Давным-давно узкая полоска земли напротив Башен принадлежала птицам – птицы подбирали отбросы возле ручья и лущили кедровые шишки. Теперь полоска стала зеленой зоной, общественным парком для двуногих животных: ручей забетонирован и включен в транспортную развязку.

Птицы держатся на безопасном расстоянии от этих нововведений. Все, кроме сорок. Все, кроме сорочьего вождя (так я его мысленно называю), самого старого в стае – или, по крайней мере, самого величавого и видавшего виды. Он (не сомневаюсь, что это самец, самец до мозга костей) не спеша ходит вокруг меня по траве. Нет, он за мной не следит. Я не вызываю у него любопытства. Он меня выживает. А еще он выискивает у меня слабину, на случай, если придется напасть, на случай, если до этого дойдет.

Так вот, мне кажется, ваш друг фантазировал о девушках в процессе фотосъемки. Во всяком случае, такое, по-моему, очень в духе фотографов. Я никогда не думала, что происходит в голове у фотографа, когда он заработой. В смысле, я нарочно об этом не думала. Иначе снимок не получится, выйдет непристойным, что ли, если модель и фотограф вступят в сговор, по крайней мере, мне так представляется. Будь собой, всегда шептала я себе, имея в виду, что нужно просто погрузиться в себя, как в пруд, не поднимая брызг.

достижение которого находится в сфере вымысла. В то время как в странах вроде Германии и Франции люди до сих пор склонны на коленки бухаться перед седобородыми мудрецами. О Учитель, умоляем, поведай нам, что произошло с нашей цивилизацией! Почему колодцы пересохли, почему идет дождь из лягушек? Загляни в свой магический шар и просвети нас! Укажи нам дорогу в будущее!

Впрочем, когда и впрямь дойдет до дела, сорочий вождь (как мне представляется) будет рад ухватиться за возможность компромисса – например, компромисса, состоящего в моем отступлении к одной из спасительных клеток, которые мы, человеки, соорудили на той стороне улицы, он же сохранит за собой пространство, занимаемое моей особой; или же компромисса, состоящего в моем согласии выбираться из клетки лишь в определенные часы, скажем, между тремя и пятью пополудни, когда сорочий вождь не прочь вздремнуть.

Однажды утром в мое кухонное окно внезапно раздался властный стук. То был сорочий вождь – он цеплялся когтями за подоконник, хлопал крыльями, заглядывал в комнату, предупреждая: даже в доме безопасность моя сомнительна.

Теперь, когда весна на исходе, он и его жены, сидя на верхних ветках, ночи напролет распевают друг другу песни. Меньше всего их волнует, что они не дают мне спать.

Представления сорочьего вождя о человеческом веке весьма приблизительны, однако он уверен: люди живут меньше, чем его племя. Он думает, я умру в собственной клетке, умру от старости. Тогда он сможет разбить окно, важно шагнуть за раму и выклевать мне глаза.

В жаркую погоду сорочий вождь частенько снисходит до того, чтобы напиться из фонтанчика. Когда он запрокидывает головку, чтобы вода стекала в горлышко,

А еще я сомневаюсь, что ваш венгерский друг вправду существует (существовал). Может, он – просто герой вашего рассказа. Отвечать необязательно. Пусть это будет ваша тайна. Но мне бы хотелось узнать, почему он покончил с собой.

Впрочем, неважно, реальное лицо ваш друг или нет, позвольте признаться откровенно: я ничего не имелапротив ваших обо мне фантазий, если они у вас были. Я не со всеми мужчинами такая лояльная, а с вами – да. Просто я таким способом могла вам пригодиться – по крайней мере, так я себе говорила.

Вы, Хуан, решили попробовать себя в роли гуру. Это мы с Аней к такому выводу пришли. Вы оглядели рынок труда – так нам представлялось – и увидели, что он скуден, особенно для тех, кому за семьдесят. В каждом окне объявление: Старикам просьба не беспокоить.И тут, гляньте-ка, что бы это могло быть?

он делается уязвимым, и сам это понимает. Вот почему всякий раз он напускает на себя особенно грозный вид. Только попробуй засмейся, говорит сорочий вождь, и тебе не поздоровится.

Я не упускаю случая выказать ему всё уважение, всё внимание, им требуемое. Сегодня утром он поймал жука и был очень собою горд – просто едва не лопался от гордости. Держа в клюве беспомощного жука со сломанными и неестественно растопыренными крыльями, сорочий вождь запрыгал в мою сторону, после каждого прыжка выжидая некоторое время, пока расстояние между нами не сократилось до метра. «Молодец», – вполголоса похвалил я. Он склонил головку набок, чтобы лучше слышать мою короткую, в три слога, песню. Уж не признал ли он меня, подумал я. Может, я прихожу сюда достаточно часто, чтобы, в его глазах, считаться его приближенным?

Прилетают также и какаду. Один из них мирно сидит на ветке дикой сливы. Он внимательно меня рассматривает, в когтях у него сливовая косточка. Какаду будто говорит: «Клюнуть не желаешь?» Мне хочется ответить: «Это общественный парк. Ты – такой же посетитель, как и я, не тебе предлагать угощение». Однако для какаду слова вроде «общественный» или «частный» – не более чем сотрясение воздуха. «Мы живем в свободном мире», – парирует он.

Ну-ка, прихорошимся для Sefior'a К., говорила я себе, когда собиралась к вам, приоденемся для Senor'a К., ему, наверно, тоскливо – сидит целый день один-одинешенек, даже поговорить не с кем, кроме диктофона, да еще птицы иногда прилетают. Почистим же для него перышки, пускай запасется воспоминаниями, сегодня перед отходом ко сну ему будет о чем помечтать.

«Вакансия: Старший Гуру. Требования к кандидату: обширный жизненный опыт, мудрые изречения на любой случай. Длинная белая борода приветствуется». Почему бы не попытаться? сказали вы себе. Как писатель-романист я признания особенного не добился – посмотрим, что-то они запоют, когда я стану гуру.

19. О сострадании

На прошлой неделе все дни столбик термометра поднимался выше сорокаградусной отметки. Белла Сандерс, что занимает квартиру в конце коридора, выражает беспокойство о лягушках, обитающих в старом русле ручья. Они ведь в своих подземных домиках заживо испекутся! тревожится Белла. Неужели лягушкам ничем нельзя помочь? Что вы предлагаете? спрашиваю я. Может, выкопать их и принести в квартиру, пока жара не спадет? говорит Белла. Я ей отсоветовал. Вы же не знаете точно, где копать, объяснил я.

На закате я вижу, как Белла с пластмассовым тазиком, полным воды, переходит улицу. Тазик она оставляет в сухом русле. На случай, если лягушечкам захочется пить, объясняет Белла.

Легко вышучивать людей вроде Беллы, указывать им на тот факт, что периоды сильной жары – всего лишь часть более масштабного экологического процесса, в который человеческим существам вмешиваться не следует. Но разве не однобока подобная критика? Разве мы, человеческие существа, не являемся частью окружающей среды, и разве наше сострадание к малым сим не является элементом ее в той же степени, что и воронья жестокость?

Надеюсь, вы лояльно отнесетесь к моему признанию. Было бы лучше, если б вы думали, что я не притворялась, была сама собой, не догадывалась о ваших фантазиях на мой счет. Но нельзя быть друзьями, если остаются недомолвки (любовь – дело другое), и если я больше не могу быть вашей маленькой машинисткой, я по крайней мере могу быть вашим другом. Так что честно скажу, меня ваши мысли никогда не смущали, я даже их немножко провоцировала. И с моего отъезда ничего не изменилось, можете и дальше обо мне думать, сколько душе угодно (в чем и прелесть мыслей, так это в том, что ни расстояние, ни разлука им не страшны, верно?). А если захотите записать свои мысли и мне показать, ОК., пишите и показывайте, я умею держать язык за зубами.

Но тут, Хуан, есть одна проблема. Англоговорящий мир относится к гуру с долей скептицизма. Взять хотя бы диаграмму торговой активности – с кем гуру конкурируют на рынке? С ведущими кулинарных передач. С актрисами, сбывающими затхлые сплетни. С политиками в отставке.

20. О детях

Еще один урок, вынесенный из сидения в парке.

Теоретически я люблю детей. Дети – наше будущее. Хорошо, когда стариков окружают дети, их присутствие поднимает наш дух. И так далее.

Я забываю об одной особенности детей – о том, что они постоянно устраивают гам. Грубо выражаясь, они орут. Крик – это не просто громкий разговор. Это вообще не средство общения, это способ заглушить соперников. Это форма отстаивания своих прав, причем одна из простейших, легкая в применении и высокоэффективная. Четырехлетний ребенок, конечно, слабее взрослого физически, но шума создает гораздо больше.

Одно из первых правил, которое мы должны постичь на пути к цивилизованности – не кричать.

А вот чего я не хочу, неважно, в письменном виде или в виде звонка, так это новостей. Я оставила позади Сиденгамские Башни, и Алана тоже оставила. Такой уж у меня характер: если я чем-то или кем-то поглощена, то полностью, но если перестает получаться, я переворачиваю страницу, всё кончено и для меня больше не существует. Такой настрой помогает мне сохранять позитив и с оптимизмом смотреть в будущее. Вот почему мне не нужны новости об Алане.

Не слишком изысканное общество. Вот вы и подумали: А не попытать ли счастья в старушке-Европе? Посмотрим, станет ли старушка-Европа слушать меня, разинув рот, как никто не слушает дома.

21. О воде и огне

На этой неделе прошел сильный ливень. У меня на глазах ручеек, бегущий через парк, превратился в стремительный поток, и я постиг глубоко чуждую людям природу наводнения. Препятствия или преграды, попадающиеся на пути потока, не обескураживают и не смущают его. Недоумение и смущение не в его репертуаре. Преграды попросту затопляются, препятствия сметаются с пути. Природа воды, как могли бы выразиться досократики, в том, чтобы течь. Впасть в недоумение, заколебаться хотя бы на секунду природе воды было бы противно.

Огонь столь же чужд человеческой природе. На интуитивном уровне человек думает об огне как о пожирающей силе. То, что пожирает, должно иметь аппетит, в природе же аппетита – способность к насыщению. Но огонь не может насытиться. Чем больше он пожирает, тем сильнее становится; чем сильнее становится, тем сильнее его аппетит; чем сильнее аппетит огня, тем больше он пожирает. Единственное, что огонь поглотить не в состоянии – вода. Если бы вода могла гореть, весь мир давным-давно был бы поглощен огнем.

Я вам не говорила, что просила Алана прислать мои вещи? Я попросила его прислать вещи ради мамы. Сказала, что сама заплачу за перевозку. Это было четыре месяца назад. Никакого ответа. Молчание. Принадлежала бы я к известной категории женщин, давно бы ворвалась в квартиру с канистрой керосина (ключ до сих пор у меня) и щелкнула бы зажигалкой. Тогда бы Алан понял, чем оскорбления чреваты. Но я не такая.

Впрочем, Аня уже бросает на меня выразительные взгляды. Мы злоупотребляем вашим гостеприимством. Боже мой, до чего неудобно. Нам давно пора домой. Спасибо, Хуан, за чудесный вечер. Просто как свежего воздуха глотнул. Не правда ли, Аня, этот вечер – как глоток свежего воздуха?

22. О скуке

Ницше сказал, что только высшие животные способны скучать. Полагаю, данное замечание следует считать комплиментом Человеку как одному из высших животных, хотя и комплиментом двусмысленным: у Человека неугомонный ум; ничем не занятый, он омрачается раздражением, опускается до суетности и даже, со временем, деградирует в злобную, понятия не имеющую о справедливости разрушительную силу.

В детстве я, по-видимому, непроизвольно исповедовал ницшеанство. Я был убежден, что состояние скуки, свойственное моим сверстникам, является признаком их возвышенной природы, что скука выражает молчаливый приговор чему бы то ни было, эту скуку вызвавшему, а значит, это что бы то ни было следует презирать как не удовлетворившее их законных человеческих потребностей. Поэтому, когда мои школьные товарищи зевали, например, над стихами, я заключал, что виновата поэзия как таковая, что мое собственное увлечение поэзией является заслуживающим порицания отклонением и вдобавок показателем незрелости.

Мама говорит: Пускай вещи остаются у Алана, это всего лишь тряпки, новые купишь, а вот Алан в накладе, где он найдет такую девушку, как моя Аня? Мама у меня очень любящая. Мы, филиппинки, все такие. Мы хорошие жены, хорошие любовницы, а еще мы хорошие подруги. Короче, мы всем хороши.

В лифте я наконец получила возможность высказаться. Алан, того, что ты заставил меня сегодня пережить, я тебе никогда не прощу, сказала я. Никогда. Так и знай.

Эти мои рассуждения подстрекала литературная критика того периода, критика, согласно которой современность (имелся в виду XX век) требовала поэзии нового, современного типа, поэзии, решительно порывающей с прошлым, в частности, с поэзией викторианпев. Для истинно современного поэта не может быть ничего более реакционного, а следовательно, более презренного, чем любовь к Теннисону.

Тот факт, что мои одноклассники скучали над Теннисоном, доказывал мне – если оставалась нужда в доказательствах, – что они, одноклассники, являлись подлинными, хоть и бессознательными, носителями новой, современной восприимчивости. Через них Zeitgeist [50]50
  дух времени (нем.).


[Закрыть]провозглашал свой суровый приговор викторианской эпохе, и в особенности Теннисону. Вызывающий же беспокойство факт, что мои одноклассники в не меньшей степени скучали над Т. С. Элиотом (не говоря уже о полном непонимании его стихов), следовало объяснять изысканностью поэзии Элиота, его неумением вписаться в их грубые мужские стандарты.

Мне и в голову не приходило, что мои одноклассники считали поэзию – как, впрочем, и любую школьную дисциплину – скучной потому, что не умели сосредоточиться.

Об Алане не думайте, чтобы не расстраиваться. Плохие мысли могут целый день испортить, а разве оно того стоит, когда вам и так немного дней осталось? Сохраняйте спокойное состояние души, будто Алана вовсе нет в природе, будто он – персонаж неудачного вашего рассказа, который вы отбраковали.

С потолка лился яркий свет. У Алана буквально челюсть отвисла. В тот момент он выглядел тем, кем был на самом деле – угрюмым, недовольным, полупьяным белым австралийцем среднего возраста.

Наиболее серьезно последствия моего увлечения этим поп sequitur'ом [51]51
  Non sequitur (лат.) – ложный вывод; нелогичное заключение, вывод, не соответствующий посылкам.


[Закрыть](чем умнее человек, тем скорее он почувствует скуку, следовательно, чем скорее человек чувствует скуку, тем он умнее) сказались на религии. Я считал религиозные обряды скучными, следовательно, моим одноклассникам, как носителям духа современности, они должны были представляться скучными a fortiori.Нежелание одноклассников выказать симптомы скуки, их готовность бессмысленно повторять христианскую доктрину и формально придерживаться христианской этики, при этом продолжая вести себя подобно дикарям, я принимал за свидетельства зрелого их умения жить, не будучи раздираемыми противоречиями между реальным (видимым, осязаемым) миром и религиозными выдумками.

Лишь теперь, на старости лет, я начинаю понимать, как обычные люди – по Ницше, обуреваемые скукой высшие животные – в действительности смиряются с окружающей обстановкой. А смиряются они, не злясь и раздражаясь, но опуская планку ожиданий. Смиряются, научаясь держаться до конца, позволяя своему мыслительному аппарату работать на низких оборотах. Они спят; а поскольку им нравится спать, они и против скуки ничего не имеют.

Мы с вами можем гордиться нашими отношениями, правда? – а все потому, что они основывались на честности. Мы были очень честны друг с другом. Мне это нравилось. А вот с Аланом мне порой приходилось лукавить.

Ни один, сказала я, ни один мой поступок или поступок К. не оправдывает твоего поведения.

Тот факт, что мои учителя, братья-маристы [52]52
  Братья-маристы – в католичестве представители одной из ветвей основанной в 1817 г. Конгрегации Пресвятой Девы Марии. В основном курируют школы и детские приюты, финансируют благотворительные программы. Остальные ветви – отцы-маристы, сестры-маристки и миссионерки Общества Марии.


[Закрыть], не являлись каждое утро в огненном облачении и не выдавали труднопостижимых и пугающих метафизических истин, только доказал мне, что они были недостойными слугами. (Слугами кого или чего? Точно не Бога – Бога не существует, это мне объяснять нужды не было – но Истины, Небытия, Пустоты.) С другой стороны, моим сверстникам (в юности) братья-маристы казались попросту скучными. Маристы были скучны, поскольку скучно было всё; а поскольку всё было скучно, ничего не было скучно, просто требовалось научиться с этим жить.

Так как я сам бежал от религии, я предполагал, что одноклассники мои тоже должны от нее бежать, хотя и деликатнее и незаметнее – ведь я до сих пор их бегства не замечал. Лишь сегодня я понимаю, как ошибался. Никогда они от религии не бежали. И дети их не бежали, и внуки. Я, пока не разменял восьмой десяток, нередко предрекал, что все церкви в мире скоро превратятся в амбары, музеи или гончарные мастерские. Но я был неправ. Смотрите, новые церкви растут как грибы, не говоря уже о мечетях. Получается, изречение Ницше требует поправок: Раз только высшие животные способны скучать, человек оказывается наивысшим из них, ведь он скуку приручил, одомашнил.

Когда живешь практически в браке, то есть под одной крышей, честной быть нельзя, во всяком случае, абсолютно честной, если хочешь, чтобы отношения продолжались. Это один из минусов брака.

Дверь открылась на двадцать пятом этаже. Я слышу, сказал Алан. Я прекрасно тебя слышу. А знаешь ли ты, моя цыпочка, что я тебе отвечу? А отвечу я тебе вот что: заткнись.