Текст книги "Дневник плохого года"

Автор книги: Джон Максвелл Кутзее

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

04. О Макиавелли

Обычные члены общества звонят на радио-ток-шоу, чтобы поделиться следующими своими соображениями: хотя они и признают, что пытки вообще-то скверная штука, иногда они, пытки, всё же необходимы. Отдельные граждане даже выдвигают предположение, что творить зло допустимо во имя добра. В целом они презирают убежденных противников пыток – такие люди, говорят они, витают в облаках и понятия не имеют о реальном мире.

Макиавелли утверждает следующее: если вы как правитель полагаете, будто каждое ваше действие должно рассматриваться с точки зрения морали, вас неминуемо низложит тот, кто не подвергает свои поступки подобным проверкам. Чтобы удержать власть, необходимо не только постичь искусство обмана и вероломства, но и быть готовым при необходимости это искусство применить.

Руководящим принципом Макиавелли является необходимость , necessita.С домакиавеллиевской точки зрения, верховным законом считался закон морали. Если случалось так, что закон морали попирался, событие это расценивалось как злосчастье; впрочем, в конце концов, правители всего лишь люди. С новой, макиавеллиевской точки зрения, нарушение закона морали оправданно, если необходимо.

Так в современной политической культуре появился дуализм, выражающийся в том, что культура эта одновременно поддерживает абсолютную и относительную систему ценностей. Современное государство обращается к морали, религии и естественным законам как к идеологической основе собственного существования. В то же время государство готово попрать мораль, или религию, или естественные законы, или всё сразу, в интересах самосохранения.

Да, сказал я, видите ли, я по профессии писатель, сроки поджимают, вследствие чего мне нужен секретарь, который бы напечатал мою рукопись, и, может быть, заодно ее и отредактировал – короче, привел бы к общему знаменателю.

Вид у нее был озадаченный.

Я имею в виду, привел бы мои записи в порядок, разложил всё по полочкам, объяснил я.

Обратитесь в бюро, сказала она. Например, в бюро на Кинг-стрит – туда Аланова компания обращается, когда работа срочная.

Макиавелли не отрицает безусловности требований, налагаемых на нас моралью. В то же время он утверждает, что в интересах государства правитель «часто вынужден [necessitate| действовать вопреки принципам лояльности, милосердия, гуманности, а также религии» [4]4
  Principe, глава 18. Государь (итал.).


[Закрыть].

У разновидности людей, характеризующейся звонками на радио-ток-шоу и заявлениями в пользу пыток применительно к заключенным, тоже двойные стандарты: отнюдь не отрицая безусловных требований христианской этики (возлюби ближнего своего как самого себя), такие люди утверждают, что властям – армии, тайной полиции – следует развязать руки, дабы власти могли делать всё, что сочтут необходимым для защиты народа от врагов государства.

В подобных случаях типичная реакция либеральных интеллектуалов – ухватиться за явное противоречие: как нечто в одно и то же время может быть дурно и хорошо, или, по крайней мере, дурно и приемлемо? Либеральные интеллектуалы не видят одного: так называемое противоречие выражает квинтэссенцию макиавеллизма – а следовательно, современности, – хорошо усвоенную обывателем. Миром правит необходимость, а не какой-то абстрактный моральный кодекс, говорит обыватель. Приходится делать то, что необходимо.

Если вы хотите возразить обывателю, не стоит ссылаться на принципы морали; тем более не стоит заявлять, будто люди должны жить так, чтобы между их словами и поступками не возникало противоречий. Жизнь обычного человека полна противоречий; обычные люди научились к ним приспосабливаться. В данном случае лучше оспорить метафизический, надэмпирический статус necessitaи показать ложность этого понятия.

Не хочу я обращаться в бюро, сказал я. Мне нужен человек, который брал бы рукопись по частям и быстро возвращал на дисках. Этот человек также должен обладать чутьем, или интуицией – без интуиции в нашем деле никуда. Может, вас это заинтересует – ведь мы с вами почти соседи, вдобавок вы сейчас, по вашему выражению, в подвешенном состоянии? Я заплачу, сказал я, и назвал почасовую ставку, способную удержать от скоропалительного «нет» даже бывшую королеву гостиничного бизнеса. Потому что работа срочная, сказал я. Потому что сроки очень поджимают.

05. О терроризме

Австралийский парламент готовится ввести антитеррористическое законодательство, на неопределенный срок отменяющее целый ряд гражданских свобод. Для характеристики реакции правительств Соединенных Штатов, Великобритании и вот теперь Австралии на террористические атаки правильнее всего использовать слово «истерическая». Слово не плохое, не лишенное образности, однако сути явления оно не объясняет. Почему наши правители – в большинстве своем флегматичные люди – неожиданно демонстрируют истерию в ответ на булавочные уколы терроризма, в то время как десятилетиями они преспокойно занимались своими делами, отлично зная, что в глубоком бункере где-то на Урале враг, держа палец на кнопке, только и ждет провокации, чтобы стереть с лица Земли их города?

Одно из объяснений заключается в следующем: новый враг иррационален. Старые советские враги были вероломны и даже дьявольски коварны, однако они не были иррациональны. Они играли в ядерную дипломатию, словно в шахматы: в их арсенале имелся так называемый ядерный ход, но решение сделать этот ход в конечном счете было бы рациональным (подход к принятию решений, основанный на теории вероятности, считается сверхрациональным, хотя самой своей природой предполагает риск и волю случая), что характерно для решений, принимаемых на Западе. Таким образом, обе стороны играли по одним и тем же правилам.

Слово «интуиция» было произнесено, и произнесено мной. Я рискнул, сказал наудачу, но оно сработало. Какая уважающая себя женщина станет отрицать наличие у себя интуиции? Вот как получилось, что мои суждения, написанные начерно, многократно исправленные, должны подвергнуться Аниному (ее зовут Аня) разбору и пройти через Анины руки, через руки Алана и Ани, А А из квартиры № 2514, даже несмотря на то, что эта Аня в жизни не занималась редактурой, и даже несмотря на то, что у Бруно Гайстлера из «Миттвох Ферлаг ГмбХ» хватает сотрудников, отлично умеющих превращать диктофонные записи на английском языке в высшей степени упорядоченные печатные тексты на языке немецком.

Новый спор, однако (продолжим объяснение), ведется вопреки нормам рациональности. У русских выживание (выживание нации, которое в политике означает сохранение государства, а в межнациональных шахматах – способность продолжать игру) было наименьшим из требований. Исламских террористов, напротив, вовсе не заботит выживание, ни на индивидуальном уровне (жизнь земная ничто по сравнению с жизнью после смерти), ни на уровне национальном (Ислам больше, чем нация; Бог не допустит поражения Ислама). Террористы также не интересуются рациональным исчислением затрат и прибыли; взорвать врагов Аллаха достаточно, стоимость взрыва, в денежном или в человеческом эквиваленте, неважна.

Это одно объяснение, почему «борьба с терроризмом» является особой разновидностью войны. Однако есть и второе объяснение, не столь широко обсуждаемое, а именно: поскольку террористы – не враждебная армия, а вооруженная криминальная группировка, за которой не стоит ни одно государство и которая не провозглашает своей родиной ни одну страну, конфликт, в который они нас втянули, в корне отличается от конфликтов между государствами и должен разрешаться в соответствии с иным сводом правил. «Мы не вступаем в переговоры с террористами, так же как не вступаем в переговоры с преступниками».

Для государства вопрос о том, с кем иметь дело, является весьма щекотливым. Силу имеют только договоры, заключенные государством с другими государствами. Как правители этих государств пришли к власти – вопрос вторичный. Любой правитель соперничающего государства, однажды признанный, далее рассматривается как партнер, член лиги.

Я поднялся. Сейчас я вас покину, сказал я, не хочу мешать вам читать. Будь на мне шляпа, я бы ее снял, такой старомодный жест очень подошел бы к случаю.

Погодите, сказала она. Сначала мне хотелось бы узнать, что это будет за книга.

Строго говоря, записи, над которыми я сейчас работаю, – не книга, сказал я, а эссе для книги.

Господствующие правила, определяющие тех, кому позволено играть в войну, и тех, кому не позволено, составляются национальными правительствами с учетом собственных интересов; я не знаю ни одного случая, когда бы эти правила выносились на рассмотрение общественности. В сущности, эти правила определяют дипломатию, включая использование вооруженных сил в качестве крайней дипломатической меры, на уровне сугубо межправительственных споров. Нарушение этого метаправила наказывается с особой суровостью. Отсюда и Гуантанамо-бей, не столько лагерь для военнопленных, сколько наглядный пример ужасов, могущих произойти с людьми, которые играли не по правилам.

В новое австралийское законодательство включен закон, запрещающий одобрительно отзываться о терроризме. Вот вам и узда для свободы слова; впрочем, завуалировать эту функцию даже не пытаются.

Какому разумному человеку захочется одобрительно отзываться об исламских террористах, об этих закоснелых юных святошах, которые взрывают себя в общественных местах с целью убить людей, обозначенных ими как враги веры? Разумеется, никакому. Тогда почему вышел этот запрет, если только он не является абстрактным – этаким абстрактным нарушением закона о свободе слова? Причин две. Во-первых, потому, что, хотя сбрасывать с большой высоты бомбы на спящую деревню – акт в не меньшей степени террористический, чем взрывать самого себя в толпе, одобрительно отзываться о воздушных бомбардировках вполне законно («Шок и трепет»). Во-вторых, потому, что террорист-смертник не лишен трагического ореола. Только в очень черством сердце не найдется сочувствия к человеку, у которого все родственники погибли под израильскими бомбами и который обматывается взрывчаткой, полностью отдавая себе отчет в том, что никакого рая с гуриями не существует. Скорбящий и гневный, идет он уничтожить убийц, чем больше, тем лучше. Фраза нет иного выхода, кроме смертиявляется не просто знаком, но, скорее, определением трагедии.

Книгу задумал один немецкий издатель. Называться она будет «Твердые суждения». План такой: шесть соавторов из шести стран должны высказываться на любые темы. Чем более спорными будут их высказывания, тем лучше. Шесть выдающихся писателей говорят о том, что плохо в современном мире. Книга выйдет в Германии в середине следующего года. Отсюда и сжатые сроки. Права на публикацию на французском языке уже проданы, на английском – нет, насколько мне известно.

Помню, в девяностые годы опубликовал я сборник очерков о цензуре. Сборник не произвел ожидаемого впечатления. Один рецензент закрыл тему, объявив мои очерки неуместными в преддверии новой эры, эры, ознаменованной падением Берлинской стены и развалом СССР. Сейчас, когда всемирная либеральная демократия уже на пороге, заявил этот рецензент, у государства не осталось причин покушаться на нашу свободу писать и говорить то, что хочется; и вообще, при новых электронных изданиях надзор и контроль над системами связи станет попросту невозможен.

Ну и что же мы наблюдаем сегодня, в 2005 году? Не только возврат устаревших ограничений свободы слова, причем ограничений незавуалированных – возьмите хотя бы законодательство Соединенных Штатов, Великобритании, а теперь и Австралии, – но и надзор (осуществляемый теневыми агентствами) над всеми коммуникациями, как телефонными, так и электронными. Эффект vu.

Тайн больше не будет, говорят новые теоретики надзора, подразумевая нечто довольно интересное, а именно: эпоха, когда тайны принимались в расчет, когда они влияли на жизни людей (подумайте о роли тайн в произведениях Диккенса или Генри Джеймса), уже позади; не осталось ничего, заслуживающего внимания, о чем нельзя было бы узнать за считанные секунды и без особых усилий; частная жизнь, по сути, стала достоянием прошлого.

А что плохо в современном мире? спросила она. Пока не могу сказать, какое явление возглавит список – я имею в виду список, который составим мы вшестером, – но раз вы настаиваете, вот мое мнение: я думаю, мы сойдемся на том, что современный мир несправедлив. Несправедливая судебная система, не-справедливое положение дел – вот какие явления мы назовем. Вот они мы, шестеро eminences grises [5]5
  серые преподобия (фр.).


[Закрыть]; мы карабкались на самую высокую гору, и что же обнаружили, добравшись до вершины? Мы обнаружили, что слишком стары и немощны, а значит, не можем насладиться плодами своего триумфа. И это всё? спросим мы себя, оглядев мир, полный удовольствий, нам уже недоступных. И ради этого стоило стараться?

Поражает в этом заявлении не столько его самонадеянность, сколько то, чтооно, явно непреднамеренно, сообщает о широко распространенной в официальных кругах концепции тайны, а именно: тайна – единица информации; в этом качестве тайна считается объектом информатики, одной же из отраслей этой науки является добыча данных,или извлечение крупиц информации (тайн) из тонн сведений.

Магистры информации забыли о поэзии – в ней слова подчас имеют значения, отличные от тех, что даны в словарях; в ней метафорическое озарение всегда на шаг впереди процесса декодирования; в ней всегда возможно иное, непредвиденное прочтение.

Вот и всё, что я сообщил Ане по этому поводу. Не упомянул я только об одном обстоятельстве, которое чести мне не делало, а именно о том, как обеими руками ухватился за предложение Бруно. Да, я согласен, сказал я; да, я уложусь в сжатые сроки. Представилась возможность (волшебная возможность!) побрюзжать во всеуслышание, отомстить миру за несоответствие моим ожиданиям – как тут было отказаться?

06. О системах наведения

Во времена холодной войны русские периодически так отставали от американцев в технологиях производства оружия, что, если бы дошло до всеобщей ядерной войны, они подверглись бы уничтожению, не успев нанести ответный удар. В такие периоды слово «взаимный» в выражении «неминуемое взаимное уничтожение» являлось, в сущности, фикцией.

Равновесие нарушалось из-за того, что американцы время от времени делали прорывы в развитии телеметрических и навигационных систем, а также в области систем наведения. Пусть у русских имелись мощные ракеты и многочисленные боеголовки – русские всегда сильно уступали американцам в умении направлять свое оружие точно в намеченную цель.

В качестве машинистки – просто машинистки – Аня из пентхауса слегка меня разочаровала. Нет, она не выбивается из графика, тут никаких проблем, однако о чутье, на которое я надеялся, о понимании на интуитивном уровне того, что и зачем я пишу, и речи не идет.

Порой я застываю над напечатанными Аней текстами в полном замешательстве. По Даниэлю Дефо, читаю я, истинный англичанин ненавидит «батистовый баптизм». Брежневские генералы сидят там, где «что-то украли».

Проходя мимо него с бельевой корзиной, я всегда покачиваю бедрами, своими восхитительными бедрами в джинсовой броне. Будь я мужчиной, я бы сама от себя глаз не могла отвести. Алан говорит, на свете разных задниц не меньше, чем разных лиц. Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи, говорю я Алану, чья же попка всех круглее? Твоя, конечно, принцесса моя, королева моя, твоя, чья же еще.

Несмотря на это, русские никогда не грозились использовать пилотов-добровольцев, которые жертвовали бы своими жизнями, на самолетах с ядерными бомбами врезаясь в намеченные в Америке цели. Не исключено, что такие добровольцы были; однако русские не заявляли, что держат их в резерве, или что основывают свои военные планы на самоубийственной тактике.

В более поздних космических проектах обе стороны старались вернуть на Землю астронавтов, или космонавтов, которых запускали в космос, несмотря на то, что вполне можно было отыскать добровольцев, готовых отдать жизни во славу нации (при этом обе стороны совершенно спокойно возлагали самоубийственную миссию на мышей, собак или обезьян). Русские еще до 1969 года успешно высадили бы своих на Луне, будь они готовы обречь космонавтов на медленную смерть после водружения флага.

Я печатаю то, что слышу, а потом использую орфографический контроль, говорит Аня в качестве объяснения. Может, автокорректор тоже иногда ошибается, но лучше так, чем догадки строить.

Он пишет только о политике – не Алан, a El Senor. Ужасно досадно. Его писанина на меня зевоту нагоняет. Я убеждаю его бросить это дело, люди и так политикой по горло сыты. Вон ведь сколько других тем, на них бы и писал. Например, крикет – выразил бы свои личные соображении по поводу крикета. Я знаю, он эту игру смотрит. Мы с Аланом, когда поздно возвращаемся, видим его в окно, как он, сгорбившись, сидит перед телевизором. С улицы отлично видно, он никогда жалюзи не опускает.

Такой подход к человеческим жертвоприношениям довольно любопытен. Военачальники не задумываясь посылают войска в бой, полностью отдавая себе отчет в том, что очень многие солдаты погибнут. С солдатами, не желающими повиноваться приказу и отказывающимися идти в бой, обходятся сурово, даже казнят. С другой стороны, согласно офицерскому этосу, выделять конкретных солдат и приказывать им пожертвовать своими жизнями – например, пробравшись в стан врага и взорвав этот стан вместе с собой – неприемлемо. В то же время – что еще более парадоксально – солдаты, совершающие подобные акты по собственной инициативе, считаются героями.

На Западе отношение к пилотам-камикадзе Второй мировой войны остается в некоторой степени противоречивым. Эти молодые люди, конечно, были храбры в общепринятом смысле слова; тем не менее их нельзя квалифицировать как подлинных героев, поскольку, хотя они и пожертвовали своими жизнями и, возможно, даже в каком – то смысле вызвались пожертвовать своими жизнями, их решение было психологически обусловлено военным и национальным этосом, очень дешево ценящим человеческую жизнь. Получается, что их самопожертвование явилось скорее разновидностью культурного рефлекса, чем личным решением, независимым и принятым свободно. Пилоты – камикадзе проявили не больше подлинного героизма, чем пчелы, которые инстинктивно жертвуют собой, защищая улей.

Автокорректор, говорю я, предлагает замены бездумно. Если вы готовы всю жизнь руководствоваться советами автокорректора, вы с тем же успехом можете всякий раз гадать на Кофейной гуще.

Крикет я и сама иногда не прочь посмотреть. Ну нравятся мне мужские задницы, обтянутые белыми штанами. Из нас с Эндрю Флинтоффом получилась бы классная пара. Так и представляю: вот идем мы с ним по улице, виляя бедрами… Он младше меня, Эндрю Флинтофф, а у него уже жена и дети. Наверно, когда он на соревнованиях, клуше-жене кошмары снятся – как муженек западает на знойную, волнующую девушку экзотической внешности – вот вроде меня.

Аналогичным образом, во Вьетнаме готовность вьетнамских повстанцев примириться с огромными потерями при лобовых атаках на американского врага определялась не личным героизмом, но восточным фатализмом. Если же говорить о командирах, их готовность отдавать приказы к подобным атакам подтверждала их циничное игнорирование ценности человеческой жизни.

Некая нравственная амбивалентность, пожалуй, поначалу имела место на Западе и тогда, когда в Израиле прогремели первые взрывы, устроенные террористами-смертниками. В конце концов, взорвать себя – более мужественно («требует больше отваги»), чем оставить бомбу с часовым механизмом в людном месте и скрыться. Однако эта амбивалентность вскоре испарилась. Сегодня считается, что террористы-смертники жертвуют жизнью во имя зла, следовательно, не могут быть настоящими героями. Более того, раз смертники совершенно не ценят собственные жизни (поскольку верят, что в мгновение ока переместятся в рай), они в определенном смысле вовсе ничем не жертвуют.

Мы не о жизни говорим, возражает она. Мы говорим о печатании. Мы говорим об орфографии. И вообще, почему нужно правильно печатать на английском языке, если текст всё равно переведут на немецкий?

Если верить El Senor'y, зрение у него сильно село. Тем не менее, он пожирает глазами каждое мое плавное движение. Это у нас такая игра. Я не возражаю. А для чего еще женщине задница? Надо пользоваться, пока молодая.

Когда я не таскаю корзины с бельем, я его секретарша на почасовой оплате. Еще я время от времени помогаю ему по дому. Сначала предполагалось, что я буду просто его segretari'eft, его секретом, его лебединой… арией, и даже не совсем так – я должна была просто печатать, стучать по клавиатуре, клацать по клавишам – туки-туки-тук.

Давным-давно имели место войны (например, Троянская война, или, если не углубляться в историю, война Англо-бурская), в которых подвиги, совершенные противником, признавались таковыми, оценивались по достоинству и занимали место в памяти современников. Похоже, эта страница перевернута. В современных войнах признать, что и среди врагов бывают герои, невозможно даже в принципе. Террористы-смертники в израильско-палестинском конфликте или в оккупированном Ираке, по мнению Запада, ниже, чем обычные партизаны: в то время как действия партизана можно, по крайней мере, отнести к некоей разновидности ведения войны, методы борьбы террориста – смертника – если считать, что он вообще борется – попросту грязные.

Я умолкаю. Критика явно ее раздражает. Ничего, говорю я, дальше будет проще.

Он наговаривает великие мысли на диктофон, вручает мне запись да еще стопку листов со своими каракулями (трудные слова он аккуратно выводит большими печатными буквами). Я забираю записи и слушаю их в наушниках, и с умным видом вношу в компьютер. Местами, там, где тексту кое-чего не хватает, а именно чувства, я правлю по своему вкусу, хотя El Senor считается большим писателем, а я всего-навсего маленькая филиппинка.

Естественное желание – сохранить определенную долю уважения ко всякому, кто предпочитает смерть бесчестью, однако в случае с исламскими террористами-самоубийцами это непросто. Уважение испаряется, когда человек видит, что террористов – целая армия, и делает вывод (с точки зрения логики, возможно, глубоко ошибочный, просто выражающий издавна присущее Западу предубеждение против Иного менталитета) – вывод о том, что террористы очень дешево ценят человеческую жизнь. В такой неоднозначной ситуации, пожалуй, стоит рассматривать теракты как ответ – в некотором роде ответ отчаявшихся – на американские (и израильские) достижения в наведении ракет, далеко опередившие способности их противников. Сейчас в Соединенных Штатах оборонные подрядчики работают над созданием поля битвы имперского будущего, когда уже не понадобится физическое присутствие американского контингента, когда смерть и разрушение врагу (людям) будут нести солдаты-роботы, управляемые с линкоров, находящихся за сотни миль от места сражения, а то и из лаборатории в Пентагоне. Чтобы спасти честь перед лицом такого противника, остается только расстаться с жизнью, расстаться эффектно и безрассудно.

Она надувает губки. Она говорит: я думала, в вашей книге будет сюжет. Попробуй тут вникнуть, когда тема постоянно меняется.

Segretaria. Звучит как название гаитянского коктейля: смешать ром, ананасный сок и бычью кровь, взболтать с дробленым льдом и украсить парой петушиных яичек.

А правда в том, что ему не нужна ни секретарша, ни даже машинистка, он сам мог бы печатать свои мысли, для таких, как он, продаются клавиатуры с особо крупными клавишами. Только он не любит печатать (у него к этому делу, как он выражается, «непреодолимое отвращение»), ему приятнее сжимать в руке ручку и чувствовать, как из другого ее конца вылезают слова. Ничто не сравнится с ощущением, что даешь жизнь словам, объясняет он, от одного этого мурашки бегут по позвоночнику. Я вскидываю голову, поджимаю губы. Senor, с приличными девушками так не разговаривают, предупреждаю я. И поворачиваюсь к нему спиной, и удаляюсь, виляя задницей, и он пожирает меня глазами.