Текст книги "Дневник плохого года"

Автор книги: Джон Максвелл Кутзее

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

29. О словоупотреблении в английском языке

Я уже давно составляю список новомодных словоупотреблений в современном английском языке. Возглавляют мой список антонимическая пара «приемлемый/неприемлемый», предложная форма «в перспективе» и вездесущий предлог «посредством».

Я заметил, что прилагательное «неприемлемый» заняло место прилагательных «плохой» и «неправильный» в речи людей, желающих выразить неодобрение, но так, чтобы их не заподозрили в нравственном осуждении (такие люди избегают выражать нравственное осуждение, поскольку считают его неприемлемым). Вот мы и имеем фразы вроде: «Она заявила, что прикосновения к ней незнакомца носили неприемлемый характер».

Что касается предложной формы «в перспективе», вытеснившей предложные формы «в будущем» и «в ближайшем будущем», ее используют, когда желают показать, что говорящий смотрит в будущее с оптимизмом и вообще настроен решительно. «Несмотря на то, что в этом квартале цифры не впечатляют, мы в перспективе ожидаем быстрого увеличения оборота».

Надо бы отбраковать наиболее устаревшие, обветшавшие суждения, и найти им на замену что-нибудь поновее, посовременнее. Но куда же идти искать современные суждения? К Ане? К ее любовнику и нравственному ориентиру, брокеру Алану? Или свежие суждения можно приобрести на бирже?

Ну, например, мое мнение о тебе изменится. Это тебе в голову не приходило? Алан, я тебя официально предупреждаю: если ты не откажешься от своего плана, наши отношения прежними не останутся.

Сложнее проанализировать универсальный предлог «посредством»: «Они разбогатели посредством взяток» (вместо «на взятках»); «Они разбогатели посредством своего общественного положения» (вместо «используя свое общественное положение»); «Они разбогатели посредством финансовых махинаций» (вместо «за счет финансовых махинаций»); «Они разбогатели посредством продуманных капиталовложений» (вместо «благодаря продуманным капиталовложениям»); «Они разбогатели посредством выгодных инвестиций» (вместо «путем выгодных инвестиций»).

Объяснение этому выглядит следующим образом. Повествовательное предложение по сути своей – языковая форма суждения, иными словами, предложение можно разбить на субъект и предикат, который обозначает известное знание о субъекте. К предикату могут примыкать несколько аргументов. Эти аргументы могут принимать форму предложных групп, а могут и не принимать. В предложных группах особый предлог, открывающий фразу (в предложной группе «на взятках» это предлог «на»), в большей или меньшей степени продиктован семантическим значением глагола («разбогатеть») и второй части предложной группы («взятках»). Таким образом, сам по себе предлог почти не несет информационной нагрузки; с тем же успехом эту нагрузку можно счесть семантически нулевой.

Допускаются ли старики – впадающие в маразм, плохо видящие, с пораженными артритом руками – допускаются ли такие старики к торгам, или мы тогда просто станем молодым поперек дороги?

Мыс Аланом никогда не ссорились, разве что по мелочам. Мы – пара уравновешенная. Потому что мы уравновешенные, потому что не питаем завышенных ожиданий, потому что не предъявляем друг другу необоснованных требований, у нас прочные отношения. Мы оба – люди опытные, и знаем, что к чему.

На основании такой аргументации можно согласиться, что в широком выборе предлогов, у каждого из которых свое значение, в действительности нужда невелика: нам необходим один-единственный универсальный индикатор начала предложной группы. «Посредством» успешно выполняет эту функцию.

Сведение прежнего репертуара предлогов, предложных оборотов и деепричастий к одному-единственному предлогу позволяет предположить, что влиятельной группой носителей английского языка уже принято до сих пор не озвученное решение, а именно: степень специфичности, требуемая утвержденным в английском языке словоупотреблением, для определенных целей коммуникации необязательна, следовательно, имеет место некоторое упрощение.

С данным явлением сравнимо прогрессирующее упрощение правила согласования подлежащего и глагола: «Страх, который вызывают террористические атаки, влияют на планы туристов». Похоже, согласно новоявленному правилу согласования число глагола определяется не подлежащим, а числом существительного, стоящего непосредственно перед глаголом. Возможно, недалек тот час, когда из грамматики (внутренней грамматики) исчезнет понятие «грамматическое подлежащее».

PS,написал я. Есть новости. Я начал приводить к общему знаменателю второй состав суждений, более мягких. Буду счастлив показать их вам, если это убедит вас вернуться. В некоторых мягких суждениях дается развитие темам, которые предлагали вы. Например, у меня есть мягкое суждение о птицах. Мягкое суждение о любви,

или, по крайней мере, о поцелуе джентльмена и леди. Неужели вы даже не взглянете?

Я не стесняю Алана, Алан не стесняет меня. Я не наступаю на его любимые мозоли, он не наступает на мои. Так что же с нами происходит? Неужели и мы незаметно докатились до первой крупной ссоры?

Мои заметки об изменениях в словоупотреблении вырастали в эссе постепенно. Но эссе какого рода от меня требовалось – объективный лингвистический анализ или замаскированная диатриба по поводу понижающихся критериев? Мог ли я удержаться в рамках беспристрастности ученого, или неизбежно подвергся бы тому же самому настрою, с которым Флобер писал свой «Лексикон прописных истин», то есть бессильному презрению? В любом случае, неужели эссе, напечатанное в том или ином австралийском журнале, возымеет хоть сколько-нибудь больший эффект на ежедневную английскую речь, чем Флоберовы высокомерные, надменные заметки – на привычки или мысли буржуазии его времени? Можно ли действительно подкрепить довод – довод, столь милый сердцам учителей-догматиков, – о том, что неразбериха в действиях происходит от неразберихи в мыслях, а неразбериха в мыслях, в свою очередь, от неразберихи в языке? Большинство ученых двух слов не свяжут, но кто лучше них применяет в своей профессиональной деятельности точность мысли? Может ли неприятная правда (неприятная для тех, кто внес свой вклад в борьбу за лингвистическую

Ожидание длилось целый день – в течение которого я так волновался,

Такое впечатление, будто Алан читает мои мысли. Аня, это что, ссора? говорит Алан. Потому что, если это ссора, она того не стоит. Обещаю, я откажусь от плана, если тебе действительно так хочется. Только остынь. Утро вечера мудренее, сама знаешь. Завтра скажешь, что решила. Главное, помни: речь о собаках и кошках. И о крысах. Организация называется «Антививисекционная лига Австралии». Да, именно так. Это тебе не ЮНЕСКО. И не Оксфордский комитет помощи

корректность), правда, заключающаяся в том, что обычные люди используют язык ровно так, как, по их мнению, требуют сиюминутные обстоятельства; в том, что у них только один критерий – понятна ли собеседнику их мысль; в том, что собеседник, по большей части изъясняющийся на их же языке (на их же социальном или профессиональном диалекте), быстро, легко и успешно эту мысль схватывает (каковая мысль в любом случае редко бывает сложной); и, следовательно, в проистекающих отсюда несогласованиях и причудах синтаксиса («На самом деле как бы нет…»), не иметь никакого практического значения? Как нередко говорят обыватели, когда слова от них ускользают: «Вы понимаете, о чем я…»

Глядя на своих престарелых сверстников, я вижу, сколь многие из них потрачены ворчанием, сколь многие позволяют своему беспомощному недоумению относительно происходящего стать основной темой последних отпущенных им лет. Мы такими не будем, клянемся мы, каждый из нас: мы вспомним урок старого короля Канута и со всем подобающим почтением отступим перед океаном времен. Но, честно говоря, иногда это нелегко.

что не написал ни слова – но было не напрасным. Зазвенел дверной звонок.

голодающим. Это две старушенции в однокомнатной конторе в Сурри-Хиллз [36]36
  пригород Сиднея.


[Закрыть]. У них там на столе ремингтон с проржавевшими клавишами да ящик со старыми брошюрами, а в углу клетка, в которой кишат крысы, и головы у крыс опутаны проводками. Вот заодно с кем ты собралась воевать – против меня, заметь. Вот кого ты хочешь спасти. Три миллиона долларов. Да старушенции и не сообразят, что с ними делать. Если они вообще еще там заседают. Может, они давно Богу души отдали.

30. О писательском влиянии

В романе голос, произносящий первую фразу, затем вторую и так далее – назовем его голосом рассказчика, – поначалу вовсе лишен авторитетности. Авторитет нужно заслужить; задача литератора еще сложнее – его авторитет зиждется на чистом вымысле. В сотворении личности автора равных нет Толстому. В данном смысле слова Толстой – образцовый автор.

Четверть века назад Ролан Барт и Мишель Фуко провозгласили смерть автора и авторства, под каковым заявлением они имели в виду, что авторитет автора представляет собой набор риторических уловок, и только. Барт и Фуко взяли пример с Дидро и Стерна, много лет назад высмеявших так называемую власть автора над читателем.

За дверью, вся в белом, опустив глаза долу и обхватив себя за плечи, стояла Аня. Дорогая моя Аня, сказал я, как я счастлив вас видеть!; и посторонился, и сообразил не сделать приглашающий жест – вдруг бы она вспорхнула и улетела, словно пугливая птичка. Так я прощен?

Крысы. Вообще-то крыс мне не особенно жалко. Да и кошек с собаками – они ведь чужие. Да и Senor К., кувыркаясь на облаке при новой арфе и паре крыльев, вряд ли озаботится судьбой своего бывшего банковского счета. И всё равно. Всё равно, между мной и Аланом происходит что-то скверное. Я высвобождаюсь из его объятий и смотрю ему в лицо. Я спрашиваю: Алан, это твое истинное лицо? Отвечай, только серьезно. Это, значит, ты вот какой на самом деле? Потому что…

Русские критики-формалисты двадцатых годов XX века, у которых Барт, в частности, многому научился, сконцентрировали свои усилия на том, чтобы возвысить Толстого, как выдающегося ритора, над остальными писателями. Они избрали Толстого примером для своих теоретических выкладок именно потому, что за кажущейся непринужденностью повествовательной манеры Толстого, по их мнению, скрывалось мастерство риторическое.

Как дитя своего времени, я читал Дидро и Стерна, восхищался ими и подражал им. Однако я никогда не переставал читать Толстого, как никогда не мог убедить себя в том, что его на меня влияние – всего лишь результат его риторического мастерства. Я не читал Толстого, а поглощал, впитывал его, впитывал неловко, стыдливо, точно так же, как (теперь я в этом уверен) критики-формалисты, в XX веке задававшие тон, в свободное время читали мастеров реализма, а именно – с виноватым восхищением (собственная антитеоретическая теория Барта о наслаждении чтением была, подозреваю, разработана с целью объяснить и оправдать непонятное наслаждение, получаемое Бартом от произведений Золя). Сейчас, когда споры утихли, загадка власти Толстого (и других мастеров слова) над читателем остается неприкосновенной.

Дело не в прощении, сказала она, избегая моего взгляда. Просто я обещала, что

Он меня перебивает. Он не кричит, но в голосе у него дрожь, будто он еле сдерживается. Аня, говорит он, ну его, этот план. Всё, проехали. Закрыли тему. Это была просто мысль, больше я к ней не вернусь. Ничего же не случилось. Он берет меня за руки, тянет к себе, заглядывает прямо в глаза. Он говорит: Для тебя, Аня, я на всё готов. Я тебя люблю. Ты мне веришь?

В последние годы жизни Толстого считали не только великим писателем, но и человеком, проникшим в тайны бытия, мудрецом, оракулом. Его современника Уолта Уитмена постигла похожая судьба. Однако ни Толстой, ни Уитмен не могли утешить страждущих – мудрость была не по их части. Они, прежде всего, были – поэты; во всём остальном они были обычными людьми с обычными, порой ошибочными суждениями. Ученики, в надежде на прозрение ходившие за ними толпами, на современный взгляд производят впечатление глупцов, что весьма печально.

В чем великие писатели действительно преуспели, так это в установлении власти автора над читателем. Как возникает эта власть, или то, что формалисты называли «эффектом власти автора»? Если власть автора зиждется исключительно на риторических уловках, тогда Платон заслуженно изгнал поэтов из своей идеальной республики. Но что, если власти автора можно достигнуть, лишь открыв поэтическое «я» некоей высшей силе, лишь перестав быть самим собой и начав говорить как пророк?

К Богу можно взывать, но нет никаких гарантий, что он явится. «Учитесь говорить остраненно», – советовал Кьеркегор. Повторяя здесь слова Кьеркегора, я признаю его авторитет. Авторитетности не учат и не учатся. Вот он, истинный парадокс.

наберу вашу книгу на компьютере, а я всегда сдерживаю обещания.

Я киваю. Но это неправда. Я верю Алану только наполовину. А на другую половину не верю. Другая половина – это тьма. Другая половина – темная дыра, в которую падает один из нас, надеюсь, не я.

Скажи вслух, просит Алан. Дай развернутый ответ. Ты мне веришь?

Я тебе верю, говорю я, и позволяю снова себя обнять.

31. О загробной жизни

Одним из принципов деления мировых религий является следующий: религии делятся на те, в которых душа считается вечной сущностью, и те, в которых душа вечной сущностью не считается. В первом случае душа, то есть то, что я называю «я», после смерти тела продолжает существовать сама по себе. Во втором – «я» прекращает существовать само по себе и поглощается некой большей душой.

Христианство предлагает лишь самые общие сведения о жизни души после смерти тела. Душа будет вечно находиться при Боге, учит христианство; больше нам ничего не известно. Иногда нам обещают, что в загробной жизни мы воссоединимся с родными и близкими, однако это обещание имеет весьма слабое теологическое обоснование. Что до остальных обстоятельств, они ограничиваются расплывчатыми образами арф и хоров.

Вполне понятно, почему принятые в христианстве представления о жизни после смерти столь скудны. На небо прибывает душа мужчины, у которого при жизни было несколько жен и возлюбленных; каждая из этих жен и возлюбленных, в свою очередь, имела несколько мужей и любовников; каждый из этих мужей и любовников… Каким будет воссоединение с любимыми для этакой плеяды душ? Придется ли душе-жене провести целую вечность не только со своей возлюбленной душой-мужем, но также с ненавистной душой-любовницей, с которой ей приходилось делить мужа во время бренного существования на земле? Будет ли у тех, что любили многих, и загробная жизнь более наполненной, чем у тех, что любили лишь нескольких; или же нам в возлюбленные определят только тех, кого мы любили в свой последний день на земле – только их, и никого больше? Получается, в последнем случае тех из нас, что встретили смерть в страдании, страхе и одиночестве, лишенные роскоши любить или быть любимыми, ждет одиночество вечное?

Несомненно, теолог, как теоретик загробной жизни, ответит, что вид любви, которую мы испытаем в ином мире, для нас нынешних непостижим, как непостижим и вид личности, который мы примем, и способ соединения с другими душами; следовательно, нечего и гадать. Но если «я» в следующей жизни получит разновидность существования, которую «мне», как я есть сейчас, постичь не дано, значит, христианской Церкви надлежит освободиться от доктрины райского вознаграждения, от обещания, что хорошее поведение в теперешней жизни окупится райским блаженством в жизни будущей: кем бы я ни был сейчас, потом я буду совсем другим.

Для теории о вечном наказании вопрос сохранения личности является еще более животрепещущим. Сохраняется ли у души в аду память о прежней – прожитой неправильно – жизни, или не сохраняется? Если нет, то вечное проклятие должно казаться такой душе худшей, произвольнейшей во вселенной несправедливостью, доказательством, что мир действительно сплошное зло. Лишь память о том, кем я был и как провел отпущенное мне на земле время, вызовет чувство бесконечного раскаяния, которое считается квинтэссенцией вечных мук.

Странно, что понятие об индивидуальной загробной жизни продолжает существовать в разновидностях христианства, заслуживающих уважения в интеллектуальном плане. Оно столь очевидно заполняет лакуну – неспособность помыслить о мире, в котором мыслящий отсутствует, – что религии следовало бы просто счесть эту неспособность частью человеческого состояния, и на сем успокоиться.

Сохранение души в неузнаваемом виде, неизвестном ей самой, без памяти, без личности – уже совсем другой вопрос.

II. ВТОРОЙ ДНЕВНИК

01. Сон

Сегодня мне приснился тревожный сон.

Я уже умер, но еще не покинул этот мир. Со мной была женщина, живая, моложе меня – она присутствовала при моей смерти и понимала, что со мной происходит. Она изо всех сил старалась смягчить удар, нанесенный мне смертью, тем, что заслоняла меня от остальных, от людей, которым претило мое теперешнее состояние и которые желали, чтобы я немедленно убрался.

Защищая меня, эта молодая женщина, однако, мне не лгала. Она, как и остальные, дала мне понять, что я не могу остаться; я и сам знал – времени у меня мало, максимум день-два, и ситуацию не изменить никакими возражениями, слезами и уловками.

Во сне я прожил первый день своей смерти, чутко прислушиваясь к свидетельствам неумолимого распада своего мертвого тела. Надежда могла на мгновение встрепенуться во мне, когда я видел, как хорошо справляюсь с повседневными заботами (правда, я осторожничал, не напрягался).

Вчера утром раздался стук в дверь. На пороге – смотритель Винни при полном параде, в синей униформе. Вам записка, говорит Винни. Записка? говорю я. От джентльмена из 108 квартиры, говорит Винни. С посыльным? говорю я. С посыльным, говорит Винни. Шутки не в его стиле. Странно, говорю я.

В записке, которую с тем же успехом можно было бросить в почтовый ящик или заменить обычным телефонным звонком – но нет, Senor К. телефонам не доверяет, – оказалось вот что: Хорошие новости. Я только что отослал в издательство текст, над которым мы с вами так долго трудились. Это надо отметить. Поэтому разрешите пригласить вас и вашего мужа ко мне домой, завтра, в пятницу, часам к семи. Будут напитки и легкие закуски. Ресторан «У Федерико» предоставит для обслуживания настоящих профессионалов. С наилучшими пожеланиями, Дж. К. PS – надеюсь, мое приглашение не слишком неожиданно.

Я передала записку Алану. Отказать ему? спросила я. Мне не придется говорить обиняками. Я это право заслужила. Я могу сказать, извините, нам будет неловко, нам не понравится.

На второй день во время мочеиспускания струя на моих глазах из желтой стала красной, и я понял, что всё произошло на самом деле, что это, так сказать, не сон. Чуть позже, стоя как бы поодаль от своего тела, я услышал собственные слова: «Не могу есть эти спагетти». Я отодвинул тарелку и, едва сделав это, понял: раз я не могу есть спагетти, значит, я вообще не могу есть. Фактически я вложил в свои слова следующий смысл: мои внутренние органы неотвратимо разлагаются.

В этот момент я проснулся. Я тотчас понял: я видел сон о собственной смерти; мне повезло, что я сумел очнуться от этого сна – у меня еще есть время,сказал я себе, – но я понял также, что не посмею снова заснуть (хотя была глухая ночь), ведь снова заснуть означало бы вернуться в сон о смерти, который, пока я дрожал в темноте, шел своим чередом.

Интересная мысль: написать роман от лица человека, который умер, который знал, что умер, еще за два дня до того, как он – точнее, его тело – сдалось и начало разлагаться и смердеть, от лица человека, который ничего не надеется добиться за эти два дня, разве только пожить еще, человека, для которого каждое мгновение окрашено горем. Одни его знакомые просто его не видят (он бесплотен). Другие ощущают его присутствие, но, поскольку человек этот отдает потусторонностью, хотят, чтобы он убрался и дал им жить дальше.

Нет, зачем же, ответил Алан. Мы пойдем. Он делает жест, мы делаем ответный жест. Это и есть вежливость. Так она работает: ты общаешься с людьми, даже если они тебе не нравятся.

Не понимаю, когда ты успел так невзлюбить Senor'a К., ты ведь даже ни разу с ним толком не поговорил.

Ничего, я и без разговоров сущность его просёк. Знаю я таких, как он. Если бы твоему Sefior'y К. в один прекрасный день дали порулить, он первым делом приказал бы поставить меня к стенке и расстрелять. По-твоему, это не причина невзлюбить человека?

Скажешь тоже – расстрелять. Зачем ему это надо?

И только одна женщина испытывает более сложные чувства. Хоть ей и жаль, что он уходит навсегда, хоть она и понимает, что он преодолевает кризис прощания, она, тем не менее тоже считает, что и для него, и для всех остальных будет лучше, если он примирится со своей долей и исчезнет.

В качестве названия подошло бы, например, «Одиночество». Человек цепляется за веру в то, что кто-то где-то любит его достаточно сильно – а значит, не отпустит, не расстанется с ним. Но вера эта ошибочна. В конце концов, всякая любовь простирается лишь до определенных пределов. Никто с тобой твою судьбу не разделит.

Миф об Эвридике толкуют неправильно. Это история об одиночестве в смерти, и ни о чем другом. Эвридика в царстве мертвых, на ней саван. Она верит: Орфей любит ее так сильно, что придет и спасет. И Орфей действительно приходит. Но в конце концов его любовь оказывается недостаточной. Орфей оставляет свою возлюбленную в подземном царстве и живет дальше.

История Эвридики напоминает нам, что с момента смерти мы теряем всякую возможность выбирать себе спутников. Мы уносимся к назначенной судьбе; нам не дано решать, с кем дожидаться Страшного суда.

Представления греков о загробном мире я считаю более верными, нежели представления христиан. Загробный мир – печальное царство теней.

Во-первых, затем, что на смену таким, как он, пришли такие, как я – что миру только на пользу; а во – вторых, затем, что тогда тебя некому будет защитить от его старческой похоти.

Алан, не говори ерунды. Он хочет качать меня на коленях. Он не любовником моим хочет быть, а дедушкой. Я отклоню приглашение. Я скажу, что мы не придем.

Ну уж нет. Еще как придем.

Ты этого хочешь?

Я этого хочу.