Текст книги "Дай мне шанс. История мальчика из дома ребенка"

Автор книги: Джон Лагутски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Вздохнув, дудочник наклонился над ящиками с подарками. Выпрямляясь, он встретился взглядом с Ваней. Этот взгляд как будто говорил: я тебя не забуду. Потом музыкант развернулся и покинул палату.

9
Июнь 1996 года
Послание из ГУЛАГа

Вечером в пятницу Сэра устроила у себя дома кинопросмотр. Дети сидели перед видеомагнитофоном, а мамы собрались на кухне поболтать за бутылкой вина. Сегодня темой беседы был Андрей, Ванин друг, и его на диво счастливая судьба. Сэра продолжала “вербовать” волонтеров в дом ребенка № 10, и одна из женщин привязалась к Андрею. Когда она узнала, что его, как и Ваню, собираются отправить в интернат для умственно отсталых, то позвонила своей сестре в Соединенные Штаты и настойчиво попросила, пока не поздно, подыскать для мальчика приемных родителей.

Понадобилась всего пара звонков, и во Флориде нашлась семья, мечтающая усыновить ребенка. Правда, о России они не думали, но после телефонного звонка решили, что сам Бог посылает им Андрея.

К сожалению, Ване не так повезло. Вив, подруга Сэры, поинтересовалась, как там Ваня, и удивилась, почему она его не навещает. Сэра почувствовала себя неуютно.

– Ты не думаешь, что тебе пора с ним повидаться? – настаивала Вив. – Надо же посмотреть, как он там устроился. Я могла бы тебя отвезти.

“Я все еще сомневалась, – вспоминает Сэра. – Мне казалось, что я ничего не могу сделать для этого мальчика. Россия приговорила Ваню к медленной смерти. Детей из психушек не усыновляли, и у него не было ни малейшего шанса попасть за границу. Да, Адель просила меня вернуть Ваню в дом ребенка, но если даже она – главный врач – была не в силах этого добиться, что я-то могла? Я боялась, что своими посещениями вселю в него напрасную надежду”. Однако забыть Ваню оказалось не так-то просто.

Через пару недель около полуночи в квартире Сэры раздался телефонный звонок. В это время мог позвонить только один человек – Сергей, концертирующий пианист, известный как активный борец за права детей. И, по мнению Сэры, самый гениальный и самый несносный человек на всей планете. После того как у него родился второй ребенок с синдромом Дауна, он поставил себе целью выяснить, какова участь таких детей в России. Разобравшись в ситуации, он пришел в ужас и основал ассоциацию “Даун-синдром”. Не имея ни денег, ни поддержки политиков, он сражался в одиночестве, стремясь разбудить совесть россиян, заперших в психоневрологических интернатах десятки тысяч детей. Отдаваясь своему делу, он не признавал никаких ограничений: каждый заработанный им рубль уходил на нужды ассоциации, все без исключения друзья и знакомые были мобилизованы на битву, которую он вел. Ничего не делая наполовину, он и от других ждал такой же самоотдачи. Какую бы помощь ему ни предлагали, он всегда говорил, что этого слишком мало. Сэра напряглась в нехорошем предчувствии: сейчас последует невыполнимая просьба.

– У меня для вас послание. Я сегодня был в одной психушке под Москвой. Ужасное место. Играл там для детей… И познакомился с мальчиком, который сказал, что знает некую Сэру. Насколько я понял, это вы и есть. Он передает вам привет. Говорит, что думает о вас.

– Похоже на Ваню. Я навещала его в доме ребенка. Этот мальчик на моей совести. В выходные обязательно съезжу к нему. Спасибо, что позвонили.

– Постарайтесь, пожалуйста. Он очень просил.

– Конечно. Обещаю.

Утром Сэра позвонила Вив и договорилась о поездке в интернат. Будет кому в случае чего оказать моральную поддержку.

Адель дала Сэре довольно расплывчатые ориентиры относительно местонахождения нового “дома” Вани – станция метро, два автобуса. Ценой бесконечных расспросов подруги в конце концов добрались до пустыря, мимо которого ходил автобус. Остановка так и называлась – “Интернат”. Неподалеку обнаружился дорожный указатель с надписью “ИНТЕРНАТ” и стрелкой, направленной вправо. К сожалению, указатель кто-то своротил, так что стрелка теперь упиралась прямо в землю.

В отличие от дома ребенка № 10, расположенного в центре города, но укрытого от глаз, здания интерната высились на бескрайнем просторе сельской России, ни от кого не прячась. Но лишь самые совестливые родственники приезжали в эту дыру.

Оставив автомобиль возле знака, дальше женщины двинулись пешком. Охранников у ворот не было. Впрочем, от кого тут было хоть что-нибудь охранять? Сэра и Вив толкнули ближайшую незапертую дверь и в растерянности остановились, не представляя, что делать дальше. Но тут перед ними как по волшебству материализовался подросток в грязной одежде не по росту и с самокруткой в зубах. Он согласился отвести их в детское отделение. Они миновали бесчисленные коридоры и темные лестницы. Парень забарабанил в дверь. Им открыла женщина, очевидно воспитательница. Сэра решила играть роль тупой иностранки. Она пришла навестить мальчика, без передышки затараторила она, с которым познакомилась в доме ребенка № 10, она привезла ему подарок и просит разрешения с ним повидаться, хотя бы минутку. Не успела Сэра завершить свою тираду, как воспитательница захлопнула дверь у нее перед носом. Надо получить разрешение у дежурного врача, буркнула она. Тем не менее попросила санитарку проводить женщин на первый этаж.

В кабинете дежурного врача оказалось очень уютно. Комната утопала в коврах. На подоконниках пышным цветом цвели растения в горшках. Имелся и телевизор, который женщина-врач как раз смотрела.

“Она была настроена очень враждебно. Я сразу поняла, что ее придется долго уламывать пропустить нас к Ване. Зачем вы приехали, в лоб спросила она.

Опять мне пришлось произносить целую речь. Мы с Ваней давно знакомы по дому ребенка, говорила я, и успели подружиться. “Одно дело там, другое – здесь*, – отрезала она. Тогда я сказала, что навестить мальчика меня просила главный врач дома ребенка. И добавила, что приготовила Ване подарок. В ее глазах вспыхнул алчный интерес. Она стала выпытывать, что именно я привезла.

И тут же сказала, – продолжает Сэра, – что к Ване нельзя, так как в интернате карантин. По взглядам, которые она бросала санитарке, я догадалась, что она просто врет. Но я не отступала, и в конце концов она сдалась. Только предупредила санитарку: “Не пускай их в детскую палату. И одних не оставляй”.

Они опять поднялись на пятый этаж, и санитарка отперла металлическую дверь. За ней тянулся коридор, заканчивавшийся еще одной дверью, тоже, разумеется, закрытой. Санитарка повернула ключ в замке, и Сэра с Вив застыли на пороге, оглушенные представшим их взору кошмарным зрелищем. Голые дети лежали на клеенчатых матрасах, в кроватях за высокими железными решетками – ни дать ни взять звери в клетках. Они лежали в лужах мочи, на своих экскрементах. Некоторые были в самодельных смирительных рубашках.

Сэра вспоминает: “У меня перехватило дыхание, когда я узнала некоторых малышей из тех домов ребенка, что я посещала. В кроватке возле самой двери лежал Дима из дома ребенка № 17. Он тоже узнал меня и пополз ко мне по мокрому матрасу. Нормальный с виду малыш, который запрыгал в угловой кроватке, тоже показался мне знакомым. Это был Алеша из дома ребенка № 4”.

Сэра высматривала Ваню, но, прежде чем она нашла его, санитарка выставила ее из палаты и закрыла дверь.

Женщин привели в комнатку для свиданий, и Вив прошептала Сэре на ухо:

– Они прекрасно знают, что творят беззакония, поэтому не хотят пускать свидетелей.

Ваню принес подросток. На ребенка нацепили какие-то несуразные вылинявшие одежки: рубашку в черно-зеленую клетку из грубой ткани и мешковатые пижамные штаны. Дополняла картину нелепая фиолетовая кофта.

Как обычно, первым делом Ваня сообщил самое главное.

– Я хочу спать, – едва слышно проговорил он. Видно было, что он изо всех сил старается одолеть воздействие сильных седативных препаратов. Сидеть он был не в состоянии и, как старичок, привалился к спинке стула.

Сэра показала ему фотографию Андрея и спросила, кто это. Сначала Ваня ответил, что это он сам, потом чуть подумал и сказал:

– Андрей.

Они не пробыли вместе и трех минут, когда пришла воспитательница – проверить, все ли в порядке. Сэра спросила, есть ли у детей игрушки. Конечно, ответила та, целая игровая комната. Ваня повернул голову и наградил воспитательницу взглядом, который был понятен без слов:

– “Ну и вранье”.

Воспитательница дала им еще пять минут.

“Мы были намерены еще раз осмотреть комнату, в которой, как мы поняли, Ваня проводил двадцать четыре часа в сутки. Мы вошли, и Дима опять пополз ко мне через лужу на матрасе. Я протянула к нему руку, но меня грубо одернули. Когда я отдавала Ваню воспитательнице, он прошептал мне на ухо:

– Я буду думать о тебе”.

Подростки хотели проводить Сэру и Вив до выхода, но воспитательница не разрешила. Она лишь махнула рукой в сторону лестницы и потащила подростков обратно в отделение.

Уже выйдя на крыльцо, Сэра и Вив с удивлением услышали голоса, доносившиеся из окна. Лиц за решеткой видно не было, но они заметили махавшие им на прощание руки. Подростки кричали:

– Пожалуйста, приезжайте еще! Приезжайте завтра. Завтра у нас будет лучше. Приезжайте, пожалуйста!

До автомобиля женщины добирались в состоянии шока.

Вив пыталась осмыслить увиденное:

– В домах ребенка воспитательницы похожи на смотрительниц в зоопарке. А здешние просто тюремщицы. И что-то уж очень быстро нас выпихнули. Как будто мы навещали арестанта.

– Особо опасного арестанта – убийцу. – Некоторое время они молча ехали по полю. – Самое ужасное, что эта психушка стоит в стороне, подальше от любопытных глаз. Раньше нацисты так же строили концентрационные лагеря. И людям легко было говорить, что они понятия не имели о творившихся там ужасах.

– Сэра, мир должен узнать об этих детях.

– Согласна. Но с чего начать?

– У тебя муж журналист. Пусть напишет статью.

– Боже мой, да разве я его не просила? Тысячу раз! А он знай твердит, что это ни для кого не секрет. Газета ждет от него совсем других статей – о возвращении к власти коммунистов.

– А ты расскажи ему, что мы сегодня видели. Может, он и сам сюда прокатится?

Сэра и Вив добрались до городского центра. Плакаты на всех углах сулили людям счастливое будущее, если они проголосуют за переизбрание Ельцина. Сэра ясно видела, что за обещаниями свободы и благополучия не стоит ничего, кроме пустоты. Обыкновенный обман. Для бедных и обездоленных в стране ничего не изменилось, зато власти предержащие богатели с каждым днем. Как может общество называть себя свободным, если оно без всякой причины посадило под замок тысячи своих детей?

У Сэры оставалось еще одно дело. Она попросила Вив высадить ее возле дома ребенка № 10. В первый раз она не боялась, что ее выгонят. Адель послала ее с заданием, и теперь она приехала отчитаться. К своему удивлению, во дворе под липой Сэра увидела два манежа с так называемыми безнадежными детьми. Это был один из редчайших случаев, когда их вынесли во двор глотнуть свежего воздуха. Малыши с призрачно-белыми личиками лежали неподвижно, точно так же, как в помещении, только моргали от яркого света. Словно ночные существа, неожиданно оказавшиеся на солнце. Три малыша сидели в ходунках. На сей раз их не привязали к манежу, но двигаться они все равно не могли, потому что колеса застревали в траве.

Адель суетилась возле манежа, одна стенка которого порвалась, и затягивала дыру старой веревкой.

Сэра приблизилась. и Адель поглядела на нее снизу вверх.

– Я только что видела Ваню, – вырвалось у Сэры, которая даже не поздоровалась с Аделью.

– Вот спасибо, вот спасибо. Как он там?

Адель сцепила руки в знак благодарности за то, что ее желание было выполнено.

– Вы были правы, Адель. Это ужасное место. Даже хуже. И я не понимаю, как Ваня оказался там.

Откуда-то появились воспитательницы, которые тоже хотели услышать новости.

– Это концентрационный лагерь. Других слов для этого кошмара у меня нет.

Воспитательницы затаили дыхание от смелости Сэры, произнесшей запретные слова. Адель закрыла глаза, словно желая отстраниться от услышанного.

– Я не понимаю, – продолжала Сэра, не выбирая слов, – почему вы посылаете своих детей в такие заведения?

Адель словно язык прикусила. И тут заговорила одна из воспитательниц:

– Это не мы. Над нами Министерство здравоохранения. А эти заведения подчиняются другому министерству – Министерству социального обеспечения. Они решают, куда отправлять детей.

– Но вам же известны условия в этих интернатах?

– Нет. Мы там никогда не были. Когда дети нас покидают, мы больше с ними не видимся.

Адель пробормотала что-то нечленораздельное и ушла в дом. Разбрелись кто куда и воспитательницы.

Сэра осталась одна. Этот короткий диалог прояснил для Сэры то, чего она не могла понять несколько месяцев. Для нее было загадкой, почему воспитательницы в доме ребенка совершенно не интересуются будущим детей. Почему никто не вспоминает о советах доктора Свангера. Почему они не учат детей говорить и ходить. Почему не добиваются самых простых операций. Почему Ване не исправили зрение.

“В тот момент мне открылась истина. Воспитательницы не чувствовали ответственности за судьбу малышей, дома ребенка были перевалочным пунктом, откуда детей переводили неизвестно куда. Может, эти женщины и подозревали, что детям там будет еще хуже, но они не хотели об этом задумываться. Они не могли позволить себе установить эмоциональную связь с ребенком хотя бы из чувства самосохранения. Зачем привязываться к детям, с которыми все равно придется расстаться? дом ребенка представлял собой нечто вроде склада, куда детей помещали на время, до оформления документов, после чего их распределяли по указанным адресам.

Однако нашелся необыкновенный ребенок, который не захотел быть раздавленным страшной системой и проделал дыру в стене, окружавшей психушку. Через эту дыру он отправлял послания на волю. Несчастный слабый малыш, голодный, напичканный лекарствами, не имеющий семьи, продолжал бороться. Против него была вся система, но он не сдался”.

К Сэре, помахивая листком бумаги, подошла Адель. На листке было восемь строчек, написанных от руки по-английски. Сэра прочитала их, не сдерживая удивления. “Меня зовут Виктория. Я забочусь о мальчике шести лет Ване Пастухове, который сейчас находится в ужасных условиях. Но это очень умный и хороший мальчик. Не могли бы вы позвонить мне на работу или домой до восьми часов утра или после двадцати трех часов?"

– Кто эта женщина?

– Ее зовут Вика. Она очень привязалась к Ване, когда он был тут.

– Она работает у вас?

– Нет, она волонтер, как и вы.

– Почему же я ни разу ее не видела? Почему вы не рассказывали о ней раньше?

У Адели не было ответов на эти вопросы.

– Вика навестила Ваню в интернате. Она пыталась ему помочь. А теперь ей нужны вы. Я не читаю по-английски, но думаю, что это номера ее телефонов.

– Конечно, я ей позвоню. И все-таки мне непонятно, почему вы никогда о ней не упоминали.

Пробурчав что-то про дела на кухне, Адель исчезла.

Сэра стояла неподвижно, вновь и вновь перечитывая короткий текст. Она давно мечтала о знакомстве с какой-нибудь москвичкой, видевшей, как и она, потенциал в детях, которым судьба уготовила стать “лагерной пылью”. Как же встретиться с ней? Через два дня Сэра с детьми собиралась уехать из Москвы на летние каникулы. Из-за нерешительности Адели были потеряны несколько месяцев.

– По крайней мере, я могу позвонить Вике перед отъездом, – решила Сэра.

10
Июль – октябрь 1996 года
Зелен виноград

Когда в субботу в половине восьмого утра затрезвонил будильник, Вике хотелось одного: залезть с головой под одеяло и зажмуриться. Ночью было до того жарко, что она почти не спала. Бабушкина квартира располагалась под самой крышей, и летом находиться в ней было невозможно. Но тут Вика вспомнила, что в восемь должен прийти муж Сэры. Он позвонил несколько дней назад и попросил съездить с ним в Филимонки и повидаться с Ваней. Откровенно говоря, Вике совсем не хотелось туда возвращаться. Она все еще не могла забыть тягостную процедуру, в результате которой Наташа отказалась от своих родительских прав. Представитель агентства по усыновлению сказал, что для завершения юридических формальностей потребуется примерно шесть месяцев, так что до конца года вытащить Ваню из интерната не получится. Вика боялась, что столько он не выдержит. И не знала, какие еще шаги предпринять.

Когда позвонил Алан, первым побуждением Вики было отказаться. Но он говорил так вежливо и почтительно, что она не рискнула сказать “нет”. Вика всегда считала журналистов людьми исключительно грубыми и агрессивными, располагавшими целым арсеналом способов добиваться своего. Она сказала: “Если заедете за мной домой, я согласна”. Он ответил, что будет в восемь. Оставалось полчаса, а Вика все еще лежала в постели.

К счастью, бабушка уже хлопотала на кухне. Пришлось по-быстрому убирать постель и складывать диван, который Вика делила с бабушкой. Она крикнула, что надо заварить чаю покрепче и приготовить что-нибудь из еды. На столе, кроме миски с кусковым сахаром и тарелки с весенним луком, лежала только пачка вафель.

Вика достала коробку с ботиночками, которые ей передала для Вани одна из прихожанок церкви. Никакой еды для пикника не оказалось, поэтому она решила, что попросит Алана остановиться по пути возле магазина и купит все необходимое. Загудел домофон, Вика нажала кнопку, и Алан стал подниматься. На каждом этаже его лаем приветствовали собаки.

Отперев дверь, Вика призадумалась. Кто, скажите на милость, поверит, что этот высокий и худой мужчина – ее двоюродный брат, если внешность выдавала в нем стопроцентного англичанина? Вместо майки, какую обязательно надел бы в жаркую субботу москвич, на Алане была клетчатая рубашка с длинными, закатанными по локоть рукавами.

– Вы готовы? – спросил он.

– Не совсем. Проходите, выпейте с нами чаю и познакомьтесь с моей бабушкой.

Вика усадила Алана за стол. Краем глаза она поглядывала на гостя, стараясь догадаться, какое впечатление на него произвели их тесные апартаменты. Уж не в замке ли он вырос? По-русски он говорил с аристократическим акцентом, а кожаные с дырочками туфли блестели как новые. Повисло напряжение, но он не предпринимал ничего, чтобы его разрядить. Разливая чай, Вика так нервничала, что промахнулась мимо чашки, и на столе образовалась лужица. Неужели этот человек сумел так очаровать ее, разговаривая по телефону? Сейчас ему явно хотелось поскорее отсюда сбежать.

Алан встал из-за стола:

– Я везу ящик с апельсиновым соком и немного винограда из супермаркета. По дороге мы можем купить что-нибудь еще.

Вика схватила коробку с ботинками и торопливо попрощалась с бабушкой, напомнив, чтобы не забыла почитать Библию.

Уже в машине Вика обратила внимание на большой черный фотоаппарат, вероятно профессиональный, который лежал на заднем сиденье.

– Вы не сможете пронести фотоаппарат в психушку. Если там узнают, что вы журналист, беды не оберешься. Не то что вас, и меня больше на порог не пустят.

– Но мне необходимы снимки. Нет фото, нет статьи.

Вика поняла, что без осложнений не обойдется. Она объяснила, что просто так ворваться к детям нельзя. После визита пианиста Сергея персонал интерната утроил бдительность. Дело в том, что Сергею удалось незаметно заснять происходящее в психушке на видео, и материал был показан по российскому телевидению. Директор пришел в ярость и в наказание вдвое урезал зарплату сотрудникам. Путь в детское отделение подсказала Сергею именно Вика, но, к счастью, об этом никто не знал. Она отлично понимала, что афишировать свое знакомство с Сергеем ей вряд ли стоит.

Поездка продолжалась в неловком молчании. Правда, движение на дороге было оживленным – люди уезжали из города на выходные.

Вика заговорила, лишь когда они поравнялись с рынком. Она провела Алана мимо многочисленных ларьков, торговавших водкой, джин-тоником в банках, сигаретами и сникерсами, к прилавкам с овощами и ягодами.

Приближаясь к крестьянского вида женщине, Вика сразу “положила глаз” на ее огурчики, лук и свеклу. Отдельно стояла единственная пластмассовая коробка с черной смородиной. Ягоды были большие и сочные, как раз такие, как надо Ване, подумала Вика. Алан сказал, что заплатит сам, и после несерьезной попытки поторговаться сунул женщине столько денег, сколько Викиной бабушке хватило бы на неделю.

Алан спросил Вику, не купить ли ей булочку, и она, не подумав, показала на чебуреки, которыми торговал грузин с римским носом и стоявшими дыбом усами:

– Может быть, вот это…

В ту же минуту ей стало совестно – получилось, что она выпросила чебурек. Да еще продавец подмигнул ей и похотливо усмехнулся, открыв рот, полный золотых зубов, окончательно вогнав Вику в краску.

Забрав покупки – сладкую булочку, два чебурека и бесценную черную смородину, – они вернулись к машине, и здесь им бросился в глаза рекламный щит с надписью “Fast Food”. Вике еще не встречалось это английское словосочетание. Без всякой задней мысли она спросила:

– Это что, еда, которой вы питаетесь в пост?

Алан приветливо улыбнулся:

– Учитывая количество постных дней в православном календаре, такой бизнес принес бы кучу денег.

Пока они ходили по рынку, атмосфера несколько разрядилась. Алан спросил, чем Вика занимается, и она сказала, что работает секретарем в финской строительной фирме, а по вечерам изучает Новый Завет. Занятия иногда затягиваются до полуночи. Так что на работе она появляется не в лучшей форме, да еще без конца отпрашивается, чтобы съездить к Ване. Кажется, ее начальник начинает терять терпение.

– Так зачем же вы навещаете Ваню?

– Меня об этом еще никто не спрашивал, – ответила Вика. – А вы уверены, что ваша статья поможет ему? Что вы собираетесь написать?

– Пока не знаю. Обычно я не делаю сентиментальных репортажей. Британская пресса не занимается помощью отдельным людям, она провоцирует скандалы. Сначала я подам сигнал, а там посмотрим, какая на него будет реакция.

– Что это значит?

– Это значит, что мы посмотрим, какой будет резонанс.

За пределами Москвы машин стало меньше, и теперь по обе стороны дороги тянулись поля. Вика еще раз подумала, как было бы хорошо взять Ваню на пикник. Вот уж он будет счастлив.

Но вот они выбрались из автомобиля. Вике показалось, что природа затаила дыхание. Солнце скрылось, ветер стих, даже птицы умолкли и попрятались. Наверное, будет дождь. Ворота, несмотря на взбучку, полученную охранниками за Сергея, стояли открытыми. Однако Вика рано успокоилась. Не успели они войти в здание, как перед ними выросли два плечистых охранника в солнцезащитных очках, как будто прыгнувшие сюда прямиком из голливудского боевика. Вика испугалась: как же пробраться наверх, да еще с иностранцем в придачу? Однако она не выказала своего страха, напротив, небрежно бросила на ходу, что они идут к главному врачу, благо его имя она помнила твердо. Алан разумно молчал, и охранники их пропустили.

Появились и другие признаки того, что охранники теперь не последние люди в больнице. Единственное стеклянное окошко в двери детского отделения было забито куском фанеры, словно завершая изоляцию детей от внешнего мира. Вика решительно постучала в дверь, и несколько минут спустя к ним выглянула воспитательница.

– Без разрешения нельзя.

– Я к Ване! – Вика не собиралась сдаваться. – Я постоянно к нему хожу. Директор меня знает.

– Теперь у нас другие правила.

– Я всю неделю названивала, чтобы получить разрешение. Не моя вина, что у вас телефон не работает.

– Ну ладно. – Викин напор подействовал. – Пятнадцать минут.

Вонь от мочи и экскрементов в жару была еще ужаснее. Вика провела Алана в комнату с белым кафелем и попросила подождать.

– Я должен взглянуть на комнату, где детей держат в клетках. Мне надо все увидеть своими глазами.

– Не надо, прошу вас. Это покажется им подозрительным. Делайте, как я говорю, или нас выгонят.

Вика отправилась за Ваней. Воспитательница следовала за ней по пятам. Вика спросила, нельзя ли ей погулять с Ваней:

– Ему нужен свежий воздух.

Воспитательница и слышать ничего не желала:

– Вы что, не видите, что собирается дождь? А вдруг он у вас промокнет?

Когда она ушла, Алан заметил:

– Как летний дождь может повредить ребенку? На самом деле ему вредит круглосуточное пребывание в кровати.

Вика поставила Ваню на коленки в кресле около окна, чтобы он смог посмотреть на двор, и сама села рядом. Снаружи не было никакого движения, разве что бегали бродячие собаки. Упали первые капли дождя, и Вика, протянув руку между прутьями, показала эти капельки Ване.

– Дождь… Помнишь, это дождь?

Однако Ваню больше заинтересовала коробка с черной смородиной. Как ни трудно ему было, он все же брал ягоду за ягодой и отправлял их в рот, наслаждаясь кисло-сладким соком.

Дождь превратился в ливень, с которым не в силах были справиться водосточные трубы и канавы.

Ваня отвернулся от окна и посмотрел на Вику. Голос снова вернулся к нему:

– Как Андрей?

– Отлично. Но он очень скучает по тебе.

– Передай, что я думаю о нем. Когда его привезут?

– Не знаю, Ваня. Не знаю, когда вы снова увидитесь. – Вика не могла сказать ему правду о том, что Андрей никогда не появится в интернате. Она лишь повернулась к Алану: – Вы, конечно, знаете, что Андрея увезут в Америку, – произнесла она по-английски.

– Да, конечно. Его усыновляет одна семья во Флориде.

– А ведь он тоже мог бы тут оказаться. Правда, вряд ли выжил бы.

Вика рассказала Алану о том, что это Ваня научил Андрея говорить. Без Вани он бы пропал.

Выложив на столе дорожку из черной смородины, Вика попросила Ваню поделить ягоды. Мальчик медленно, словно засохший цветок после полива, возвращался к жизни. Он выпрямил спину, а предлагая ягоды Алану и Вике, не забывал говорить “пожалуйста".

– Видите, какой умный мальчик.

– Да… Собственно говоря, он ничем не отличается от моего сына.

Воспитательница принесла миску с жидким овощным супом и кусок хлеба и поставила миску перед Ваней.

– Покормите его, раз уж вы здесь. А потом вам все-таки придется уйти.

Вика спросила, нельзя ли им покормить и девочку, кроватка которой стояла рядом с Ваниной. Получив согласие, пошла за ребенком.

– Это Света, – сказала она, пристраивая малышку на колени Алану. – Ее надо кормить, а то Ваня говорит, она совсем перестала есть.

Ложкой Вика приоткрыла Свете ротик, чтобы влить немного супа, но девочка сморщилась, словно от боли, и отвернулась.

– Может быть, суп слишком горячий? – проговорил Алан. – В качестве отца я давно знаю, что сначала надо подуть на ложку.

– В качестве дипломированного физика я не нуждаюсь в повторении элементарных истин.

Заинтересовавшись спором папы и физика, Света как будто обрела аппетит.

В конце концов Алан сообщил, что у него родилась идея статьи.

– Два маленьких мальчика живут в доме ребенка. Они близки как братья. Но судьба не щадит их дружбу. Одного безжалостно бросают в психушку в российской глубинке, а второй обретает свободную жизнь во Флориде. История о двух мальчиках – вот как это надо подать. Даже редактор с каменным сердцем не откажется от такого материала. Но, Вика, мне все равно нужна фотография. Без хорошей фотографии ничего не выйдет.

Алан хотел было встать и удивился, обнаружив, что все еще держит на коленях Свету. Он тотчас понял, что она описалась, намочив ему брюки.

– Вика, мне необходим аппарат, – заявил он. – Надо сфотографировать Ваню.

– Нет, у нас из-за этого возникнут проблемы, – твердо стояла на своем Вика.

– Вика, Вика, – пропищал Ваня, но они его не слышали.

– Вы не понимаете, что такое пресса. Без подходящей фотографии я не смогу напечатать материал о Ване.

– А вы не понимаете, как трудно сюда проникнуть. – Вика помахала ложкой в подтверждение своих слов. – Чуть что, и они захлопнут дверь у меня перед носом.

– Ладно. Я приехал, чтобы что-нибудь сделать для него, а не сидеть в луже мочи.

Алан и Вика обменялись поверх Светиной головы не самыми нежными взглядами.

– Вика, Вика, дядя Алан! – На сей раз Ваня был услышан. Алан и Вика повернулись к Ване, удивившись, что он запомнил английское имя. А Ваня сиял и показывал на окно: – Дождь кончился. Теперь вы возьмете меня погулять?

Хотя воспитательница и приказала им уйти после обеда, но в коридоре никого не было, и они, подхватив Ваню, понесли его вниз. Обычно воспитательницы, покормив детей, устраивали себе перерыв. Единственным человеком, который повстречался им на пути, был Алеша – подросток с крестом на шнурке от ботинок.

– Здравствуй, Алеша! Рада тебя видеть. Мы с Ваней идем во двор.

– Я с вами.

Умытый дождем мир блестел и переливался. Избавившись от нестерпимой вони детского отделения, все с наслаждением глубоко вдохнули свежий воздух. Они пробирались по руинам когда-то огромной церкви из красного кирпича. Над фундаментом поднялась высокая трава. Вокруг здания росли деревья, пряча его от чужих глаз. Над листвой возвышалась лишь розовая колокольня с лишенными стекол окнами.

Рядом с церковью был заброшенный яблоневый сад. Алеша вытер досуха скамейку, на которую посадили Ваню. Пока малыш привыкал к солнечному свету, Вика достала ботиночки и обула мальчика.

– Неужели у них тут нет обуви для детей? – спросил Алан.

– Он постоянно в постели. Ни у кого из здешних ребят нет обуви. У них и одежды нет. Их одевают, только когда кто-нибудь приходит.

Вика подняла Ваню и, поддерживая под мышки, поставила на землю. К ним подскочил Алеша и стал держать мальчика с другой стороны. Они хотели, чтобы Ваня сделал хотя бы несколько шагов по посыпанной песком тропинке, но, увы, как и предполагала Вика, эксперимент не удался. Ване были нужны постоянные упражнения, не говоря уж о кинезотерапии, а не помощь доброхотов от случая к случаю.

На глаза Алану попалась крепкая хибарка, пристроенная сбоку разрушенной церкви. Выкрашенная желтой краской, под солидной крышей, с двумя новыми замками и лаконичной вывеской над входом: “МОРГ”.

– Это и вправду морг? – спросил Алан у Алеши.

– Да… Это я ношу туда мертвецов.

– Часто?

– Еще бы… Несколько раз в неделю. И из детского отделения тоже, – с удовольствием пугал он посетителей грозной правдой из жизни психушки.

– Ну и дела, – проговорил Алан по-английски, чтобы мальчики его не поняли. – Значит, единственное, что гарантировано детям, – это место в морге, и им напоминают об этом каждый раз, когда они выходят во двор.

Алан сказал, что пойдет в машину за фотоаппаратом, и у Алеши загорелись глаза.

– У вас есть машина? А можно мне с вами?

К возвращению Алана Ваня, надышавшийся воздухом, чуть порозовел и стал немного похож на себя прежнего. Однако журналисту это пришлось не по душе.

– Эй, Ваня, – проговорил он, глядя в видоискатель. – Не надо улыбаться. Мне нужно, чтобы у тебя было грустное лицо. Нам надо взбудоражить чувства читателей “Дейли телеграф”. А как мне это сделать, если ты улыбаешься?