Текст книги "Дай мне шанс. История мальчика из дома ребенка"

Автор книги: Джон Лагутски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

22
Ноябрь 1998 года – февраль 1999 года
Возможно, хорошие новости

Приближался конец года. Затянувшееся пребывание Вани в больнице, бесконечная череда все новых и новых обследований все же завершилась. Вскоре мальчика должна была забрать патронатная семья. Новую его маму звали Леной, с мужем она давно развелась и с двумя дочерьми уже много лет жила на скудную зарплату дефектолога интерната. Выбирая Лену, Мария надеялась, что она не только окружит Ваню домашним уютом, заставив его забыть о годах жизни в казенных детдомах, но и поможет ему развить двигательные способности.

Новая Ванина семья, кроме мамы Лены, включала двух “сестер” – тринадцати и семнадцати лет, и “бабушку” – Ленину мать. Жили они в квартире, расположенной на пятом этаже, в доме без лифта. Но Лена была сильной женщиной, воспитанной во времена тотального дефицита, и принадлежала к поколению людей, превращавших все жизненные недостатки в преимущества. Восемь лестничных пролетов стали для Вани отличным тренажером.

Как-то к ним в гости пришла Вика, и Лена стала угощать ее чаем. Пока кипел чайник, Лена переодела Ваню в уличный костюмчик, вывела на лестницу и поставила на верхнюю ступеньку, наказав крепко держаться за перила. Оставив дверь открытой, она присоединилась к сидевшей за столом Вике. Женщины пили чай с пирогом, а Ваня потихоньку спускался вниз. Лена и Вика слышали, как он громко здоровается с соседями и как соседи ему отвечают. К тому времени, как чай был допит, а пирог съеден, Ваня был уже почти внизу, и они быстро нагнали его.

Лена была разительно не похожа на воцерковленных друзей Вики. Энергичная провинциалка, чтобы зацепиться в Москве, она через многое прошла, голодала и экономила каждый грош. Она курила, ярко красилась, разговаривала с шокирующей прямотой и не скрывала своего пренебрежения к богомольцам.

Вика вспоминала: “Поначалу я пришла в ужас, когда Лена при мне довольно резко приказала Ване выпрямиться на стуле и не прихлебывать с шумом из чашки. Но не могла не признать, что она делает это из лучших побуждений, избавляя его от прежних привычек и приучая вести себя, как полагается нормальному домашнему ребенку”.

Несмотря на свое скептическое отношение к религии, Лена не возражала, когда Вика взяла Ваню на воскресную службу. В боковом приделе храма стоял открытый гроб, и в нем лежал старик – в православной церкви покойников отпевают после службы. Ваня спросил Вику, отчего он умер.

– Наверное, болел, – не подумав, ответила Вика. На Ванином лице мелькнул страх.

– Болел? И я тоже болею. Значит, я тоже умру? – всполошился он, и Вике пришлось его успокаивать.

– Ты здоров и проживешь еще очень долго, – говорила она, но мальчику было нелегко забыть воспитательниц из дома ребенка, изо дня в день внушавших детям, что все они неизлечимо больны.

Кое-что в доме Лены смущало Вику, а именно – постоянно включенный телевизор. “Сама я годами не смотрела телевизор, да у меня его и не было. Еще больше мне не понравилось, что мать Лены – Ваня называл ее бабулей – приохотила мальчика к мыльным операм.

Дело в том, что я своими ушами слышала, как Ваня с бабулей в подробностях обсуждают очередной сериал. Я поняла, что Ваня слишком подолгу сидит в четырех стенах, перед телевизором. Разумеется, я не обвиняю в этом Лену. Она делала для него что могла. Беда в том, что Россия, обеспечив его любящей патронатной семьей, так и не позаботилась о его образовании. Близился его девятый день рождения, и я понимала, что ему пора серьезно учиться”.

Впрочем, Вика недооценила решимость Лены смести все препоны на пути Ваниной реабилитации. В первую очередь она хотела снять с него диагноз олигофрении и повезла Васю в психиатрическую больницу № 6. Ваню посадили за стол и дали ему две карточки. На одной была изображена лающая собака, на другой – слон, поливающий собаку водой из хобота. Ваню попросили разложить карточки по порядку и рассказать, что произошло. Он предположил, что слон окатил собаку водой, и собака залаяла. Ответ неверный, сказал психиатр, и порядок карточек должен быть обратным. “Задание было откровенно некорректным, – комментирует Лена, – ведь все люди по-разному воспринимают картинки. Я бы, кстати, разложила карточки в том же порядке, что и Ваня”. И все же ей удалось убедить психиатра изменить Ванин диагноз на более мягкий – олигофрению первой степени.

Сотрудники Марии не оставляли патронатные семьи без внимания. Выясняли, кто в чем нуждается, проверяли, как новые родители справляются с воспитанием детей. Даже помогали с ремонтом квартир и заменой вышедших из строя бытовых приборов.

Присутствие Вани привнесло в семью, состоявшую исключительно из женщин, новую атмосферу. Он на всех без исключения оказывал благотворное воздействие. Мария предполагала, что Ваня проживет у Лены несколько месяцев, максимум – год, пока ему не подыщут постоянную семью. И Лена была об этом предупреждена. Кто же знал, что Ваня с Леной так привяжутся друг к другу, что мальчик станет в семье своим! “Ваня был щедрым на выражение чувств и благодарным ребенком, – вспоминает Мария. – От него исходило столько душевного тепла, что его хватило бы, чтобы растопить полярные льды. Неудивительно, что он покорил сердце Лены”. Прошло всего несколько недель, как Ваня переехал к Лене, а все домашние уже относились к нему как к члену семьи.

Тем временем на другом континенте Ванина история перевернула еще одну жизнь. Социальная служба подвергла сомнению притязания на усыновление Вани, но Пола не сдавалась. Выступая перед церковным советом, она привела доводы, свидетельствовавшие в ее пользу: она много лет работала школьным психологом и накопила значительный опыт обучения детей с ограниченными возможностями, она сама русского происхождения и православного вероисповедания, интересуется русской культурой и понимает ее. У нее масса родственников, так что Ване будет с кем общаться. Наконец, она глубоко убеждена, что справится с ролью приемной матери русского сироты.

Против столь основательной аргументации трудно было возражать. Церковный совет принял решение поддержать Полу, о чем поставил в известность своего представителя в Москве, поручив ему связаться с домом ребенка № 10. Поле оставалось одно – набраться терпения и ждать, но она ничего не могла с собой поделать и вздрагивала на каждый телефонный звонок. И вот, наконец, ей позвонила представительница православной церкви в Нью-Йорке. Новость была настолько ошеломительной, что Пола поначалу даже не поняла, о чем с ней толкуют. “Мальчика нет. Он исчез". – Звонившей пришлось повторить это дважды. Как выяснилось впоследствии, в доме ребенка № 10 какие-то пожилые женщины сообщили американскому представителю, что Вани здесь уже нет. На его вопросы, где же мальчик, они лишь пожимали плечами. Одна из них, правда, добавила, что, возможно, его увезли в Англию.

Пола готовилась к любым сюрпризам, но только не к такому. У нее даже голова закружилась. Представительница православной церкви продолжала что-то говорить, в том числе о том, что в Москве много детей, нуждающихся в усыновлении.

– Мне не нужен никто другой, – с несвойственным ей упрямством заявила Пола. – Я хочу усыновить этого мальчика. Мне нужен только Ваня. Только он, и больше никто.

Пола попросила женщину продолжить поиски.

Как ни поразительно, но Пола ни на миг не усомнилась, что Ваня станет ее сыном. Она не верила, не желала верить в то, что он нашел свой дом в Англии. Она сердцем чуяла, что это пустая отговорка, удобный предлог, чтобы не искать пропавшего ребенка.

Прошло довольно много времени, прежде чем тайна была раскрыта. Пола знала, что в Москве в государственных учреждениях все делается страшно медленно, и ждала вестей по поводу Вани примерно через месяц, к Рождеству. Она и представить себе не могла, что в России под Новый год и Рождество наступает своего рода “мертвый сезон”. При коммунистах Рождество в России не отмечали, праздновали лишь светский Новый год. Но теперь зимние каникулы растянулись почти на две недели. В конце декабря официальная жизнь замирала, и все начинали судорожно готовиться к встрече Нового года. В центре Москвы на каждом шагу стояли елки, увешанные рекламными шоколадками в ярких обертках или другими украшениями, в соответствии с пожеланиями спонсора. Рождество по православному календарю отмечали седьмого января. Но веселье на этом не заканчивалось. Тринадцатого января праздновали старый Новый год – начало года по юлианскому календарю, упраздненному коммунистами. Старого календаря не существовало уже почти целый век, а старый Новый год все еще оставался любимым народным праздником. В результате минуло почти три месяца, прежде чем возобновились поиски Вани – три долгих месяца, которые Пола провела как в аду.

Сэра у себя в Иерусалиме до самого февраля оставалась в полнейшем неведении относительно нового поворота в Ваниной судьбе. Просветила ее Рейчел. То, что она сообщала по электронной почте, звучало так неожиданно, что Сэре пришлось раз десять прочитать текст письма, прежде чем до нее дошел его смысл.

С обычной для юристов осторожностью Рейчел упоминала, что у нее “есть, возможно, хорошие новости”, которые наверняка заинтересуют Сэру. Действительно, поняв, в чем дело, Сэра не удержалась от радостного возгласа. Похоже, нашлась американка, желающая усыновить Ваню. Кажется, она видела его в доме ребенка № 10.

Но тут же в душу Сэры закралось недоверие. Как американке удалось обвести вокруг пальца Адель? Ведь главврач и на пушечный выстрел не подпускала к себе иностранцев. Хотя, вспомнила Сэра, одно время американки вели в доме ребенка музыкальные занятия. Но Ваня тогда был в психушке. Когда он вернулся, музыкальную терапию уже отменили.

Чем дольше Сэра размышляла, тем сильнее ее одолевала тревога. Еще одного, после Линды, разочарования Ване не вынести. “Я думала об американках в кашемире, с которыми пересекалась в Москве. Женщины с идеальными зубами в поисках идеальных детей. Ваня плохо вписывался в эту схему. И вообще, зачем ему ехать в Америку? Жить в семье, не говорящей по-русски, следовательно, не способной оценить его потенциал. Они наверняка дадут ему новое имя. Что-нибудь вроде Дуэйна или Брэдли. Мысли сами переключились на Марию: в департаменте ее заставили дать обещание, что она не будет участвовать в международных усыновлениях. Последние события могли поставить под угрозу дальнейшее развитие ее проекта. В любом случае имя Вани из базы данных на усыновление было удалено. Что же будет? “Возможно, хорошие новости” Рейчел казались мне катастрофой”.

Следующее послание Рейчел напустило еще больше тумана. Женщина, пожелавшая усыновить Ваню, была, как ей удалось выяснить, православной монахиней русского происхождения. Только этого не хватало! Это довольно обеспеченная женщина, живет она не в монастыре, а в собственном доме, в довольно престижном районе. Да уж, поистине, Америка – страна чудес. Чего там только нет – даже монахини-миллионерши!

Все встало на свои места, когда Марии позвонил представитель церкви, сообщивший: некая американка хочет усыновить Ваню, поэтому он посетил больницу № 58 и снял ребенка на видео. Мария терялась в догадках. Как ему удалось проникнуть в больницу, да еще с камерой? Что он сказал Ване? Кто позволил ему тревожить мальчика, который только-только входит в новую жизнь? И что будет с Леной? Кстати, поставили ее в известность о том, что затевается, или не сочли нужным?

Когда Сэра, наконец, просмотрела видеозапись, она пришла в ужас. Это была неприкрытая реклама, в которой Ваня играл роль товара. Милая молодая докторша, представленная как его персональный врач, ужасно нервничала, но мало что говорила по существу. Ваня, вцепившись в ходунки, шел по коридору в направлении камеры. Прирожденный актер, он счастливо смеялся. Затем оператор усадил Ваяю и его лучшего друга играть в шашки. Внимательный взгляд мог заметить, что оба играют белыми.

Потом в кадре возникло лицо главного врача. Тот принялся на все лады расхваливать Ваню: “Его интеллект не затронут. Он очень общительный мальчик”. И уточнил: он надеется, что Ваня найдет хорошую семью и будет ходить в школу. Но тут Ваня, до этого исполнявший роль без слов, испортил всю игру.

– У меня уже есть семья, – ясно и звонко проговорил он. – У меня есть сестра, и она ходит в школу.

Камера переместилась на Ваню. Он широко улыбался. Словно почуяв, что снимавшему хочется услышать что-то еще, он произнес по-английски: “Thank you”. Чуть помолчал и добавил: “Good bye”.

Мария была в ярости. Ее возмущало, что представитель церкви, никого не предупредив, проник в больницу и в присутствии Вани говорил об усыновлении, не дав себе труда навести справки о том, где и с кем сейчас живет ребенок. Но, как ни странно, она испытала и облегчение. Неужели Бог услышал ее молитвы? И в далекой Америке нашелся человек, твердо намеренный подарить мальчику будущее? Теперь надо было сообщить новости Лене, пока та не узнала их от кого-то другого. Мария постоянно напоминала Лене, что Ваня живет у нее временно, но она имела все основания опасаться, что оборот, который приняли события, той категорически не понравится.

23
Март 1999 года
Билет в Санта-Барбару

Ваня не понимал, что так разозлило Лену. Все началось с того, что в коридоре зазвонил телефон. Лена взяла трубку, и Ваня сразу догадался, что она говорит с Марией.

•—Когда? – вдруг спросила Лена. Наступило молчание. – Но вы же сами выбрали меня! С какой стати я должна отдавать ребенка какой-то американке?

Новое молчание. Когда Лена заговорила снова, голос у нее был сердитый. Так не поступают. Нельзя перебрасывать ребенка туда-сюда. Ванька привык к нам, и мы его любим.

Мария на другом конце провода стояла на своем. Повторяла, что в России Ваня лишен возможности ходить в школу. С его проблемами на это нечего и надеяться. В отличие от Америки, где практически все школы оснащены дополнительным оборудованием для колясочников.

– Никаким колясочником он у меня не будет? – не сдавалась Лена. – Мы не пользуемся коляской. Он у меня сам по стеночке ходит.

– А как насчет диагноза? – мягко, но настойчиво продолжала Мария. – В Америке олигофрения – не ярлык, как у нас. Там обучают всех детей.

– Я уже добилась, чтобы диагноз ему изменили! А перед школой сниму с него олигофрению окончательно!

Как ни горячилась Лена, но не сумела переубедить Марию. Та была абсолютно уверена, что Ваня получает уникальную возможность начать в Америке новую жизнь. В любом случае, сказала она, процесс усыновления уже начался и вопрос о переезде Вани в Америку будет решать не она, а департамент и суд.

Лена швырнула трубку и, что-то сердито бурча себе под нос, отправилась на кухню. Ваня сидел в кресле, вслушиваясь в ее бормотание. Жалко, бабуля ушла в магазин. Дверь на кухню осталась открытой, и до Вани донесся резкий звук: это Лена выдвинула ящик, в котором держала сигареты, а потом с силой задвинула его обратно. С шумом полилась в чайник вода, потом раздался грохот – Лена поставила чайник на плиту.

Ване казалось, что время остановилось. Прошла целая вечность, но вот, наконец, заворочался ключ в замке. Не успела бабуля поставить сумки, как из кухни на нее выскочила Лена:

– Ты даже не представляешь, что они натворили! И все за моей спиной! Связались с американцами и нашли ему другую маму! А я, значит, уже не нужна? Я что, плохо за ним ухаживала? Да мы его как родного примяли!

Со своего кресла Ваня уловил главное. Первое – американцы. А Санта-Барбара разве не в Америке? Перед глазами встала картина: яркое солнце, глубокое синее море и огромные автомобили. Второе поразившее его слово было “мама". У него уже есть мама, зачем ему еще одна, американка? Разве можно иметь сразу двух мам?

Лена все никак не могла успокоиться, выплескивая на мать боль и гнев:

– Станет эта американка трястись над ним больше, чем я? А мы как?

Лена забрала у матери сумки, и бабуля вошла в гостиную. Она крепко обняла мальчика.

– Бабуля, что случилось? Я еду в Америку?

– Пока еще точно не известно.

– Бабуля, если я поеду, то ты со мной тоже поедешь. Я заберу тебя в Америку. Я всех заберу – и тебя, и Яну, и Киру, и маму.

Атмосфера в доме день ото дня накалялась. Лена пребывала в ужасном настроении и совсем перестала разговаривать с Ваней. Его кормили в гостиной, и только бабуля иногда приходила составить ему компанию. Лена с дочками уединялись на кухне. Ваня больше не чувствовал себя членом семьи.

Как-то навестить его приехала Рейчел, но Лена даже не пригласила ее в квартиру. Рейчел пришлось ждать на лестнице, пока Лена переодевала Ваню для прогулки. А он так любил угощать ее чаем!

Об Америке и американской маме никто при нем не упоминал, а спрашивать Ваня боялся. Но подслушанные из гостиной слова прочно засели в его памяти.

Лена вспоминает это время по-другому. "Несмотря на шок от известия о появлении американской мамы, мы не перестали любить Ваню. Я все так же обнимала его и целовала на ночь, но, наверное, что-то такое почувствовал и он".

Лена так привязалась к Ване, а перспектива потерять его представлялась ей такой ужасной, что она неосознанно начала внутренне от него отдаляться. Видимо, сработал инстинкт самосохранения. До сих пор, вспоминая те дни, она испытывает сильнейшее волнение: “Когда ты знаешь, что за тебя все решили, что у тебя забирают ребенка, которого ты полюбила всем сердцем, а от тебя ничего не зависит… Легче самой себе отрубить палец, чем ждать, пока его отрубят”.

24
Март – июнь 1999 года
Злая шутка

Всю весну Пола смотрела и пересматривала присланное из Москвы видео. И ее решение стать мальчику матерью только крепло. В то же время она постоянно ощущала некое смутное беспокойство, не понимая, что служит ему источником. Гора бумаг, которые ей предстояло заполнить, смущала ее меньше всего – она каждый день работала с огромным количеством документов. В конце концов она определила, что заставляет ее нервничать. Кому-нибудь другому проблема показалась бы пустяковой, но Пола не могла просто так от нее отмахнуться: она не слишком уверенно водила машину и очень не любила совершать дальние поездки, особенно по незнакомым местам. Но делать было нечего. Хочешь не хочешь, а придется выбрать время и съездить в Филадельфию, – а это семьдесят километров. Там, в службе иммиграции, с нее снимут отпечатки пальцев и дадут заполнить анкету на усыновление.

Помощь пришла неожиданно. Возвращаясь как-то с работы, Пола обнаружила перевернутый почтовый ящик и записку с извинениями от провинившегося водителя. Женщина подписалась: Стейси. Несколько часов спустя раздался стук в дверь. Пришел муж Стейси – Грег, готовый оплатить стоимость нового почтового ящика. Это предложение Пола отвергла, но сказала, что будет очень благодарна Грегу, если он поможет ей установить новый ящик, который она купит сама. Грег протянул ей бумажку с номером телефона, нацарапанным на обратной стороне квитанции за проезд по платной магистрали.

– Я каждый день езжу по этой дороге в Филадельфию, – пояснил Грег.

– А где вы работаете, если не секрет?

– Я на государственной службе.

– В каком департаменте?

– В иммиграционном.

Тогда Пола рассказала, что собирается усыновить мальчика из России и как раз ждет вызова из этого департамента. Может быть, Грег прихватит ее с собой, если ему не трудно?

– О чем разговор, мэм! Если надо, я и с работы отпрошусь, но обязательно вам помогу.

Вызов пришел уже на следующий день, и Грег отвез Полу в офис иммиграционной службы, избавив ее от нервотрепки за рулем и в очередной раз подтвердив старую истину, что мир не без добрых людей.

Сэра, которая внимательно следила за всеми перипетиями Ваниного усыновления, решила, что пришло время съездить в Москву. Она хотела завершить работу над альбомом фотографий, запечатлевших все этапы Ваниной жизни. Как бы ни сложилась его судьба, мальчик должен знать, откуда он родом. Да и подписи под фотографиями не мешало перевести на английский язык.

К тому же на нее свалилась еще одна миссия. “Едва Мария услышала, что я собираюсь в Москву, как попросила меня переговорить с Ваней и подготовить его к переезду в Америку, – вспоминает Сэра. – Мне это показалось странным. Я не видела Ваню целый год! Почему это деликатное дело Мария хочет поручить мне, а не его патронатной матери? Я терялась в догадках”.

Июнь в Москве – самый лучший месяц. Шумит молодая листва, все вокруг полно свежести и жизни! Не то что Иерусалим с его голыми горами и безжалостным солнцем, раскаляющим стены каменных зданий! Сэра шагала по центральным улицам российской столицы, и голова у нее кружилась от пьянящего аромата – цвели липы. Она прожила в этом городе целых четыре года. Как же быстро пролетело время!

Первым делом Сэра отправилась к Марии. Она привезла ей в подарок деревянный крест из Вифлеема. Та была рада встрече, но от внимания Сэры не укрылось, что она похудела и выглядит бледной и уставшей. Нетрудно было догадаться, что она работает на износ.

– Молодец, что заглянула ко мне до того, как увидишься с Ваней, – похвалила Сэру Мария. – Должна тебя предупредить: смотри, не проговорись ему об Америке.

– Но почему? – удивилась Сэра. – Разве не для этого я приехала в Москву?

Оказалось, в процессе усыновления возникло очередное препятствие. Шесть дней назад Марию срочно вызвала к себе госпожа Морозова – та самая чиновница, которая два часа “мариновала" Линду в коридоре, пока сама, никуда не торопясь, обедала. В этом же коридоре теперь сидел представитель православной церкви, заинтересованный в усыновлении Вани. Вскоре к нему и Марии присоединились сотрудники дома ребенка № 10. Адель, как всегда, была перепугана и цеплялась за свою заместительницу, которая громким шепотом успокаивала ее: мол, все уладится, мы не сделали ничего плохого. Но дальнейшее показало, что Адель боялась не зря.

Госпожа Морозова восседала за большим полированным столом, рядом с ней стояла ее заместительница. Чиновная дама сразу заговорила на повышенных тонах. Мгновенно вычислив слабое звено в команде, она обрушила свой гнев на Адель.

Как могло произойти, почти визжала она, что какая-то американка пронюхала об этом мальчике из дома ребенка № 10 и теперь предлагает его усыновить? И – самое ужасное – без ее ведома? Она этого так не оставит и выяснит, кто за всем этим стоит!

Потом она сунула Адели ручку и лист бумаги:

– Все! Пишите заявление об уходе. По собственному желанию. И скажите спасибо, что вас не увольняют по статье.

У Адели дрожали руки, и она плакала, подписывая документ, который должен был положить конец ее тридцатилетней работе в доме ребенка № 10.

Мария не желала молча смотреть на подобное издевательство. Она напомнила Адели, что учреждение, которое она возглавляет, подчиняется другому министерству. Так что госпожа Морозова не имеет никакого права отдавать ей приказы. Адель с сомнением отложила ручку и, окончательно смутившись, опустила глаза.

Госпожа Морозова тут же переключила внимание на Марию:

– Значит, этот мальчик под вашей опекой. С чего это кому-то захотелось усыновить вашего ребенка? Вы что, за моей спиной рекламировали своих детей? Если я не ошибаюсь, вы обещали, что не будете участвовать в международных усыновлениях?

Мария очень спокойно ответила, что не искала приемную мать в Америке.

– Тогда как американка вышла на мальчика?.

Мария сказала, что понятия не имеет. Кажется, она узнала о его существовании, когда он еще находился в доме ребенка № 10.

Госпожа Морозова молчала, обдумывая полученную информацию. Это позволило Марии задать главный вопрос: когда будет готово разрешение на усыновление.

– Никакого усыновления не будет! – отрубила госпожа Морозова. – Пакет документов не полон.

Мария изумилась. Она лично собирала Ванины документы, включая медицинские карты. Все сложила, как требуется, и передала представителю церкви.

Тут и заместительница госпожи Морозовой подала голос:

– Вы очень небрежно работаете с документами. Вечно у вас то одного не хватает, то другого. – Заместительница удалилась и через пару минут появилась снова с Ваниным досье в руках. – Вот, посмотрите сами. Здесь далеко не все, что нужно.

Мария взяла папку и стала листать документы. Действительно, некоторых справок не хватало. Оставалось предположить, что их специально вынули из папки. Мария подавленно молчала, а госпожа Морозова тем временем обрушила свой гнев на представителя церкви:

– А вы, вы-то! Вы что, не знаете, как надо действовать? Как у нас полагается? А то развели тут самодеятельность!

Госпожа Морозова махнула женщинам рукой, предлагая им покинуть кабинет. Представитель церкви остался – очевидно, для конфиденциального разговора.

Заместительница вышла вслед за ними и направилась дальше по коридору. Мария, не раздумывая, последовала за ней, стараясь ступать как можно тише. Никем не замеченная, она поднялась вверх по лестнице и без стука вошла в кабинет заместительницы. На столе лежали пропавшие документы. Заместительница, как и подозревала Мария, изрядно распотрошила папку, прежде чем отнести ее начальнице.

Увидев рядом Марию, женщина от изумления разинула рот, но было уже поздно. Мария протянула руку и взяла документы.

– Полагаю, это как раз те документы, которых вы не могли найти, – произнесла Мария.

– Ах да, – залопотала та. – Наверно, выпали из папки…

Мария вернулась в кабинет госпожи Морозовой, крепко прижимая к груди найденные документы.

Сэра слушала рассказ Марии и громко возмущалась жестокостью чиновников, сознательно препятствовавших Ваниному счастливому будущему. Их заботило одно – собственное благополучие и власть.

С присущей ей скромностью Мария отмахнулась от похвал в свой адрес, уверяя, что сделала то, что на ее месте сделал бы любой. Но и десять лет спустя сотрудники дома ребенка № 10 все еще с радостью вспоминали тот замечательный день, когда “неукротимая” Мария дала отпор высокому начальству.

Мария надеялась, что теперь, пойманные за руку, чиновники не посмеют столь же откровенно чинить им препятствия. Нелепое обвинение, что она и Адель каким-то образом связаны с тайным преступным сообществом, занимающимся торговлей детьми, было с них снято. Но, конечно, им следует быть готовыми к новым задержкам и проволочкам – надо же чиновникам показать, кто тут главный. Поэтому лучше пока ничего не говорить Ване о приемной матери в Америке. Но оказалось, что это в любом случае невозможно.

Рейчел и Сэра молча преодолевали один лестничный пролет за другим, не зная, какого приема ждать от Лены. Но та встретила их приветливо. Ради гостей она надела свой лучший костюм. Сэру – она, как и Рейчел, была в джинсах и без макияжа – это тронуло. Похоже, Лена была уверена, что западные женщины одеваются исключительно в дизайнерские модели. Лена проводила их в гостиную. Здесь в напряженном молчании сидели Ваня, его приемная сестра Кира и бабуля. Сэра привезла Ване новый конструктор, но мальчик даже не посмотрел на коробку. Нервозность прямо-таки витала в воздухе.

Сэра присела рядом с Леной и дружелюбно заговорила с ней. Рейчел устроилась рядом с Ваней, по другую сторону журнального столика. Лена начала рассказывать о своей работе в интернате, где на ее попечении было больше десяти брошенных девочек-подростков. Она принесла шкатулку с письмами, в которых девочки умоляли ее принять их в свою семью.

Сэра видела, что Лена принадлежит к числу тех энтузиастов, которые готовы героически сражаться за судьбу каждого несчастного ребенка. Она впервые встретила человека, который, работая в государственном детском учреждении, воспринимал своих воспитанников как нормальных детей, нуждающихся в любви и заботе. Однако Сэра и Рейчел приехали не ради этого. Лена продолжала делиться подробностями о своей работе в интернате, и тут Ваня шепнул Рейчел:

– Пойдем со мной. Я покажу тебе кухню.

Сэра очень надеялась, что Рейчел поймет Ванин призыв. Наверное, он хотел хоть одну из них увести из гостиной и расспросить о своем будущем. К сожалению, Рейчел не расслышала его слов. В свою очередь, Лена упорно обходила молчанием все, что касалось их жизни с Ваней. Она даже ни словом не обмолвилась о его успехах. Разумеется, тему усыновления никто не затрагивал. Гостьи предложили погулять с Ваней, но Лена настояла на том, что пойдет с ними. Увы, Сэре так и не удалось переговорить с Ваней один на один.

Прощаясь, Сэра утешалась одним – младшая сестра и бабуля явно хорошо относились к Ване. Но поведение Лены – ее подозрительность и собственнические инстинкты – остались для нее и Рейчел загадкой. Собираясь в Москву, Сэра представляла себе, как они вместе с Ваней и Леной будут вклеивать в альбом новые фотографии и обсуждать его будущую жизнь в Америке. Теперь она снова не знала, что за будущее его ждет.

Много лет спустя Лена объяснила Сэре свою тогдашнюю настороженность. Она до последнего надеялась, что усыновление сорвется, американская мама не приедет за Ваней, и она в конце концов оформит над ним опеку.