Текст книги "Дай мне шанс. История мальчика из дома ребенка"

Автор книги: Джон Лагутски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Встал вопрос, что делать дальше. Сэра отыскала запыленную бутылку голубого Кюрасао, последнюю в доме, и пустила ее по кругу.

Рейчел посоветовала Сэре и Алану больше ничего не предпринимать для помощи Флетчерам. Не приедут на слушание, и не надо. Внятных объяснений они предоставить не смогут, и вопрос будет закрыт.

Да, но как быть с Ваней? У Рейчел была одна идея по спасению мальчика от психушки. Она попробует связаться с Марией – энергичной и чрезвычайно дальновидной женщиной, которая приступила к осуществлению первого в России проекта по воспитанию детей-сирот на условиях патроната. Цель проекта – снизить приток детей в государственные детдома. Правда, Мария раньше никогда не брала под опеку детей, не способных ходить, и еще не факт, что она согласится принять Ваню. Но, если это случится, его будут лечить в домашних условиях. Его патронатная мать будет получать зарплату и поддержку целой команды специалистов.

– Идеальный вариант! – воскликнула Энн.

– Только имейте в виду, – добавила Рейчел. – Прежде чем я начну переговоры, Линда должна отказаться от усыновления.

Побеседовать с Линдой вызвалась Мэри. Алан отдал ей свою международную телефонную карту, чтобы она могла позвонить в Англию из Соединенных Штатов. Мэри пообещала, что сделает это при первой же возможности, улучив свободную минуту, – она ехала на свадьбу дочери, и ей предстояло множество хлопот.

В три часа ночи Мэри с адвокатом Игорем стали прощаться, чтобы успеть на рейс, вылетавший в шесть утра. Небо уже светлело, и Мэри, подняв вверх голову, вдруг спросила:

– Может, заедем повидаться с Ваней? По пути в аэропорт?

– Ну уж нет, только не в этот раз. Опять на самолет опоздаем, – возразил Игорь.

На самолет они успели. Мэри сдержала слово и поговорила с Линдой. Пять дней спустя она позвонила Сэре. Линда почти признала, что обстоятельства вынуждают ее прекратить процесс усыновления.

Они проговорили больше часа. Мэри убеждала Линду, что та должна думать о своих истинных чувствах, а не о воображаемом долге. Связь с ребенком возникает мгновенно или не возникает вовсе. Нельзя насиловать свою природу.

Линда жаловалась, что постоянно ощущала на себе давление, как будто ее к чему-то подталкивали и ею манипулировали. Никто не требует от нее больше того, что она может дать, отвечала Мэри, и ей не следовало самой себя загонять в угол. Линда должна в первую очередь разобраться в собственных чувствах. Без душевной связи с мальчиком ее жизнь превратится в кошмар, и первой жертвой этого станет ребенок.

Насчет душевной связи с Ваней Линда не беспокоилась. Она полагала, что такая связь возникнет позже, когда она привыкнет к мальчику, как родная мать привыкает к новорожденному младенцу. Но Мэри напомнила ей, что долгая борьба за усыновление мало чем напоминает рождение малыша. И надеяться на счастье можно лишь тогда, когда воспринимаешь приемного ребенка как своего собственного. К концу беседы они так и не пришли к согласию, но у Мэри появилась уверенность, что Линда близка к отступлению.

Потребовался еще один долгий телефонный разговор – на сей раз вела его Рейчел, призвавшая на помощь все свое мастерство переговорщицы, – чтобы добиться от Линды отказа от Вани. Линда заливалась слезами, снова и снова повторяя одни и те же фразы. Но, кажется, Рейчел нашла нужную тональность, и у нее сложилось впечатление, что она все-таки достучится до сердца и разума Линды. В разгар беседы до Рейчел вдруг донесся из кухни звон битого стекла. Она вздрогнула – это ее четырехлетняя дочка уронила стакан. Но тут же вспомнила, что девочка не босиком, а в туфельках, – значит, не порежется. И, наступив на горло материнскому инстинкту, Рейчел продолжила разговор:

– Представьте себе, что двое решили пожениться. Подготовка к свадьбе идет полным ходом, но у одного из будущих супругов вдруг возникают сомнения. Что вы им посоветуете? Идти к венцу?

– Н-нет, – помолчав, произнесла Линда.

– Вот и вы сейчас в такой же ситуации.

Рейчел поняла, что Линда начала проникаться серьезностью положения, и поспешила развить успех.

У Вани, сказала она, будут и другие возможности. Линда очень много сделала для него. Именно она два года защищала его от психушки. Без нее Ваня пропал бы. И все же, если она испытывает хотя бы малейшие колебания, от усыновления лучше отказаться.

Назавтра Линда послала Григорию факс и попросила его забрать из московского суда ее заявление.

Вечером в посольстве Великобритании состоялся прощальный обед в честь Сэры и Алана. Накануне они написали одно письмо, на которое возлагали большие надежды. В число приглашенных, помимо дипломатов, журналистов и представителей делового мира, они включили еще нескольких человек, которых знали как основателей новых инициатив для детей с ограниченными возможностями.

Одним из таких гостей была Мария – основательница первого в России патронатного проекта “Наша семья”. В адресованном ей письме Алан и Сэра просили ее позаботиться о Ване и найти ему приемную мать, чтобы ребенок не кончил свои дни в интернате. “Нам известно, что раньше вы никогда не принимали детей из государственных учреждений, но просим вас для этого мальчика сделать исключение”, – писали они. Шансов на успех было немного, но другой надежды на нормальную жизнь у Вани не оставалось.

Прием удался на славу. Гости обедали за длинным полированным столом под зажженными канделябрами и в окружении портретов британских министров иностранных дел в золоченых рамах. Послеобеденный кофе подали в белом с золотом зале, из окон которого открывался великолепный вид на реку и сверкающие купола кремлевских соборов. Мария была в превосходном настроении, и, прощаясь с ней, Сэра вложила письмо ей в руку:

– Прошу вас, прочитайте, когда приедете домой.

Когда наутро Сэра проснулась, ее уже ждал мейл от Марии, которая благодарила ее за то, что она обратилась к ней за помощью. Ванин случай, писала Мария, вызовет бурную реакцию и привлечет внимание ко множеству “подобных же случаев, и в результате мы сможем немного измениться сами и изменить мир”. Она обещала сделать все, что в ее силах, чтобы помочь Ване. Даже вступить в борьбу с бюрократией, хотя такого опыта у нее пока не было. Также она предупредила, что ничего не сможет предпринять, если мальчика отправят в интернат. Надо шевелиться быстрее, иначе будет слишком поздно.

19
Июнь – июль 1998 года
Птица в клетке

Стоял необычно жаркий даже для конца июня день. Ваня и Юля были одни. Других детей вывели во двор, а их оставили. Ваня с Юлей доставляли воспитательницам слишком много хлопот, потому что не МОГЛИ ходить без посторонней помощи. Им удавалось погулять, только если приходили Сэра с Кэтрин, или Алла, подруга Вики, или Ольга, или бабушка Люся, бывшая соседка Юли. Но она обычно приезжала по воскресеньям, отводила их в песочницу и читала им книжки.

Ваня рассказал Юле обо всем, что видел и делал в квартире Сэры и Алана, когда приезжала Линда с семьей. Там была собака, и поначалу он ее очень боялся. Но Сэра рассказала, что раньше собака жила на улице и много натерпелась от жестоких людей, поэтому скорее она его боится. Вот так он научился быть храбрым и сидеть тихо, позволяя собаке себя обнюхать. Потом они подружились, и она часто его облизывала. А когда он включал пылесос, собака пугалась, убегала и пряталась под кроватью Кэтрин.

Много чего можно было делать в этой квартире. Там был шкаф с инструментами, и ему разрешали открывать ящики и трогать гвозди и шурупы. В отдельном ящике лежали висячие замки, и он сам подбирал к ним ключи. А еще там была большая коробка, а в ней – много-много блестящих украшений для праздника Рождества. В день рождения папы Жоры мама Линда разрешила ему украсить ей волосы мишурой. Она купила огромный торт, и они с Сэрой, Аланом и Кэтрин ели его и пили чай. Еще пригласили Нелли из офиса. Она русская, но умеет говорить и по-английски. В офисе тоже было очень интересно. Ваня рассказал Юле, что Алан журналист, а журналисты все время или разговаривают по телефону, или печатают на компьютере. У Нелли тоже есть компьютер. Это как телевизор, но только с мышкой. Нет, не с настоящей мышкой, за которыми кошки гоняются во дворах. Эта мышка похожа на игрушечный автомобиль – ею надо двигать по коврику на столе. Нелли позволяла ему сидеть у нее на коленях и играть с мышкой.

– Вот бы поехать к ним сегодня, – заметила Юля. – Здесь очень скучно.

– Надо подождать, когда приедет мама Линда. Она сказала, что сначала вернется к себе домой и приготовит для меня комнату. А потом опять прилетит в Москву и уж тогда заберет меня с собой. А теперь, Юля, давай, спроси, какая у меня будет комната.

– Расскажи, Ваня, что будет в твоей комнате? – послушно спросила Юля.

Они каждый день играли в эту игру.

– Ну, там будет кровать. Настоящая кровать, как у Кэтрин, а не с прутьями. Кровать, с которой можно сползти в любой момент, когда тебе захочется. Будут простыни и подушки с машинками. И еще ковер.

– А свет?

Это был любимый вопрос Вани, и обычно он набирал полную грудь воздуха, прежде чем ответить.

– Там будут две лампочки. Одна под потолком с выключателем около двери. У нас тут тоже такая есть. А другая – ночничок – на маленьком столике около кровати, чтобы я сам мог включать и выключать его, когда захочу. Например, просыпаюсь ночью – и включаю его, чтобы все видеть.

Юля уже готова была продолжить игру и спросить о душе и ванне, как открылась дверь, и в группу вошла Вера.

– Ваня, назначен день суда. Шестое июля.

Ваня услышал слово “суд” и сразу понял, что это будет важный день в его жизни. Естественно, он не представлял, когда наступит июль, но по Вериному тону ему стало ясно, что это уже совсем скоро. Но было еще кое-что, что он хотел знать.

– Значит, меня не отвезут в Тридцатый интернат?

– Нет, Ваня. Ты поедешь в Англию.

Следующие несколько дней он без конца слышал слово “суд”. И каждый раз у него становилось тепло на сердце. Впервые в жизни он ждал наступления долгого послеобеденного отдыха, чтобы беспрепятственно помечтать о будущем. Одного только он не мог понять. Линда сказала, что они живут не в квартире, а в отдельном доме. Что такое дом? Почему она сказала, что спальни находятся наверху? И что значит “наверху"? Еще она сказала, что у них есть кошка, которая спит на ее кровати. Странно. Всем известно, что кошки грязные и живут на улице. И собака у нее есть. О собаках он знает. В клетке живет птица, которая умеет говорить. Ваня много размышлял об этой птице. Почему она живет в клетке?

Наутро приехала Сэра. Ваня стал задавать ей вопросы об Англии, но она как будто его не слышала. Вместо этого унесла его во двор и заставила ходить. Ваня сказал, что устал, надеясь, что они с Сэрой сядут и поговорят, но она велела ему забраться на лестницу и достала из сумки игрушечный молоток и гвозди.

– Ты должен починить эту лестницу, – сказала Сэра.

Ваня сосредоточился, и гвоздь вошел точнехонько в дырку в металлическом пруте. Только потом, после обеда, Ваня вспомнил, что ни на один его вопрос о маме Линде Сэра не ответила.

Шли дни. Ваня постоянно донимал сотрудников дома ребенка, когда же будет суд. Ему называли даты, которых он не понимал – никто не учил его числам и названиям месяцев. Зато по тону говоривших он чувствовал – скоро. Ждать осталось совсем немного. Но вот настал день, когда в ответ на ставший привычным вопрос воспитательница сказала:

– Завтра.

Что такое завтра, Ваня знал. Он поспит после обеда, потом поспит ночью, а когда проснется, наступит день суда. Ночью от волнения он долго не мог заснуть. Пришло утро, и наступило дежурство ворчливой Галины. Сидя за столом и глотая овсянку, он поглядывал, не несет ли Галина пальто и ботинки, чтобы ехать в суд. Но ни пальто, ни ботинок никто ему не давал. Потом он сообразил, что на дворе лето, и пальто не нужно. Тогда он стал искать другие признаки того, что покидает дом ребенка. Галина, как всегда, не говорила ни слова. Она натянула на него старую рубашку и заштопанные шорты, а когда он запротестовал – нельзя же в этом ехать в суд! – все так же молча отвернулась. Тянулись часы. Галина пошла с детьми на прогулку, оставив его и Юлю в группе. Ваня глаз не отводил от двери. Он ждал Адель или Веру. Подружка бросала на него испуганные взгляды, но заговаривать не решалась.

И вот дверь наконец открылась. Вошла Адель. Он всего раз видел у нее такое лицо – в тот день, когда она заявила Алле, Викиной подруге, которую Ваня всегда ждал с нетерпением, чтобы та больше не приходила.

– Сегодня должен был состояться суд, но они не приехали, – сказала Адель.

У Вани закружилась голова. Неужели это она про маму Линду и папу Жору?

– Англичане не приехали, – уточнила Адель.

– Может быть, завтра приедут? – прошептал Ваня.

– Нет, Ваня. Сегодня должно было состояться слушание дела. А они не приехали. По возрасту тебе нельзя больше здесь оставаться. Придется ехать в интернат. У тебя никогда не будет мамы.

Адель ушла, и Юля накрыла его руку своей ладошкой.

– Не плачь, Ваня, – еле слышно вымолвила она. Но у нее самой в глазах стояли слезы.

Ваня не проронил ни слезинки.

– Она сказала неправду. Я знаю. Мама Линда не приехала, ну и пусть. Значит, приедет другая мама.

20
Июль 1998 года
Одна из нас

Слушания в суде были отложены, и Сэре предстояло объяснить Ване, почему Флетчеры предали его. Шагая к дому ребенка, она мысленно перебирала всех взрослых, которые предали мальчика за его короткую жизнь: несчастная мать, которая родила его до срока и оказалась слишком слабой, чтобы противостоять жестокому и несправедливому приговору, вынесенному советскими врачами; заместительница Адели, единолично решившая, что он не годится для усыновления; Адель, не сумевшая ее переубедить и отстоять Ваню перед комиссией; директор психушки в Филимонках, не давший ему ни единого шанса; “доктор-психопат” из больницы № 58, никого не пускавший к нему после операции; наконец, Линда, которая в тот майский день, когда он, нарядно одетый, долго сидел у дверей и безуспешно ждал ее, так и не пришла. Сэра чувствовала, что они с Аланом тоже приложили руку к этому черному делу. Они подружились с Ваней и ввели в его жизнь Флетчеров, помогали им с процессом усыновления и закрывали глаза на то, что те не очень подходят на роль приемных родителей. Они бездумно приобщили Ваню к радостям домашней жизни, которые он воспринял с восторгом. Получается, его поманили домом и бросили. Видно, ему уже никогда не вырваться за стены государственных приютов.

Накануне Сэра долго разговаривала с американкой Мэри, чтобы подготовиться к встрече с Ваней. Мэри посоветовала ей не создавать у Вани впечатление, будто Флетчеры отвернулись от него, – лучше что-нибудь соврать.

Как ни странно, подъехав к детскому дому, Сэра застала Ваню сидящим на скамейке. Кто-то пожалел его и вывел на свежий воздух. Однако Ваня был один.

Сэра села рядом, собираясь произнести заготовленную заранее речь. И как всегда, Ваня сразу перешел к сути:

– Сэра, сегодня день суда. Они не приехали.

– Знаю. Мне очень жаль.

Ваня смотрел на Сэру в ожидании объяснений.

– Понимаешь, внучка Линды сломала ногу…

– Где ее внучка?

– В больнице. В Англии. Поэтому Линда и не приехала.

– Но Линда ведь не сломала ногу? – мгновенно отреагировал Ваня.

– Понимаешь, Ваня, ей не с кем оставить собаку. Да и Филипа бросить она не могла… – Сэра замолчала. Ясно было, что Ваню ей не провести. – Ваня, я очень на нее разозлилась. Думаю, она поступила ужасно.

– Не надо, Сэра. Линда не плохая. Она хорошая, добрая.

В этот день Ваня испытал самое жестокое в своей жизни разочарование. Сэре не верилось, что он может быть таким великодушным. Ведь он знал, теперь ему одна дорога – в интернат.

Назавтра Сэра снова приехала в дом ребенка. Надо было выяснить, что после предательства Флетчеров сохранилось от тех отношений, которые она старательно выстраивала долгих четыре года.

“Для этой миссии мне требовалась поддержка, поэтому я взяла с собой Алана и купила торт “Прага”. Мне надо было как-то убедить Адель не отсылать Ваню в интернат, пока Мария не оформит необходимые документы, пока он не обретет официальный статус подопечного ее проекта и, самое главное, пока она не найдет для него патронатную семью.

Я почти ждала, что Адель встретит меня на крыльце, закрывая собой вход в дом ребенка, и прогонит меня прочь. Наверное, она рассуждала так: вот, я протянула Ване руку помощи, а женщина, назвавшаяся его мамой, не только его обманула, но и меня подвела под монастырь. Мы пошли к ней в кабинет, где уже столько раз беседовали с глазу на глаз.

Как всегда, я придерживалась привычной тактики: говорить не закрывая рта. Я понимала, что это унизительно, словно я перед ней на коленях ползала. Я за все просила прощения: за то, что привезла англичанку Линду, за то, что та все испортила, за то, что мы проявили излишнюю доверчивость. Воздавала дань ее заботе о Ване, превозносила ее прозорливость – как же, ведь она разглядела его способности, хотя все остальные считали его имбецилом. Алан от такого лицемерия утратил дар речи.

Да и Адель была потрясена. Она привыкла совсем к другому. К тому, что иностранцы приезжают в дорогих автомобилях и сыплют подарками направо и налево. Какими бы добрыми и разумными ни были их намерения, в ее глазах все они были богачами, представителями своего рода высшей касты. А тут вдруг – такое самоуничижение. И ее душа растаяла. Мы съели торт, выпили чай, и я объяснила, что у Вани появился шанс стать участником проекта, организованного Марией – серьезным ученым и к тому же человеком верующим. Конечно, проект пока делает только первые шаги, но пусть это не беспокоит Адель. Разумеется, я умолчала о том, что проект частично финансируется из-за рубежа и строится на принципах, разработанных в Англии. Зато подчеркнула, что он известен под “советским” названием “Детский дом № 19” и пользуется поддержкой мэра Москвы.

Главное для нас, говорила я, не допустить, чтобы Ваню отправили в интернат. Как только мальчик переступит порог этого заведения, департамент образования вычеркнет его имя из списка участников проекта. И я снова запела дифирамбы Адели: она уже проявила завидную стойкость, а теперь ей всего-то и надо, что продержать Ваню в доме ребенка несколько лишних недель. Ну, и еще подписать пару бумаг, извиняющимся тоном добавила я.

К концу чаепития я уже твердо знала, что она на нашей стороне. Прощаясь, Адель сказала: “Благослови вас Господь”, и мы восприняли эти слова как добрый знак”.

По прошествии десяти лет, оглядываясь назад. Сэре сама поражается, что она осмелилась взвалить на себя такую ответственность за судьбу Вани. "Не раз и не два меня так и подмывало сунуть Адели под нос письмо, в котором она просила меня вызволить Ваню из интерната. “Адель, – хотелось мне напомнить ей, – ведь это вы не уберегли тогда Ваню. Вика с Аланом вытащили его из психушки. Возьмите же на себя ответственность за его будущее хотя бы теперь". Само собой разумеется, я не сказала ей ничего подобного. Я ходила вокруг нее на мягких лапках, старательно скрывая свои чувства. Выдай я ей, что на самом деле думаю о ее роли, она погнала бы меня вон поганой метлой, и тогда уж точно Ваня остался бы один на один со своей страшной судьбой”.

Сэра с Аланом отправились в шестую группу, чтобы вывести Ваню на прогулку. Стоял жаркий июльский день. Ване вообще нравилось мужское внимание, и, пока Алан вел его к горке и подбадривал, приглашая вскарабкаться по лесенке, мальчик громко выражал свой восторг. Снизу Ваня казался нам выше и крепче. Склонив голову набок, он внимательно осматривал незнакомый мир, раскинувшийся за воротами.

– Дядя Саша! – командирским тоном крикнул он одному из охранников, читавшему на крыльце газету. – Машина едет. Открывайте скорее ворота!

Охранник сложил газету и отправился открывать ворота.

Забравшись на вершину – пусть всего лишь детской горки, – Ваня словно вырвался из замкнутого мира дома ребенка с унылой жизнью его обитателей.

Он глядел поверх высоких стен. Он стоял в самом центре новой Москвы. Он слышал шум и грохот, но теперь знал, что эти оглушительные звуки доносятся со строек – действительно, по три стороны от дома ребенка спешно возводились красивые жилые дома.

– Держись крепче, – крикнул Алан. – Не отпускай руки!

– Вот так? – Ваня оторвал руку от железного прута и вытянул ее перед собой. Хмыкнул и сделал вид, что собирается шагнуть вперед.

В эту секунду Сэра и Алан поняли, что Ваня уверенно идет к свободе. Две недели нормальной жизни сделали свое дело. Наблюдение за озорницей Кэтрин подтолкнуло его к новой модели поведения.

За четыре года, минувшие со дня первого знакомства Сэры с домом ребенка, здесь произошло немало перемен. В песочнице – обычно пустой, если не считать веток, палой листвы да кошачьего помета, – теперь пирамидой высился песок – это грузовик вывалил в нее весь свой груз. Фасад здания, и без того облупившийся, окончательно портили кучи угля, просыпавшегося из ящиков, где хранился запас топлива на зиму. В городе давным-давно никто не пользовался углем, но царство Адели как будто застряло в прошлом веке. Сэра вспомнила, как поразил ее вид Адели при их первой встрече – главврач дома ребенка, вся в саже после инспекции древнего котла, больше походила на уборщицу.

Размышления Сэры прервал громкий требовательный голос:

– А кровать мне в Англии уже поставили?

– Ваня, давай поговорим об этом потом.

Сэра не знала, что еще ему ответить. Ваня не повторил вопроса – наверное, понял, что спрашивать бесполезно.

– Смотрите, как я прыгаю! – крикнул он и неуклюже скатился с горки. При попытке встать его нога застряла между перекладинами, неестественно согнувшись. – Эй, смотрите! А у меня хвост вырос!

И правда, нога лежала под углом, напоминая свисающий собачий хвост.

Сэра высвободила его ногу, и тут он в очередной раз удивил их:

– А Нелли где? Она меня ждет?

После исчезновения Линды Сэра и Алан боялись Ваниных вопросов. Стараясь забыть о Линде, Ваня переключил внимание на них. Не требовалось особой прозорливости, чтобы догадаться: мальчику очень хочется снова побывать у них дома. Да, они вели себя с предельной осторожностью, избегая малейших намеков на то, что могут стать его приемными родителями, но ребенок есть ребенок. Между тем жизнь зарубежного корреспондента далека от стабильности. Мотаться по свету и с двумя детьми – не сахар, что уж говорить о третьем, тем более таком, с которым жизнь и без того обошлась неласково и которому в первую очередь требовался уютный и надежный дом.

Спросив у охранника разрешение, Алан повел Ваню за ворота, к машине.

– Помнишь, ты возила меня к психологу? – вдруг спросил Ваня Сэру.

– Конечно, помню.

– Знаешь, я потом долго плакал.

Нетрудно было догадаться, к чему клонит Ваня. Мальчик, еще не так давно себя не помнивший от счастья, если кто-нибудь соглашался перекинуться с ним парой слов, теперь пытался – по-детски неумело – манипулировать взрослыми. В машине он попросил Алана развернуться, чтобы не видеть здания дома ребенка, который теперь воспринимал как тюрьму.

Минут десять, сидя на коленях у Алана на водительском месте и делая вид, что крутит руль, Ваня предавался чистой радости. Он включил радио и между прочим заметил:

– По-английски поют… – И тут же, без перехода: – А чья это машина?

– Моя и Сэры.

– Значит, наша, – сделал вывод Ваня. В первый раз он произнес это слово – “наша”. У него никогда не было ничего своего. Он не ощущал своей причастности ни к одному, даже самому узкому кругу людей, включая персонал и питомцев дома ребенка. И вот теперь стало очевидно, что в лице Алана и Сэры он выбрал себе семью, рассматривая редакцию “Дейли телеграф” как ее естественное продолжение. И случилось это как раз тогда, когда им пришло время навсегда покидать Москву.

– Машину вы тоже бросаете? – продолжал Ваня бомбардировать Алана вопросами.

В своих детских мечтах он уже видел припаркованный возле дома ребенка автомобиль, оставленный в полное его распоряжение.

Алан сказал, что приедет другой корреспондент, и это будет его машина.

– А квартиру запрете?

– Нет, в ней будет жить новый корреспондент.

– Значит, вы никогда не вернетесь? – шепотом спросил Ваня.

– Вернемся, но, наверно, нескоро.

В окошко постучал охранник. Он принес футляр от фотоаппарата, забытый во дворе. Ване было пора идти на обед, после которого детей укладывали спать. На крыльце он остановился, словно ему отказали ноги.

И вдруг он спохватился: а где же молоток и гвозди, с которыми он играл на горке? Он хотел попросить Сэру не забирать их. пообещав, что спрячет в укромном месте. Похоже, Ваня решил, что видится со своими взрослыми друзьями в последний раз.

– Молоток и гвозди у меня, – ответила Сэра. – Я убрала их в сумку. Завтра опять привезу.

Ваня на глазах расцвел и несколько раз повторил: “Завтра”. Но тут же испугался:

– А Адель тебя пустит?

Куда исчез дерзкий мальчишка, который вел себя как хозяин своей судьбы? Перед Сэрой снова стоял несчастный ребенок, понимавший, что целиком зависит от милостей капризной старухи, уже поставившей крест на жизни нескольких его друзей.

Они шли мимо кухни, и Ваня, улучив возможность отдалить возвращение в шестую группу, завел с поварихой долгий разговор, выясняя, почему она носит фартук – которого он прежде никогда не видел, – а не белый халат. Потом он начал выпытывать, в каком шкафчике она хранит свои вещи. И напоследок настоял, чтобы Алан помог ему вымыть руки горячей водой, после чего понуро побрел в группу трехлеток – есть суп и спать.

Сэра сдержала обещание. Назавтра она опять приехала в дом ребенка, прихватив с собой Кэтрин, и привезла Ване молоток и гвозди, а также разноцветные фигурки и доску, к которой он мог их прибивать. Кроме этого, она взяла с собой видеокамеру. Ей хотелось заснять, как Ваня ходит, чтобы потом было что показать его предполагаемым приемным родителям, которых пока не было и в помине.

Ваня и Юля сидели в группе одни. Остальные дети играли во дворе под присмотром Галины – воспитательницы, которую Ваня недолюбливал, считая придирчивой и злопамятной. Доска была только одна, так что Ваня с Юлей пользовались ею по очереди. Ему очень нравилось учить девочку работать молотком.

Вскоре все свободное место на доске было занято прибитыми фигурками.

– Ничего, у нас дома есть еще одна, – сказал Ваня Юле и повернулся к Сэре: – Помнишь, когда у меня была мама, мы играли дома? У нас там всяких гвоздей навалом.

Десять лет спустя, просматривая видео, Сэра поразилась двум вещам. Всего за одну ночь Ваня без чьей-либо подсказки каким-то непостижимым образом смирился с предательством Флетчеров и оставил их в прошлой жизни. “Он пользовался словами “наш, наши” очень тонко, – вспоминает Сэра, – причиняя мне невыносимую боль. “Наше” могло относиться только к моей квартире или машине, но ни в коем случае не к дому ребенка. “Наши” гвозди находились у меня дома и, оказавшись в доме ребенка, мгновенно утрачивали свою волшебную притягательность и превращались в обыкновенные гвозди.

Но ведь я предупредила его, что в квартире будут жить другие люди. За короткое время он потерял маму и вот-вот должен был потерять вторую семью и квартиру, ненадолго ставшую ему домом. Я понимала, что обрекла его на танталовы муки – позволила краешком глаза взглянуть на землю обетованную, которую у него тут же отняли, не дав толком на ней освоиться. Думаю, любой другой ребенок после такой травмы сломался бы. Любой, но только не Ваня. Поразительно, но он сохранил в душе уверенность, что в конце концов все как-нибудь наладится.

Мне очень тяжело пересматривать эту пленку. Особенно одну сцену. Я в любом суде могла бы поклясться, что разговора, запечатленного на ней, на самом деле не было. Но даже если он стерся из моей памяти, беспристрастная пленка его сохранила”.

Сэра: Скоро мы уезжаем в Иерусалим.

В а н я: С кем?

С э р а: С Кэтрин и Аланом.

В а н я: А еще с кем?

Сэра: Еще с Уильямом, моим сыном.

Ваня (шепотом): И со мной?

“Что я на это ответила, не знаю. В записи лакуна. Только сморщенное Ванино лицо – лицо ребенка, просящего о невозможном. Почему я нажала на “стоп”? Хотела убедить себя, что ничего такого не было? Как иначе я смогла бы жить дальше? Потом запись продолжилась. Наверное, я переменила тему”.

– А в какой стране ты живешь?

На пленке сохранился и еще более неприятный эпизод. Сэра всегда гордилась тем, что понимает все тонкости русского разговорного языка. Но в тот день ей стало ясно, что она заблуждается. Ее ошибка дорого стоила Ване – сама того не желая, она нанесла ему ужасный, болезненный удар. Переезд в другую страну захватил Ванино воображение. Он, у которого не было ничего своего, восхищался тем, как много всего у Кэтрин. Видимо, в его сознании обладание вещами каким-то загадочным образом связывалось с возможностью последовать в другую часть света.

– А Катя собрала свои игрушки?

– Да. Все ее игрушки уже на пути в Иерусалим.

– Кто их увез?

– Сначала они поехали на грузовике, потом поплывут по морю на пароходе, а потом, наверное, опять поедут на грузовике.

Некоторое время Ваня обдумывал услышанное, а потом задал один из своих неожиданных вопросов:

– А гвозди ты тоже увезешь?

Сэра решила, что Ваня спрашивает об игрушках, которые она привозила ему в дом ребенка и которые каждый раз исчезали без следа, стоило ей выйти за порог.

– Мне кажется, их тоже лучше увезти, а то опять потеряются, – не подумав, ответила она.

“Только просматривая пленку, я поняла, что он совсем не то имел в виду. Он спрашивал, увезем ли мы в Иерусалим свои гвозди. Мне бы сразу догадаться! Я могла бы сказать, что оставлю их для него у Вики. Но тогда я была как глухая. И даже не почувствовала, что, лишая его маленьких блестящих латунных гвоздиков, отбираю у него то, что после потери мамы, второй семьи, машины и квартиры, оставалось для него самой великой драгоценностью, напоминанием о том времени, когда он был одним из нас”.

Ваня промолчал, но на пленке видно, что он разом утратил весь свой апломб. Ты – собственность государственного приюта, словно напомнила ему Сэра. Он сразу заволновался. Галина будет ругаться, что к нему опять приходили посетители. Действительно, сотрудники дома ребенка не одобряли наплыва визитеров к Ване: это мешало спокойному течению жизни в шестой группе.

У Сэры была с собой шоколадка “Милки уэй", и Кэтрин разделила ее между Ваней и Юлей. Ваня ел ее, не снимая обертки.

– Ничего, если я испачкаюсь? – испуганно проговорил он.

Определенно подобное “преступление" могло стоить ему больших неприятностей.

Потом Ване захотелось пойти посидеть в машине. Впрочем, этому мешали два обстоятельства. Первым была сварливая Галина. Вторым – Ванино нежелание бросать в одиночестве Юлю.